Раф с шоколадом и больше двух тысяч по прямой

Петя молчит, смотрит вниз по лестничному проему, Женя рядом качает в руках кофейный стаканчик. — Высокофункциональная… Депрессия? — переспрашивает Петя. В общем и целом, честно говоря, никогда о таком он не слышал, но сложить два знакомых слова в новое значение и понять его смысл он все еще может. — Ага. Ну, это не прям такой уж официальный диагноз, но понятие используется для описания случаев, человек в таком состоянии может функционировать как обычно в повседневной жизни, но испытывает при этом на себе признаки депрессии. Это если совсем грубо и топорно объяснять, не хочу вдаваться сейчас в медицинские термины, если честно, суть не в них. Женя замолкает на пару минут, смотрит в том же направлении, что и Петя. Он задумчиво трет крышечку стакана, и Петя дает ему время собраться, очевидно, что признаний у Жени за сегодняшний — и без того эмоциональный день — хватает с лихвой. — Все началось после Панина, — наконец тихо начинает Женя. — Я вошел в какую-то офигенную форму, даже зашел на шесть четверных, да, не то чтобы оно тогда получилось, я остался третьим… — он сбивается и губу кусает. — Сука, тогда это проклятие третьего места и началось. Клянусь, я начал ненавидеть бронзу, — он усмехается будто сам себе и продолжает смотреть вперед. Петя не торопит, не переспрашивает ничего, понимая, что сбить Женю сейчас — это не лучшая идея. Он сейчас словно не с ним, он сейчас — там, теперь уже далекой осенью 2024 года. Он там и сейчас снова переживает ту боль, с которой боролся тогда. — Естественно, тогда я не придал этому особого значения, да, расстроился слегка, что меня и Глеб обошел, и щегол какой-то мелкий, только вышедший из юниоров… О, про него тут, конечно, отдельная песня, пиздец, Коленька оказался втянут во все это так внезапно и не по своей воле, что вообще… Но ладно, до истории с Колей мы еще дойдем, — Женя делает еще один глоток, и на этом его кофе, кажется, заканчивается. Петя услужливо предлагает свой. Женя отпивает его капучино и чуть морщится. — А что, не тоже самое взял? — он щурит один глаз и улыбается, а Петя понимает, что пропадает с каждой секундой все сильнее. — А то мне тоже рассказывали, что Петр Олегович внезапно изменил своим вкусовым привычкам. — У одного Николая, мне кажется, очень длинный язык, — Петя тоже улыбается. Ну, конечно. Он еще тогда предположил, что Коля всенепременно передаст нужную информацию про кофе всем, кому про это нужно было знать. — Не боится ли он, что его когда-нибудь укоротят? — Но-но, я попрошу, Николашеньку не трогать, и язык его тоже! — Женя со смехом палец вверх поднимает, но потом снова взгляд вниз переводит. — Итак, Панина и третье место. Казалось бы, ну, нормальный рабочий результат, тут надо подкрутить, там надо подправить, и можно смело на этапы заявляться. Но потом я что-то где-то подцепил, и меня ебнула лихорадка. Очень жесткая, на самом деле, в какой-то момент я просто лежал и думал, что доживаю свои последние часы, температура какая-то запредельная, меня полощет, дышать вообще невозможно. Не помню, как звонил маме, просил приехать. У меня дня три вообще из жизни выпали, если честно. Да, историю с лихорадкой Петя помнил, в каком-то из интервью тогда Женя рассказывал, что она сбила ему подготовку к этапу очень сильно. — И приходил в себя я сложно, чет недели полторы на льду не появлялся, а когда дополз, понял — пиздец подкрался незаметно. У меня до этапа чуть ли не дни считанные, а у меня, сука, разобрано все, что может быть разобрано, ни один четверной не собирается, а я сам спустя три секунды пребывания на льду хочу завернуться в саван и ползти на кладбище. Мишины в ахуе, я в ахуе. Думали с этапа даже первого сниматься, но потом вроде как чего-то восстановили, флип вон напрыгали… Блять, флип меня по сезону не подвел ни разу, ни разу вообще, мне кажется, только благодаря ему я в тройках и болтался. — У тебя шикарный флип, — говорит Петя, когда Женя делает паузу, чтобы вдохнуть побольше воздуха. — Очень красивый. Всегда любовался. — Ой ли, любовался он, — Женя пихает его под бок и посмеивается. — Не надо мне тут льстить, Петр Олегович, не надо. Они замолкают на пару минут, а Женя таки забирает