Ренаведд

Эмгыр едва сдерживал желание спихнуть нахального щенка с кровати, наорать на него, заставить понять наконец, что у отца нервы не железные. Вот только вид изможденного, избитого Имлериха, что забылся сейчас беспокойным сном выбивал это желание напрочь. Он наорет позже, покажет, что такое отцовский нервный срыв, заставит мальчишку наконец понять, что он - самое драгоценное во всем Нильфгаарде, даже не Эмгыр, а он. Бесценный наследник Империи. Но не сейчас, сейчас просто не хватит сил. Смотреть на Имлериха с глубокими тенями под глазами, испаринной на бледном, осуновшемся лице, с налипшими на лоб смоляными прядями. Избитого, всего в кровоподтеках и ссадинах, перевязанного было сущей пыткой. Он будто сам себя распалял и гнев только сильнее поднимался из глубины души. Какая к черту разница, что там горит город и люди кричат от боли и страха, сгорая заживо, а кто не сгорел, те насажены на мечи, копья или висят на деревьях, когда его сын в таком состоянии. Превратить в пепел Назаир, как с Гемеррой, чтобы и камня на камне не оставить. Только это все равно не поможет, это так, для того, чтобы боялись, чтобы отомстить за наследника. Но это не приносит покоя Императору, лишь набивает оскомину до зубной боли. Имлерих спит беспокойно, рвано дышит, сжимая тонкими, длинными пальцами одеяло. На костяшках ссадины, один палец выбит, пусть Ассирэ и постаралась привести его в божеский вид, но Имлерих все равно выглядит крайне плохо, а Эмгыр уже хочет рычать от злости, но приходится держать себя в руках, скорее только ради того, чтобы не потревожить беспокойный сон сына. Широкие пальцы касаются серебряной головы Мантикоры, что лежит у шеи Имлериха. Безделушка, скорее посеребренная слегка, нежели полностью серебряная, он мог приказать сделать из чистого серебра, но нет, дорожит этой безделицей, как будто она стоит целое состояние. Острая грань неприятно колит палец и Эмгыр морщится, убирая руку. Сукин сын, все "я ведьмак, я справлюсь, я лучше знаю справлюсь" , а выходит так, что после таких высказываний приходится вытаскивать его из задницы. Эмгыр выдохнул сквозь зубы, сжимая пальцы в кулак. На кого он злится? На сына? На себя? На Импера? На Мэнно? На ублюдков, что похитили сына? На всех понемногу, но больше, конечно на тех, кто посмел прикоснуться к его сыну и ставить Императору условия. Горят теперь. — Где те, что ответят мне за это? — прошипел Эмгыр, не отрывая взгляда от морщащегося во сне Имлериха. — Они горят, Ваше Величество, — Мэнно говорит слишком тихо для самого себя, он сам был в городе, сам участвовал в резне. Он многое видел, но ублюдков нет. — Нет, фельдмаршал. Мне нужно те, кто сделал это с моим сыном. Назаир заплатил кровью за наследника, но он не просто ренаведд, он мой сын. Я повторюсь, Мэнно, где те, кто ответит мне за него? Если изволишь, то скажу еще понятнее: Император получил сатисфакцию за наследника, получит ли отец удовлетворение за муки сына? — Эмгыр медленно, угрожающе поворачивается к Коегоорну, что возвышается скалой у входа в палатку, закрывая собой щель, в которое могло бы бить солнце. — Погибли, Ваше Величество, — чеканит Мэнно, едва сдерживая мстительную, кровожадную улыбку, вовремя осекся. Они не подумали. Ни он, ни Ваттье, ни Скеллен, чтобы привести мерзавцев к Эмгыру, не приказали и теперь Император гневно смотрит уже на Мэнно, в ярких карих глазах снова начинает плясать пламя. Фельдмарашл и сам испытывал сожаление, что голыми руками не разорвал каждого, а он только тятька, что же чувствует отец, чьё дитя сейчас в таком чудовищном состоянии. Как должен себя чувствовать родитель, что чуть не потерял ребенка? — Три раза. Три. У меня отбирали самое ценное. Отца и мать. Империю. А теперь и сына? За отца, мать и Империю я смог раскаиваться почти лично. Что-то мне подсказывает, что я должен был бы получить удовлетворение и сейчас, но кто-то меня лишил этого, — Эмгыр почти плевался ядом, а Мэнно чувствовал, что очень хочет отступить из палатки. Неужели Эмгыр прикажет вешать тех, кто убил зачинщиков? Нет, он Император и в своем праве, он может себе позволить. Но не самодур же он? Хотя, в таком-то состоянии, у Императора может быть какое угодно желание. Горе, гнев, жажда мести. Мэнно понимал, и понял бы, если бы шпики Ваттье уже висели бы, но он все еще верил в Эмгыра и его сдержанность. Ну или благоразумие, слишком уж вспыльчивый и темпераментный человек. Чем больше Мэнно узнавал Имлериха, тем больше он понимал, что сын на отца, как срисованный похож. Может менее горячий и темпераментный, но такой же гордый и вспыльчивый. Долго будет терпеть, в отличии от отца, но потом так вспылит, что по всему Нильфгаарду пыль пойдет. Черты лица одни, даже хмурятся и улыбаются почти одинаково, оба кудрявые, разве, что Имлерих статью не в отца, а в северную родню. Худощавый и высокий. Мэнно выдыхает, не знает, что можно сказать, да и нужно ли. Эмгыр сверлит его взглядом и Коегоорн жалеет, в первый раз, что такого могучего сложения и роста, слишком крупная мишень, как хорошо было бы сейчас быть мышкой и подальше от проснувшегося вулкана. Но он друг и будет рядом, но на почтительном расстоянии. — Мэнно... Я задал вопрос, — вкрадчиво, но не предвещая ничего хорошего, зовет Император. Фельдмаршал вздыхает и шагает вперед. Уж лучше на нем пар выпустят, чем на других. — Я... Мой Император.