Вильнёвская Дюнь

I don't like sand. It's coarse and rough and irritating and it gets everywhere.

Я не люблю песок. Он грубый, жёсткий, неприятный и он проникает повсюду.

Звёздные войны. Атака клонов.

Из снайперской винтовки давным-давно пора барона завалить…

Народная фрименская песня.

Трупы, кровь и песок. Хотя нет, с количеством песка на этой планете не могло сравниться ровным счетом ничего. На втором месте был, конечно же спайс, из-за которого все, собственно, и питали интерес к Арракису, планете бурь и червей. Если бы не пряность, то никто сюда бы в здравом уме и не сунулся, в это захолустье, оставив коренное население в покое. Хотя нас всё-таки интересуют в данном случае трупы. Очередная карательная экспедиция, возглавляемая лично Глоссу Раббаном увенчалась полным успехом, повсюду валялись останки убитых фрименов. Зверь торжествовал, победно воздев к небу руку, сжатую в кулак. Он почти пропустил грозящую ему опасность в лице одного оставшегося в живых туземца. Тощая фигурка в стилсьюте бросилась в атаку – отчаянно, из последних сил и упрямства, неистово и бесстрашно. Смерть подобралась к Раббану как никогда близко в тот день, но лишь легонько скользнула своими острыми когтями по его доспехам, не причинив какого-либо серьёзного ущерба. Раббан — искусный воин — увернулся от удара, отразил следующий, молниеносно последовавший за первым.  Тонкая хрупкая фигурка, однако же снова скользнула в сторону, слишком быстрая, чтобы он мог её поймать. И снова бросилась в атаку с неистовым криком. Раббан перехватил запястье, сломав его и заставив выронить нож; свободной рукой мужчина сорвал с лица нападающего маску. Сияющие характерным синим оттенком глаза в обрамлении чёрных ресниц с ненавистью смотрели на него. Совсем юная девушка нашла в себе отчаянную храбрость напасать на него. Глупая, глупая… Ей следовало бы затаиться среди своих мёртвых соплеменников, а затем, дождавшись подходящего момента, скрыться в пустыне, как делали более хитрые и опытные «песчаные крысы». Но нет, эта была слишком молода и наивна, чтобы поступить разумно, вместо этого она буквально напрашивалась на смерть. Ладонь Раббана сжала хрупкую шейку девушки, но в последний момент, когда воздух в её лёгких почти закончился, он разжал хватку. Было что-то в ней этакое… что можно было использовать для собственной выгоды. *** Придя в себя, она обнаружила себя лежащей в постели, одетой в тонкую хлопковую робу. Она не была связана никаким образом, не закована в цепи и даже, как выяснилось чуть позднее, даже стража её не караулила. Стильсюта нигде не было, а вот крис-нож лежал рядом с кроватью, как бы намекая на отчаянную глупость и беззаботность, царящую в стане враге. Ну и дурак же этот Зверь, подумала она, тенью скользя по коридорам крепости, бесшумно шагая по плитам пола босыми ногами. Или ей просто невероятно везёт? Раз она не попалась в руки ни одному из солдат… когда-нибудь ведь должно повезти, в самом деле? И только потом годы спустя, возвращаясь мысленно в тот день, как никогда ясно ей стало, что тогда всё это было подстроено Зверем. Ловушка, в которую она с лёгкостью попалась. Слишком юная, да к тому же нервы — натянутые струны и рассуждать некогда, время действовать: совершенно неправильно для себя, в интересах врага. Но всё же… ей тогда несказанно повезло, ведь Глоссу (как и дядя) отличался особой изобретательностью в своих жестокостях. Но на этот раз куклу вуду, в которую втыкают иголки (и это ещё самое мягкое, безобидное, так сказать, развлечение) из неё делать не стали, решив использовать по-другому. Глоссу Раббан изволил трапезничать. В одиночестве. Без охраны. Самоуверенный