у Пети стаканчик с его кофе. Фу, не фу, но ему будто бы так комфортнее, держаться за что-то приземленное. Стакан с кофе очень даже подходит. — Итак, первый этап я вывез с какой-то небесной силой, иначе это никак не объяснишь. Но я выходил и задыхался, что с тренировки, что с проката, мы тогда достаточно сильно снизили нагрузки, чтобы я просто там на льду Магнитогорска не помер. Но ладно, забрали вторую бронзу подряд, и дальше все немножечко выправилось. Подготовка шла нормально относительно, но слабость все еще оставалась, это не могло не бесить, если честно, — признается Женя. — Но этап в Москве я выиграл. Да, опять же намазал, но выиграл, и это было похоже на глоток свежего воздуха. А потом я в внезапно подумал — это не я побеждаю, это другие проигрывают. — Женя! — моментально возмутился Петя. — Да что Женя? — тот жмет плечом. — Ладно, не всегда, конечно, и у нас вид строится так, что побеждает тот, кто упал меньше, конечно. Но ладно, неважно, просто запомни эту мысль, мы к ней в скором времени еще вернемся. Пете хочется начать его разубеждать, потому что — ну что это за мысли такие? Если так думать, то каждый из них может рано или поздно к подобному выводу прийти, это же глупость несусветная. Как может Женя, такой отличный фигурист, такой артистичный, яркий, думать так? Хочется что-то сказать, но Петя молчит — во-первых, перебивать и сбивать с мысли все еще не хочется, во-вторых, такие заверения нужны были тому Жене два года назад, а уж точно не этому, который по сезону их своей шестиквадкой размазал в пух и прах. Он уверен, теперь-то уж точно Женя не может сказать, что побеждает он только потому, что другие проигрывают. — Итак, казалось бы, золотая медаль должна придать некой уверенности по сезону, но у меня образовался некий синдром самозванца что ли. Глупо это было в какой-то мере, конечно, я сейчас это понимаю, но тогда тревожило это меня знатно. А потом снова случилась лихорадка. В конце ноября я опять провалялся несколько дней, свято уверенный, что помру ну если не прям сейчас, то через минут пять так точно. И все сначала — я выхожу на лед, задыхаюсь, и прыжки надо собирать заново. Опустим момент форсирования восстановления, когда Мишин меня буквально как котенка за шкирку вытягивал со льда, а я потом еще с час просто лежал в раздевалке, потому что пошевелиться не мог, суть не в этом. — Блять, пиздец, — выдыхает Петя. — О, идеальное описание мыслей, примерно так я думал постоянно. Итак, к чемпионату России я имел подорванное двумя серьезными лихорадками здоровье, появившуюся жуткую тревожность, которая возникла из-за того, что я не мог тренироваться в полную меру и главной задачей было не умереть, а не делать что-то новое. На фоне этого спать у меня тоже получалось с трудом, потому что я закрывал глаза, у меня начиналась какая-то лютая долбежка в мозг. Моим мозгом причем же. В общем, наборчик охуенный, врагу не пожелаешь. Петя согласно кивает. Набор в разгаре сезона действительно выглядит максимально отвратительно. И ведь он помнит те события перед стартом турнира в Омске, Женя совершенно не выглядел, как человек, которого что-то беспокоит или тревожит. Петя иногда выцеплял его взглядом в толпе, и ему казалось — теперь уже обманчиво, он понимает, что с ним все в порядке. Он веселился на жеребьевке, улыбался. А выходит… Выходит то, что выходит. Петя не знает, кому из великих умов принадлежала мысль, согласно которой человек, смеющийся громче всех на публике, сильнее всех плачет в одиночестве, но она сюда подходила идеально. — Мне кажется, мой слом произошел именно тогда. До чемпионата России еще можно было все исправить, выправить — и здоровье бы наладилось, вернулись бы обычные и привычные нагрузки, мысли бы ушли, — тем временем продолжает Женя. — Но на чемпионате России случилось то, что случилось. Короткая программа, срыв каскада, и я девятый. Признаюсь честно, я не сразу осознал, что произошло, мне потребовалось несколько часов. А потом… Женя выдыхает и сжимает стаканчик так, что с того соскакивает крышка. Пластик ударяется о холод лестницы, крышечка скачет по ступенькам вниз, но никто из них за ней даже не дергается. — А потом я осознал. Лежал вечером в номере, смотрел на отрыв и осознавал, что… Это не просто пиздец, это какое-то мое личное дно — чтоб после всего оказаться на девятом месте с сорванным каскадом… Блять, как же я тогда себя возненавидел. Не спал почти всю ночь, а на следующий день бахнула новость о допуске. И если до этого я просто варился в котле мыслей, что мне не то что тройка, мне даже пятерка этого нацчемпа не светит, то в тот момент я осознал, что проебал все. Абсолютно все. Он жмурится на несколько секунд. Петя не может удержаться — ласково касается пальцами его запястья, гладит осторожно, а Женя внезапно голову кладет на его плечо, выдыхая сорвано, словно стараясь не заплакать. — Тише, эй, Жень, — Петя щекой к макушке притирается. — Может, если так тяжело, то не надо? Сегодня и так было много всего, если тебе тяжело, зачем… — Надо, — отрицательно пытается мотнуть головой Женя. — Может, даже для самого себя надо. Проговорить это сейчас вслух. Но он снова берет паузу. Молчит, не убирая голову с плеча, а Петя продолжает щекой к макушке прижиматься. И может быть, это можно было бы даже назвать уютным моментом, если бы не тот диалог, который они вели. Точнее, это был больше монолог, Петя только иногда рот открывал. Петя не знает, сколько прошло времени. — Ладно, продолжаем, — говорит Женя, голову поднимая. — И я не помню момент, когда меня накрыло, не помню, как шел к Мишину, осознал себя только в моменте истерики в стиле — да простит она меня — Саши на Олимпиаде. Кажется, там даже были слова похожие, что-то по типу того, что никогда на этот ваш ебучий лед больше не выйду, хватит с меня, я больше не могу, я ни на что не способен. Спасибо, что хоть про золотую медаль не орал. Наверно, но тут я уже точно не помню, если честно. И все по кругу буквально. Сказать, что Мишин тогда охуел, это не сказать ничего, я охуел от ситуации не меньше, но меня буквально разрывало изнутри, я рыдал взахлеб и просто не мог остановиться. Честно, я не помню даже, сколько это продолжалось, и Алексей Николаевич даже в какой-то момент перестал что-то пытаться мне говорить, просто сидел рядом и по спине гладил. Женя прерывается и голову запрокидывает, промагирвается быстро, и у Пети от вида крохотной слезинки, бегущей по щеке, сжимается сердце. Он бережно подушечной большого пальца ее стирает, но ничего не говорит. — Размотало меня тогда знатно, конечно. Мы после этого, после того, как он в меня два стакана валерьянки влил, разговаривали, он меня убеждал, что все в порядке, что спады бывают у всех, что хоронить себя в 21 год — это вообще последнее дело, что я много от себя хочу после двух серьезных болезней. И слова все правильные были, и будь я в более адекватном состоянии, я бы мыслил точно также, но… Но адекватного на тот момент во мне осталось мало. Точнее, я бы сказал, что адекватного во мне на тот момент не осталось совершенно. Я словно уже себе не принадлежал. Это сложно было назвать дерреализацией, но так хуево мне, кажется, не было никогда. Он снова замолкает, смотрит вниз по лестнице, а потом переводит взгляд на Петю. — Я стал третьим. Помнишь ту мысль, которую я сказал тебе запомнить? — Не ты выигрываешь, а другие проигрывают. Но, Женя, это… — он покорно замолкает, когда Женин палец прижимается к его губам. — Прекрати со мной спорить, ну, — говорит он, и в голосе нет никакой агрессии, только легкая улыбка. — Итак, признаться честно, я вообще не хотел выходить. Не видел в этом никакого смысла, если честно, ну, что я со своего девятого места могу сделать? Даже к Мишину с утра пришел, мол, зачем мучаться, давайте снимемся к черту. Он, конечно, навтылял мне за эту мысль и сниматься запретил, неважно, какое место, мол, будет, иди и реабилитируйся перед самим собой за ошибку в короткой. И я пошел. Ни на что не рассчитывая, ничего не ожидая… Ты знаешь, возможно, это помогло. Я перед прокатом встал перед зеркалом и сказал: ты ничего не теряешь, ты уже все потерял. И это помогло. Женя с легкой улыбкой головой качает, будто бы сам себя не веря. А Петя внезапно думает, что вот этот момент с «тебе нечего терять» очень сильно помог ему в том сезоне на финале Гран-при. Он понимал тогда — терять нечего, Олимпиада ему вряд ли светит, и хотелось просто выйти и откатать так, как