в своей неуязвимости. Полноправный хозяин Арракиса. Да и чего ему бояться? Уж точно не тощей девчонки с крисом в руках, бесшумно (как она считала) подкравшейся к нему сзади. Недостаточно бесшумно, на самом деле. Ей следовало быть быстрее. Перерезать ему глотку сразу, в один момент. Пустить кровь этому выродку, а затем бежать прочь отсюда. Но левой рукой она владела крисом чуть хуже, чем правой — со сломанным запястьем. Когда-нибудь это станет причиной твоей смерти, вспомнила она слова своего отца. — Я бы не стал этого делать, — невозмутимо произнёс мужчина, когда лезвие ножа коснулось его шеи. Невесомо, так, что даже капельки крови не выступило. — Тебе не выбраться отсюда. — Мне достаточно будет твой смерти, ублюдок! — выплюнула она. — Вот как! И плевать, что потом разорвут тебя на кусочки? — он улыбнулся. Это была одна из его любимых забав. — Если такова цена свободы для моего народа! — неподдельной любви к своему племени ей было не занимать. Оставалось надеяться, что со временем идеализм выветрится из её головы. Если бы не нож у его горла, он бы рассмеялся. — Тогда ты выбрала не того человека, чтобы перерезать глотку. — Что ты имеешь в виду? Попалась! Ей не следовало тратить время на разговоры. Нужно было просто пустить ему кровь и всё. И попытаться сбежать. — Как насчет убить того, кто действительно поработил фрименов? Убери ножичек и тогда я тебе в этом помогу. Ах да, считается, что кровь обязательно должна пролиться, если крис вынут из ножен, — сказав это, он схватил её за руку, но не для того, чтобы освободиться и избежать возможной смерти. Наоборот мужчина сделал так, что лезвие наконец коснулось его шеи достаточно сильно, чтобы появилась кровь, совсем немного и вовсе не смертельно. —  Как тебя зовут, девочка? Глоссу разжал хватку, девушка убрала крис в ножны. — Сехмет. *** Гьеди Прайм. Её втолкнули в достаточно просторное помещение. Одну из пыточных камер, как выяснилось в процессе. Истязание было весьма и весьма необычным. Даже изящным в какой-то мере. Никаких тебе машин для боли, никаких хитроумных приспособлений для пролонгации страданий. Ничего такого, от чего кровь стынет в жилах при простом взгляде на приборы… Нет и палача, который мог бы причинить ей боль, порезав на ленты, а затем собрав воедино, дабы начать с начала. И так до бесконечности, пока не надоест смотреть на это развлечение барону. Что было, так это запах. Не одного, а сразу множества зверей, опасных. Блестящие во тьме глаза хищников, расположившихся где-то под потолком и в любую секунду готовых наброситься на свою жертву, ловко спикировав вниз, впившись зубами и когтями в её плоть. А ещё были звуки: звери шипели, скаля на неё – свой потенциальный ужин – зубы. Первый комок шерсти прыгнул на неё, приземлившись на спину, и теперь сползающий вниз, оставлял на теле кроваво-красные полосы, раздирая тунику пленницы — так себе защиту, заставив вскрикнуть от пронзившей её боли. Затем ещё и ещё, и ещё. Страшнее кошки зверя нет. Она закрыла лицо руками, как самую уязвимую часть тела. Царапины и укусы на всём остальном заживут достаточно быстро, а вот если коготь угодит в глаз — есть риск ослепнуть. В какой-то момент она оказалась на полу, свернувшись в клубок, чтобы пострадать как можно меньше. И вместо крика она стала издавать мурчащие звуки, сбив с толку нападающих. Ни одна жертва до этого не пыталась говорить с ними на их языке. Это было что-то новенькое. Воспользовавшись временным затишьем, Сехмет убрала ладони от лица и прикусила за ухо ближайшую к ней кошку. Такого поворота событий пушистая тварь не ожидала. «Это что за нафиг?!» явно читалось на полосатой