он может на самом деле. И это сработало — неважно, были ли там тактика и стратегия, главное, что в итоге именно он отправился покорять Милан. — Я смотрел, — признается Петя. — Это было очень мощно. Серьезно, безумно крутой прокат вышел. — Да, наверно, это та малая часть прокатов, к которой у меня не было никаких претензий. В тот момент я действительно сделал все, что мог, меня трясло еще несколько часов после. Даже самочувствие на второй план отошло, хотя меня накрыло, когда я вернулся в номер. И казалось бы, все могло наладиться — и бронзовая медаль, и пиздатое выступление на гала, я этим правда горжусь. Но… Эйфория схлынула быстро, и на ее место пришла та мысль. Передо мной было восемь человек, и мне просто-напросто повезло, что только двое из них превзошли меня по баллам. Просто повезло. Лучше мог стать любой из вас. Петя думает, что в этот раз, отчасти, в словах Жени зерно правды есть. Да, действительно, тогда лажать они пошли мощно — что он сам, что Марк, который лидировал после первого соревновательного дня, что остальные. Но так можно сказать про каждого из них. Про абсолютно каждого! — Тебе не кажется, что здесь очень хорошо подходит мысль, что победителей не судят? — спрашивает он. — Вероника Анатольевна однажды сказала мне, что соревнуемся мы в первую очередь сами с собой, со своими нервами и способностями выкатать все заявленное чисто и уверенно, а уже потом с остальными фигуристами. — Вероника Анатольевна — умная женщина, — кивает Женя. — И это правильная мысль. Если говорить грубо — вы проиграли своим мозгам, а выиграл я именно из-за этого. Сути моей мысли ее мысль не меняет. И я варился в этом достаточно долго, несколько недель, и оно меня буквально сжирало. Я окончательно перестал нормально спать, у меня все чаще и чаще стали возникать рассуждения о том, что будет, если бросить все это сейчас, просто уйти в медицину? Мне кажется, ни одной светлой мысли в моей голове тогда не проскальзывало, все угнетало, тянуло на какое-то дно, я боролся с собой каждое утро — просто, чтобы встать и начать заниматься привычными рутинными вещами. Клянусь, я сейчас уже и не помню, на какой силе воле умудрялся ездить на тренировки. А потом случился срыв номер два, который буквально разделил мою жизнь на «до» и «после». Он снова молчит несколько минут. Петя молчит вместе с ним, понимая, что сейчас лучшая тактика — это просто быть молчаливым слушателем. — Слушай, Петь, а сходи за шоколадкой, а? И кофеечком. Пожалуйста. — Как обычно? — интересуется Петя, даже не спрашивая, чем вызвана такая просьба. Ему кажется, что вот именно сейчас они подходят к самой сложной части Жениной истории. — Как обычно, — подтверждает Женя. Петя это «как обычно» помнит прекрасно, в конце концов, сколько раз он притаскивал Жене его любимые шоколадки после тренировок. Кажется, они у Пети были распиханы везде, чтобы в какой-нибудь рандомный момент достать сладость и порадовать любимого человека. И судьба ему благоволит в этот раз, потому что в том самом отельном баре есть эти шоколадки. Собственно, почему бы им не быть — история с ними началась именно тут, когда на следующее утро после всех эмоционально-романтических разборок Женя совершенно по-детски порадовался, что этот шоколад можно купить тут. Он порадовался, а Петя запомнил. — Тебе повезло, были две последние, — говорит он возвращаясь и вручая Жене лакомство с кофе. Тот улыбается ярко, а Петя получает благодарственный короткий поцелуй в щеку, от которого становится горячо. Слишком горячо для того монолога, который они вели. — Ну просто лучший, — говорит он, блаженно жмурясь, когда отпивает раф. — Итак, о чем я? Ах да, значит, жизнь на «до» и «после». Итак, варился я во всем этом дерьме, понятия не имея, как выплыть, а тут наступает чемпионат по прыжкам. И снова в ту же мысль — а может, сняться? и ну его нахер, этот ваш чемпионат России по прыжкам. Мишин объяснить просит, мол, давай ты мне выкладывай начистоту причины, а я тебя снимаю, я же не могу тебя снять просто потому, что ты не хочешь? А я стою перед ним, как вытащенная из воды рыба ртом воздух хватаю и сказать ничего дельного не могу, потому что у меня никакого оформления мыслей в мозгу. Просто ни единого. Это