морде. Барон, наблюдающий за истязанием, кстати, тоже. Обычно жертвы к этому моменту выли от боли, представляя из себя окровавленные куски мяса. Эта изрядно пострадала, но вела себя более чем странно. Встала на четвереньки, выгнула спину и теперь шипела на кошек вокруг себя. Те шипели в ответ, но как-то не спешили снова атаковать это странное существо. Большое, без шерсти, но с такими же как у себя повадками. В какой-то момент она подобралась к одной из кошек достаточно близко, чтобы ласково боднуть её, снова сбивая с толку. А потом и вовсе переходя в «нападение», схватив кошку руками, прижав к себе и гладя по спине… Сначала кошка сопротивлялась, пытаясь вырваться, но в какой-то момент «сдалась», разрешая себя гладить, оказалось, что это приятно, тем более, что человек чесала именно в том месте, куда сама кошка дотянуться не могла. Свободной рукой Сехмет стала дразнить другого зверя, не давая всё же поймать пальцы, наблюдая за лихорадочным блеском в глазах кошки. Жертва их не боялась. И пушистым убийцам стало неинтересно, некоторые даже принялись вылизывать собственную шкуру, игнорируя пленницу, пока другие, наоборот, подходили к ней ближе, особо любопытные, не понимая, что это за зверь перед ними такой. Не очень-то и хотелось им есть по всей видимости. Или такая странная добыча их не прельщала… «Да она с ними играет!» — подумал барон, не веря своим глазам. Его свирепые домашние убийцы поддались на ласку. И тогда Владимир приказал солдатам вмешаться. Дверь открылась. В камеру вошёл солдат, держа в руках пику, на наконечнике которой заискрился синий электрический разряд, заставив Сехмет снова занервничать. Этого мурлыканьем с толку не собьёшь и за ушком не почешешь. Однако солдат напал вовсе не на неё, а ткнул пикой одну из кошек, заставляя снова прийти в ярость и напасть на жертву. Подобной жестокости по отношению к этим прекрасным животным Сехмет стерпеть не могла. Она бросилась в сторону солдата, хватаясь руками за пику, избегая, искрящегося наконечника, стараясь вырвать её из рук противника. У неё это даже получилось и теперь палач и жертва поменялись местами. Удача была сегодня на стороне Сехмет и наконечником пики она попала в уязвимое место в доспехе, заставляя солдата упасть. В камеру набилось ещё несколько солдат, кошки шипели, карабкаясь вверх по стенам, спеша убраться в безопасное место. Последовать за ними Сехмет конечно же не могла, и оставалось надеяться разве на то, что её прикончат быстро, показав тем самым вопиющий непрофессионализм, ибо по всей видимости Харконенны предпочитали растягивать удовольствие, расправляясь со своими жертвами мучительно медленно. — Достаточно! — раздался голос барона. Произошло ещё одно чудо. Она осталась в живых после встречами с домашними питомцами барона и не была убита его солдатами. Ужасы будущего никто не отменял, но в настоящем была передышка. *** Она стояла перед бароном. Обнаженная, но ничуть не стесняющаяся своей наготы, привыкшая надевать стилсьют на голое тело. Те редкие моменты, когда стилсьют можно было снять были для неё настоящим блаженством; тело, наконец-то отдыхало… — Интересный подарок ты мне преподнёс, Раббан, — произнёс барон, разглядывая стоящую перед ним девушку-фрименку с характерным синим блеском в глазах от спайса. Девушку, которая осталась в живых после встречи с его кошками. Даже, кажется, защищала их. — Единственная, оставшаяся в живых, из всего своего племени, — проговорил Раббан. — Вот как? Живучая. Посмотрим, как ты справишься с этим котиком. Его как раз пора кормить. Из теней за троном вышел «котик». Большой, чёрный ягуар, до этого момента пристегнутый к одной из колон золотой цепью. А теперь вот его отпустили. С такой кошечкой не помяукаешь. И за ушком не почешешь. Сехемт лихорадочно соображала, что же ей делать. Напасть на зверя самой? Глупо, даже если она каким-то чудом сумеет убить ягуара, вряд ли барону это понравится, ведь наверняка зверь — его любимец. Бежать? Бежать некуда. Она в самом логове врага, в самом сердце его цитадели. И нет никакого оружия на стенах в качестве украшения – решительно жаль. Есть только статуи. Постойте. Живые? Живые! Вот её шанс. Мгновенно она оказывается рядом с ближайшей «скульптурой», сворачивая незадачливому предмету обстановки шею. Как раз вовремя, чтобы ягуар бросился на уже убитую добычу. Кошке оказалось всё равно, кого жрать. Что  статую, что фрименку – для ягуара совершенно никакой разницы, всё одинаково вкусно. — Сегодня твой счастливый день, как я посмотрю, — барон усмехнулся. Маленьких кошечек переживали многие, но вот избежать когтей ягуара жертве удалось впервые. — Подойди. Осторожно ступая так, чтобы ненароком не задеть трапезничающего хищника, Сехмет подошла к ступеням трона, в котором расположился барон всей своей громадиной тела в тёмной шелковой робе. — Ты хорошо умеешь ладить с кошками, я посмотрю? — спросил барон.    — Я прожила большую часть своей жизнь с кошкой, барон. Мы делили вместе постель, еду и воду.  Так что да, с кошками я ладить умею. Моё имя — Сехмет — имя кошки-богини, древней как сама Дюна. — Кошка-богиня? Это что-то новенькое. А как же божественный червь? Как там его, Шаи-Хулуд? — Кошки, как и многие другие животные, — древние боги моего народа. До того, как пустыня покрыла всю планету. До того, как расплодились черви. — Боги до червя — звучит кощунственно, ты не находишь, Раббан? — спросил барон, не сводя взгляда с юной фрименки у подножия трона, ответа от племянника и не ожидая, так, чтобы не расслаблялся. — Но это правда. Даже если знают её лишь немногие. — В том числе ты. Откуда? — «Откуда хотел бы я знать, третья скрипка в пятом ряду знает скрытые смыслы композитора?» — Мне рассказала моя мать. Она была сестрой Бене Гессерит. Но провалила один из тестов. Они давали сёстрам какого-нибудь питомца, а потом, когда сестра достаточно привязалась к животному, от неё требовали убить его, чтобы доказать свою безграничную преданность ордену. Моя мать отказалась убить кошку. Сбежала вместе с ней в пустыню и стала фрименкой. — Бене Гессерит, значит. — Барон бросил взгляд на Раббана. «Охренительный подарок ты мне сделал, племянничек!» — Отвратительные старые ведьмы, — выплюнула Сехмет, не скрывая своей нелюбви к ордену. Барон снова обратил на неё внимание. Ничего не сказал, но усмешка тронула его губы. Смелая, бесстрашно глупая. Разве что это не какая-нибудь очередная изощрённая хитрость ведьм, чтобы добраться до него… Впрочем, девчонка по всей видимости искренне их ненавидела.   *** Её собственное удовольствие никогда не было предметом для воплощения в жизнь. Да и просто подумать о том, что в объятиях Владимира Харконнена может быть кому-нибудь хорошо, было даже несколько страшно и совершенно противоестественно. О её удовольствии он, понятное дело, нисколько не беспокоился. И глупо, да к тому же опасно, было бы вообразить, что притворство может как-то помочь, скорее наоборот, усугубит ситуацию, ибо барон мгновенно чувствовал всякую фальшь.   — Я знаю, что ты ненавидишь меня, — произнёс он, сжимая её в своих руках, такую хрупкую, тонкую и нежную, особенно по сравнению с собой. — И знаю, что хочешь меня убить. Коварный, хитрый план Раббана был обречён на провал просто по определению. С таким-то прозорливым дядюшкой. Барон запустил ладонь в её густые тёмные волосы, пропуская между пальцами длинную прядь, наслаждаясь шелком волос: этим редким чувством прекрасного. Здесь, на Геьди Прайм, шерсть была только у его кошек. Интересно, как скоро эта девушка потеряет свои волосы? Ему действительно будет жаль, ведь тогда она потеряет всю свою уникальную прелесть и превратиться в такую же безликую лысую куклу, как все остальные… Ответить что-либо она не успела, мужчина поцеловал её, пользуясь правом сильного, по-хозяйски пользуясь её телом, на удивление ловко посасывая её губы, заставляя отвечать не принуждением, но повинуясь этому сладкому чувству, что возникло в её теле сейчас. Стоит только закрыть глаза и отдаться моменту — тому, как приятно его губы касаются её, как настойчиво проникает в её рот его язык. Он не приказывает ей открыть глаза и смотреть на него. Хотя мог бы. Как может сотворить с ней всё, что угодно. Сделать больно, если захочет. Сделать даже приятно, если вдруг случится совсем уж невероятное… Её удовольствие — это последнее, что его волнует, исключительно собственное, когда кончик языка скользит по женскому телу, вызывая дрожь. О её удовольствии не может быть и речи в руках этого тирана, в объятиях палача, по приказу которого её народ убивают день за днём многие годы. Его голос, однако, такой обманчиво мягкий сводит с ума. Что-то в ней всегда было сломано, что-то было неправильно. И это что-то сейчас медленно, но верно просыпалось, позволяя остаться в живых. Усыпляя жажду мести, вытаскивая на свет такие разумные аргументы, как например тот факт, что оружия у неё в руках не было. Нечем было убить барона сейчас. Глупо было даже думать о попытке задушить, вон какая толстая шея, не доберешься до смерти таким образом. Этот гротескно толстый урод целовал её, скользя ртом по её лицу, по шее, плечам, впивался поцелуями-укусами в грудь, и в какой-то момент его пальцы коснулись её между ног, обнаруживая там влагу – было на удивление приятно и так странно таять в руках мерзкого барона, так неожиданно, что она открыла глаза, чуть запрокинув голову назад, осмелев настолько, что прижала его лицо к своей груди (самодовольная усмешка засияла на губах барона). Она решила, что убьёт его позже, в более подходящий момент. Не сейчас. Когда ей почему-то было так хорошо в объятиях этой горы мяса…  И знаете, хотя шкаф был большой, даже просто огроменный, а ключик закономерно маленький — старая присказка о соотношении размеров в данном случае оказалась как никогда правдивой... Впрочем, как и другая народная мудрость о том, что не размер имеет значение, а умение пользоваться. Барон — умел. Её удовольствие не было чем-то важным, но вместе с тем в какой-то момент и на неё снизошло это блаженство — слишком краткий миг, показавшийся вечностью. Она убьёт его позже. Решительно не сейчас. Это был вопрос здравого смысла.      С годами ненависть и вовсе растаяла. Юная девушка, желающая отомстить врагу даже пусть и ценой собственной жизни умерла, вместо неё появилась молодая расчетливая женщина, которая здраво рассудила, что смерть Владимира Харконнена не принесёт ей ровным счетом ничего хорошего. Мертвецы не воскреснут, а Раббан наверняка поспешит заткнуть ей рот, перерезав глотку, чтобы не проболталась о том по чьей воле убийца смогла подобраться к барону столь близко, чтобы убить. Нет, убивать Владимира она не будет. Это противоречит её собственным интересам. Она стала его новой любимой игрушкой и в отличии от всех остальных держалась на пьедестале год за годом, не сдавая позиций. Ибо она нравилась его хищникам, а ещё благодаря своей роскошной шевелюре, которая не выпала вопреки опасением, вероятно из-за спайса в её крови. *** С Полом Атрейдисом было покончено. По крайней мере так докладывал своему дяде Раббан после резни на Арракисе.  