приводит к легкому психу, когда я такой «ай, ладно, выступлю!». Возможно, тогда стоило соврать. Не знаю, сказать что угодно, хоть какую причину придумать, но не катать. Но тут сыграла моя тоже какая-то упертость, чисто, выйду и все… Если ты сейчас заметил противотечение, то все нормально, меня тогда часто кидало из крайности в крайность. Он прерывается на то, чтобы развернуть шоколадку, и делится несколькими кусочками с Петей. Ему не особо хочется сладкое, но не принять сейчас будет действительно большой ошибкой. По крайней мере, в мозгу Пети оно выглядит именно так. — Я выхожу и становлюсь четвертым. Казалось бы, тут можно было подумать чисто с оптимистической точки зрения, скольких людей я обошел, но я думал только о том, что я не в тройке. Единственное соревнование в сезоне, где я не в тройке, но суть не в этом. Я стою на этом помостике, когда объявляют места, и чувствую, как внутри… Я не назову это яростью, болью, никак не назову, если честно. Я до сих пор не могу дать характеристику этому, что-то истеричное, которое раздувалось внутри меня, как огромный воздушный шарик, чтобы в итоге лопнуть и сжечь меня изнутри ко всем чертям. Я после этого дня закатил Мишину еще одну истерику — описывать не буду, там все по канонам первой. Только в этот раз все кончилось совсем не так — он после того, как я успокоился, сказал только одно: откатываешь завтра командник, и идем к врачу. Петя пытается представить, насколько сильно со всей этой ситуации охуевал Мишин. Его лучший спортсмен, стабильный, спокойный, внезапно за один месяц дважды выдал, что он больше никогда не выйдет на лед. Было понятно, что происходило что-то не то, потому что это не было похоже на совершенно спокойного Женю, который на жизнь и ее удары реагировал совершенно не так. — И вы пошли к врачу? — спрашивает Петя, когда молчание вновь слегка затягивается. — Ага. Ну, это круто сказано — мы! Я пошел к врачу, какой-то знакомый там Мишиных, а он смотрит на меня, слушает мой рассказ, выписывает парочку анализов. Их делают экспрессом, как якобы особому пациенту, и в тот же день у меня еще один прием. Какие-то тесты, туда-сюда… Про написанные в карте диагнозы опять же говорить не буду, суть в том, что выписывают мне восхитительные таблеточки. Никогда не читал побочные эффекты антидепрессантов? — Как-то надобности не было, — честно признается он. — Занимательное чтиво, гораздо занимательнее вообще всего, что можно придумать. Знаешь, что там в побочках? Суицидальные мысли. Я это, конечно, знал, мы проходили все это в универе, но точно не был готов прочувствовать все это на себе. В общем, суть в том, что препарату нужно время подействовать, а за это время ебашить лично меня начало еще хуже. Он глубоко вздыхает и пьет несколько минут кофе, делая маленькие глоточки. Петя снова пытается прикинуть временные рамки — выходит, и чемпионат Санкт-Петербурга, и тот самый проклятый ФГП, и даже Байкал наверно… И ни разу Петя бы не подумал, что с Женей что-то не так. Что Жене плохо, что он с чем-то борется — нет. Это был обычный Женя. — Серьезные побочки? Женя дергает плечом и морщится, будто вспоминать это совершенно неприятно. Наверно, «будто» тут было лишним. — Да. Ко всему прочему добавилось то, что я совершенно не мог есть, меня постоянно тошнило, мои собственные симптомы усилились… Постоянно болела голова, я не мог спать. Эта штука работает пиздецово, конечно. Помогать начнет, но до этого периода тебе еще просто надо дожить и не выпилиться. По возможности, так сказать, — задумчиво бормочет он, что-то вспоминая. Но вслух он эти воспоминания не озвучивает явно, тут же головой встряхивая. — А теперь на арену всех действий выходит Коля. Знаешь, как мы с ним заобщались? — Понятия не имею, — отрицательно мотает головой Петя. — Для меня это каким-то шоком было выяснить, что вы стали дружить достаточно близко для того, чтобы он знал, где ты и что с тобой. — Я мог бы сказать спасибо Лизке, но на деле она тут совершенно не при чем. Итак, чемпионат Санкт-Петербурга, я приезжаю, чтобы откатать Клоуна. Вернули мы ее, кстати, потому, что мне нужно было что-то родное и стабильное, то, что приносило успех и получалось. Для менталки было гораздо лучше, она