И дядя был в кои-то веки им почти доволен. — Мы загнали их в бурю Кориолиса, при скорости ветра восемьсот километров в час. Ничто не выживет в такой буре. Они мертвы. Это точно. — Раббан докладывал, постоянно делая паузы между предложениями, всё ожидая реакции дяди. А тот всё не всплывал и не всплывал из глубин целебной грязи. — Вы видели тело?  — спросила вдруг Сехмет, развалившаяся рядом, на кушетке, гладя огромного сизо-черного котяру, лежавшего с ней в обнимку, кончик длинного пушистого хвоста которого доставал ей до колен. — Ничто не выживет в такой буре, — снова повторил Раббан. — Фримены могут. — Мальчишка Атрейдис – не фримен. — Он хуже. Он Kwisatz Haderach, он — Лисан аль-Гаиб, Махди. Мессия. По крайней мере, так говорят. — А ты в это не веришь? — спросил барон, наконец, поднявшись из глубин целебной ванны. — Я слишком хорошо знаю ложь Бене Гессерит, чтобы верить во всю эту чушь. В конце концов, моя мать была одной из них. — Они мертвы. — Раббан упрямо стоял на своём, буравя взглядом женщину. Зря он тогда пожалел девчонку. — Хорошо бы, если так, — произнесла Сехмет, гладя кота. — Что ты хочешь сказать, Сехмет? — спросил барон. — Ровным счетом ничего, Владимир. Просто не удивляйтесь потом, если — если! — когда-нибудь в нашу дверь невежливо ворвутся полчища фрименов, с именем Махди на устах. Так, надо быть готовыми ко всему. — Раббан, сообщи на Геьди Прайм, чтобы начинали сбывать наши запасы пряности. — Барон снова взял деловой тон. Только без спешки, мы же не хотим падения цен. Ты понятия не имеешь, во сколько мне обошлась доставка такой армии на Арракис и теперь я требую лишь одного: доходов. А значит, дави Раббан, выжимай всё. И да, будь готов ко всякого рода неожиданностям. — Да, конечно. А фримены? — Перебей их всех. Сехмет на этот приказ своего господина никак не отреагировала. Судьба фрименов давно перестала её волновать, только своя собственная. И разве что кошечек, но те всегда были в безопасности, пока барон был жив. Навести порядок на Арракисе Раббану так и не удалось. Очередные новости с планеты были плохими, и Зверь нервно содрогнулся, когда открылись двери, потому что за пару мгновений до этого были слышны крики тех несчастных служанок, на которых сорвался барон, сжав хрупкие шейки и размозжив черепа сначала первой, а потом второй, о стены. Третья — любимая «кошечка» — вовремя жалобно замяукала, прижимая к голове кошачьи уши — импланты, поставленный вместо обычных, человеческих, которые были отрезаны (скажем спасибо, что под наркозом, без боли – неслыханная милость со стороны барона), когда Владимир схватил её за горло; осознал, что эту так просто не заменишь и аккуратно поставил на пол, разжимая хватку. Синяки останутся, но скоро пройдут. В общем, Раббан доигрался до того, что барон лишил его титул наследника, передав тот своему младшему племяннику Фейд-Раута. Тут можно было бы пошутить про флейту, но что-то было совсем не весело. Раббан и Сехмет смотрели церемонию, что называется, в первых рядах. И не были счастливы, от слова «совсем». Что сближало их обоих, так это нелюбовь к мальчишке. У Раббана — это было семейное, у Сехмет — приобретённое. Обо благоразумно молчали, хотя высказать друг другу хотелось многое. Нелицеприятно и нецензурно, обзывая друг последними словами. — Это ты во всём виноват! Зверь, тоже мне! Не мог справиться с горсткой аборигенов. — Это ты во всём виновата! За столько лет так и не смогла убить барона! И может быть, после стольких лет, наконец, раствориться в друг друге. Но нет. Так глупо проколоться — позволить себе говорить вслух такие крамольные вещи — а тем более обманывать барона — значит подписать себе смертный приговор. Оба слишком умны для подобной глупости. Даже Раббан — не гений, но и тот понимает. Недовольство Сехмет выдавал разве что её хвост (чёрный, с коротким «плюшевым» мехом), кончик которого раздражённо подрагивал.  Ещё одна её новая кошачья особенность. Теперь, когда Фейд стал наследником, Сехмет как никогда раньше опасалась за жизнь Владимира, прекрасно понимая, что его смерть будет значить и её собственную. С Раббаном она может быть и смогла бы найти общий язык, приручив Зверя, но только не с этим мальчишкой-маньяком, которому нравилось убивать и причинять боль ради забавы. Раббан убивал из-за темперамента, просто потому, что кто-то попался ему невовремя под горячую руку, не успев увернуться. Да, он и не за красивые глаза получил своё прозвище, но всё же его жестокость была почти управляема. В умелых руках им вполне можно было руководить, аккуратно направляя его ярость в нужное русло. Главное вовремя успеть оказаться подальше от него, если что.   Владимир иногда выпускал пар, убивая собственными руками, но редко, чаще всё же плёл интриги, искусно избавляясь от своих врагов чужими руками, предпочитая действовать более тонко, даже изящно. Даже если и отдавал ужасные по содержанию приказы вроде пыток, то больше наблюдал за жестокостью, чем действовал сам. У Сехмет в такие моменты начинала «болеть голова» и она удалялась, составить компанию кошечкам; как ни странно, но барон её отпускал и не заставлял смотреть на всё то, что ей не нравилось. Фейд был просто маньяком, пускающим кровь ради забавы. Эти бабы его ещё, которые питались человечиной… Брр. В общем, Фейда Сехмет терпеть не могла, справедливо полагая, что как только он станет бароном, то порежет её на ленты, медленно, с особым садизмом… а ещё столь же жестоко поступит с кошками дядюшки. — Я сделаю тебя императором, — пообещал мальчишке барон. «Ещё лучше», — мрачно подумала Сехмет. Надежда, что Фейд умрёт на арене была призрачной, не смотря даже на то, что одного из противников не накачали наркотиком — ещё один тест на прочность от любимого дядюшки, который тот преподнёс как подарок племяннику: сегодня ты герой, мой мальчик. Предложения явно заинтересовало Фейда. Это было гораздо заманчивее, чем просто утопить старика в этой его ванне. Ах, эта милая, маленькая махинация с вовлеченностью в уничтожение Атрейдисов Императора. Если Великие Дома прознают, то обидятся. «Как мало надо аристократам, чтобы обидеться. Подумаешь, преступление!» — подумала Сехмет.   Иногда ей хотелось вернуться на Арракис. Просто бродить по пустыне, вдали от этих бесконечных интриг и политики. В пустыне всё было просто и честно. Здесь — всё сложно. Враг превратился в единственный способ выжить. Враг — её господин и повелитель. Будущий император наконец ушёл. Сехмет поднялась с кресла, на котором имела привилегию сидеть в присутствии господ Харконненов, устроила на подушках чёрную короткошерстную кошку, что держала до этого на руках, отдала прислужнице свой халат, забираясь в ванну, чтобы составить барону компанию, небрежным жестом отпустила служанок, а заодно и солдат — никогда не знаешь, кто решит попытать счастья и станет той птичкой, что новости Фейду на хвостике принесёт. — Почему бы тебе самому не стать императором, Владимир? — спросила она, нежно касаясь уха барона, с годами научившись любить его. И не только не испытывать ни капли отвращения от близости с мужчиной, но и получать от этого неподдельное удовольствие. — Боюсь, для меня уже слишком