ассоциировалась с победами и все такое. Но суть не в этом, итак, приезжаю я на показательные в состоянии нестояния. Я таблетки пью всего несколько дней, ебашит жутко, меня тошнит буквально от всего. И случается встреча на Эльбе — меня выворачивает в туалете, и там же в этот момент оказывается Коля. Петя издает непонятный звук — что-то между смешком и кряканьем. Ситуация страшная, но мем смешной. Но думать об этом действительно жутко — он не особо представляет, как Женя умудрился все это откатать так, в таком состоянии. Никто тогда ничего не понял… — А я, ну… Не то чтобы кого-то хотел видеть в тот момент. Но Коля внезапно оказался очень сердобольным, притащил мне воды, сидел со мной, пока меня не отпустило. И мы как-то разговорились, разболтались. Самое главное, знаешь… Он меня не жалел. Я так ненавижу жалость, ты же знаешь, и у него ее не было. Да, он сопереживал, выражал какую-то поддержку, но никогда не жалел. Наверно, это именно то, что мне было нужно. Он потом мне написал, спросил, как я себя чувствую, завязалась переписка. И жить тогда вместе в Красноярске он предложил, мол, я знаю твою ситуацию, не нужно будет держать маску ни перед кем. Пиздец, я ему очень благодарен, на самом деле. То, сколько всего выслушал Коля за все это время… Лизка потом говорила, что даже ревнует, что мы стали настолько близки, — он смеется внезапно. — Мы правда так и не разобрались, кого и к кому она ревнует. Но это было быстрее так, в форме шуточек. Понятно, что не серьезно. Для Пети это все еще поразительно, если честно. Дружба Жени и Коли — это совсем не то, чего он мог бы ожидать от этой жизни, они оба казались ему из каких-то разных вселенных, которое пересекаются только на общих стартах. А тут вот оно как… — Для меня ваши взаимодействия… Удивительны. Но я оценил, как Коля умудрился тебя прикрывать, ни разу ничего не сдал, — Петя головой качает. — Ну, еще бы, — Женя хмыкает. — Ладно, на чем я там остановился? На Красноярске, да. Итак, к ФГП я подходил в еще более жутком состоянии, чем к нацчемпу. Мысль сниматься все еще была, и весь этот допуск и битва за квалификацию все еще давили. И я решил — выиграю, значит, случилось чудо и надо двигаться дальше. Нет — надо будет что-то решать со своим ментальным здоровьем, может, возьму какую паузу. Итог ты знаешь, и… Пиздец, меня четвертая бронза за сезон разъебала страшно, если честно. Любое место, блять, любое, мне кажется, подействовало бы на меня более адекватно, а тут я сижу, смотрю на результат Марка, который обходит меня меньше, чем на две десятые, и думаю — все нахуй. Никакой паузы, заканчиваю, это мой последний прокат. Сразу после ФГП мы поехали к Сихарулидзе, а дальше ты читал, наверно. Мишин уговорил взять паузу в один сезон и дальше уже смотреть. Закончить никогда не поздно. — Ты облегчил контент, — выдыхает Петя. — Почему? — Вот в этом и выражается то, что меня носило из стороны в сторону. Мне нужно было выкатать свои программы, и я понимал по тренировкам, что не справлюсь с тем, что заявлял по всему сезону. Слабость была ужасная, на самом деле, и я просто молился, чтобы собрать хоть что-то. Ты знаешь, мне вот сейчас все свои действия и мысли кажутся настолько противоречащими друг другу… В общем, это был сложный период. Хотя, признаться честно, после того разговора с Сихарулидзе, когда мы заявили о пропуске сезона, стало немного, но легче. Я будто снял со своих плеч груз давления и какого-то ожидания, которое я совершенно не оправдывал. — И тогда появилась мысль о переезде? — Ну, не совсем, но близко к этому, — кивает Женя. — Я сначала действительно объявил чуть ли не всем, что все, что больше на лед точно не выйду, меня тошнит от всего, что происходит вокруг, раздражает каждый фигурист, который свой контент собирает, — он ехидно улыбается, стреляя глазами в Петину сторону. — Короче, бесило все. И Лиза тогда толкнула мысль — ну, раз здесь все бесит, почему бы не бросить все здесь и восстановиться в другом месте? Собственно, в рассуждениях и обсуждениях мы провели около месяца, думали, что делать. И тогда появился вариант со Стефаном, в апреле я уже уехал к нему, благо, что виза была. — Погоди, погоди, — Петя трет лицо. — Но Байкал, твои выступления в мартовских шоу?.. КПК? — Я подумал, что надо закончить сезон. Меня чуть отпустило по физическим симптомам. Потом думал, и на Русском вызове выступить, и там дальше на шоу, но там уже начал вырисовываться вариант со Стефаном, и я уже решил сниматься со всего этого. К началу апреля я уже был в Швейцарии с выключенным основным номером. — То есть, никакой болезни на Русском вызове? — Ну как, — Женя посмеивается. — Психические расстройства — это тоже заболевания. Так что, мы умалчивали, не договаривали, но лжи, как таковой, ее не было. Петя головой качает, пытаясь уложить в своей голове все, что он только что услышал. Честно говоря, это очень сложно, сложно осознавать то, что Женя ему раскрыл. Петя бесится с этого своего вечного: ждал, но оказался не готов. Так сильно хотел узнать, что же тогда произошло с Женей, так мечтал об этом разговоре, который длится по ощущениям уже несколько часов, а в итоге все равно не готов к тому, что ему было раскрыто. У Пети гудит голова, у него будто бы много вопросов, но ни один из них он не может сформулировать. — А сейчас как оно? — все же спрашивает он. — И та кровь из носа?.. Как я понял, это же не было единичным случаем? — Женя в ответ на это изгибает бровь, а Петя выдыхает. — Когда все это произошло на тренировке, Лиза спросила «опять?». Или «снова?» там было, я не помню. — Какой у тебя хороший слух, — фыркает Женя. — Кровь из носа никак к моим психологическим проблемам не относится, просто перелеты стал переносить несколько хуже, воздух в самолете сухой очень сильно, плюс перепады давления и общая усталость, мы ж три перелета в одну сторону совершаем, чтобы добраться из Шампери, и это тяжело за одни сутки, конечно. А потом обратно. И сосуды немножко не выдерживают. Вот, так что вот так. А про общее состояние — ты знаешь, конечно, лучше. Гораздо лучше. Мы постепенно сокращаем дозировку, надеюсь, что в скором времени придем к тому, что я с таблеток все же слезу полностью. Хотелось бы, на самом деле. Петя растерянно кивает. Осознавать, что Женя все еще пьет нужные таблетки, тоже дико. У него в голове абсолютный хаос, он чувствует себя как старый браузер, в котором открыто сразу с пару десяток вкладок, и где-то играет раздражающая музыка. И ничего не закрыть, только отрубить компьютер полностью — а сделать это, конечно, нельзя. Они сидят молча, теперь уже, кажется, по его инициативе. Женя продолжает вертеть в руках стаканчик с кофе, уже почти пустой, а потом кладет голову Пете на плечо. День был действительно сложным и ужасно долгим, так, если хорошенько об этом подумать. Пете кажется, что прошла целая бесконечность с того момента, как он поднялся в несусветную рань, как сидел и смотрел на падающий снег… Поразительно. Но сейчас в этой точке будто бы сходится все. Он уверен, давно перевалило за полночь, у них у обоих затекли и ноги, и спины сидеть в таком неудобном месте, но этот разговор нужен был. Конечно, нужен, и Петя бесконечно рад, что он состоялся. Потому что теперь он хотя бы относительно, но понимает, что произошло тогда. Понимает и восхищается. — Ты невероятно сильный, Женечка, — шепчет он, чуть повернув голову, чтобы губами коснуться макушки. Всклокоченные прядки щекочут нос, и он только улыбается от этого. — Просто невероятно. Ты сейчас рассказывал это все, а я вспоминал тот сезон… И знаешь, так сложно было подумать, что с тобой что-то не так. Что тебя что-то тревожит, беспокоит, изматывает. Только в Красноярске, но мы тогда на отбор этот чертов списали… — Мы? — с легкой усмешкой хмыкает Женя. — Я и Владик. Которому приходилось выслушивать мои умозаключения. Поверь, он был в восторге, — Петя улыбается. — И вообще ему пришлось работать психологом, мне кажется, у него в какой-то момент начал дергаться глаз… Женя смеется, голову поднимая, чтобы Пете в глаза посмотреть. И благо, что этот тусклый свет, который освещает черную лестницу, ему это позволяет. Петя задыхается от этого взгляда. — Могу предположить, потому что большую часть моих стенаний пришлось выслушивать Коле. И Стефану с Денисом, которым я что-то да рассказал. — Именно поэтому твой тренер так подозрительно хмуро смотрел на меня в гостинице в первый день? — внезапно вспоминает Петя эпизод их встречи после разлуки и крайне недовольный вид у Ламбьеля. Тогда он не придал этому особого значения, если честно, потому что совершенно не до этого было — он тогда осознавал, что держал в руках своего Женечку, которого не видел много-много месяцев, а на недовольство его тренера… В конце концов, мало что ли поводов? — А, эм, — Женя смешливо хмурится и трет нос. — Да, может быть, Стефан не испытывает к тебе большой и трепетной любви… И, возможно, я ему перед прилетом сюда сказал, что беспокоиться совершенно не о чем, что все будет в порядке… Но ведь все в порядке, верно? Верно. Значит, чисто технически, я даже и не соврал. Петя с этого смеется, но в глубине души просто надеется, что у него не будет никаких проблем со швейцарским тренером, потому что… И тут он сбивается. А что потому что? Окей, так, они выяснили, что чувства все еще есть у обоих, что их любовь взаимна — то есть, фактически повторили историю четырехлетней давности, но теперь-то что? Петя внезапно осознает, что они и не обсуждали даже, что они теперь будут делать, может, Женя сейчас скажет — ну, дорогой, любовь любовью, но раз расстались, значит расстались? А сам он чего хочет? Петя понимает еще одну вещь: он не думал о том, что будет после этого разговора, потому что оставлял все на откуп Жениному ответу и боялся не то что планировать, даже мечтать, как могут развернуться события после. И вот теперь, после всего сказанного, что теперь? Вероятно, этот хаотичный мыслительный процесс в мозгу отображается на его лице, потому что Женя, все еще на него смотрящий, посмеивается, а потом большим пальцем проводит между бровями, разглаживая появившуюся морщинку. — Боги, что с лицом? Представил все швейцарские кары? Не стоит, Стеф мирный сам по себе, все хорошо будет. Тем более, что нет никаких проблем, и… — А что мы теперь? — перебивает его Петя, потому что вот это «все хорошо будет» сбивает с толку еще больше. — Жень, мы… Что мы теперь? Женя издает выдыхающий звук и приваливается к Петиному плечу своим плечом, отводя взгляд и снова устремляя его в темный лестничный пролет. Судя по всему, он тоже понятия не имеет. — Это… Хороший вопрос, — наконец хмыкает он. — Потому что я об этом не думал. Точнее, я подозревал, что что-то произойдет, особенно после того, как ты Колю на разговор вытащил, но я… Не мог понять, чего ждать, как оно вообще сложится, и… Я не знаю, Петь. А ты? — А я боялся думать, если честно, — признается Петя. — Для меня было главным, чтобы ты в целом согласился поговорить, а потом… Но так глубоко я не думал. — Итак, вы решили стать пилотом… — цитирует Женя один из любимых мемов. Петя смеется. Дальше они снова замолкают, но Петя решается — когда, если не сейчас, правильно? Так сидеть и молчать до бесконечности можно, а он осторожно двигает в бок свою ладонь и мягко касается пальцами Жениных пальцев. От малейшего даже касания продирает до чертиков, и не только его одного — он слышит, как сипло выдыхает Женя. Петя чужие пальцы перебирает осторожно, мягко поглаживает, едва проводя по костяшкам, а потом осторожно-осторожно и очень медленно сплетает их с собственными. И жест совершенно невинный, но когда Женя чуть ответно сжимает ладонь, Петю снова прошивает насквозь. И будто жарче становится в разы, он чувствует себя так, будто опрокинул стопку водки на голодный желудок. Или две. Голову ведет точно также, он задыхается от накатившей волны нежности, в которой Женю искупать хочется. Закутать, как в конон, и спрятать от всего мира, потому что этот удивительный человек — его. И это еще удивительнее. Петя голову поворачивает осторожно и видит, как смотрит на их руки Женя, словно на какое-то чудо света, словно, осознать не может реальность этой ситуаций. И Петя его за это судить точно не может, сам абсолютно точно такой же. — Женечка, — едва слышно зовет он. Женя голову поднимает медленно, только сильнее при этом цепляясь за Петины пальцы, сжимая их в своих так, будто это единственное, что помогает ему хранить связь с реальностью. Петя подается слегка вперед и замирает в считанных сантиметрах от Жениного лица. Кровь в ушах стучит так, что он не слышит сам себя, а взгляд прикован к искусанным чужим губам. — Можно я тебя… Поцелую? Пожалуйста?