поздно. Раута для этой роли больше подходит. — Ладонь барона легла на тонкую шейку женщины. — Ты так не считаешь? — Я боюсь за тебя, Владимир. И за себя тоже. Что помешает новому императору избавиться от тебя? — Он нетерпелив. Но я знаю, как им управлять. Он не посмеет совершить подобную глупость. — Не сразу. Но потом. Когда вдруг решит, что больше не нуждается в мудрых советах дяди? — Пусть попробует. Мне даже интересно будет на это посмотреть, — самоуверенно произнёс барон. — А вот мне нет, — она прильнула к нему. — Я боюсь тебя потерять, Владимир. Взгляды их встретились. Эта была почти правда. Его конец станет её концом. Уж кто, а Фейд ею не соблазнится. Слишком нежная она для него. Убивать умеет, но не любит это делать так, как это любит он. Не любит зря мучать жертву, сострадательная бедняжка. Не обуздает Фейда, нет. Это тебе не Зверь, обвести которого вокруг пальца проще простого. Раббана бы приучила есть у себя с руки. Он и сам порой удивлялся, как выжила она все эти годы. Как он сам в порыве ярости не сломал её, и даже не покалечил. Как всякий раз она умела увернуться от удара, и не разозлить при этом ещё сильнее. Наверное, с годами, он, что называется, размяк. Слишком к ней привык. Слишком сильно стал доверять. Добром всё это не кончится. Однако же ей и в самом деле нет никакого резона его предавать. Если бы Лето удалось убить его, то с Раббаном она бы ещё спелась. Но с Фейдом? Нет. Так что теперь она с ним до конца. Пока ему не надоест. А ему не надоедало. Было что-то в ней, такое, особенное… в этой дикой-ручной кошечке. — Вниз, — коротко приказал он, и она повиновалась, поглубже вдохнув, ныряя. Всякий раз приятно удивляя своей выносливостью и глубиной лёгких. *** Все замерли в напряжении, окружив императора и его дочь. Человек из пустыни, держа в руках окровавленный крис-нож, прошёл мимо императора, направляясь к лежащему на ступеньках перед троном Владимиру Харконнену, в явном намерении убить барона, отомстив за смерть собственного отца. Тяжело ступал человек по ступенькам. Легко, словно бабочка, вспорхнула, едва касаясь ступеней шелковыми туфлями, расшитыми золотыми нитями, женщина, оказавшись рядом с бароном, заслоняя его собой. Последняя линия обороны. Женщина была безоружна, ибо в присутствии императора оружие могло быть только у его верных воинов - сардукар. — Прошу, господин! Будь милостив! — взмолилась она. — Барон не был милостив по отношению к моему отцу.  — Но по крайней мере, вы росли, зная, своя отца. Не лишайте этой милости моего ребёнка, — она давила на жалость, положив руку на свой уже заметно округлившийся живот, который она тщательно скрывала всё это время под просторными одеждами, сейчас, наоборот, выставив на показ. Пол Атрейдис замешкался всего на секунду. Но этого ей хватило. Острые, стальные и очень длинные когти пронзили его шею, превращая лицо в кровавое месиво, пронзая мозг насквозь. Такое не переживёт даже мессия. Она держала его тело на весу те несколько последних мгновений, когда жизнь покидала Пола Атрейдиса. Заговорить с «кошкой» барона, который внёс в её тело несколько усовершенствований (например, стальной позвоночник и эти её коготочки, спрятанные до поры до времени) было смертельной ошибкой несостоявшегося бога пустыни. Все вздрогнули, когда Сехмет втянула когти и безжизненное тело упало на ступеньки перед троном. Джессика — мать Пола — вскрикнула, потеряв в мгновенье ока всё. Она родила Лето сына, нарушив приказ Бене Гессерит. И всё оказалось напрасно. — Вот тебе и Kwisatz Haderach, — произнесла Сехмет в наступившей тишине, улыбаясь. Предводитель фрименов очнулся первым, бросив призывный клич к атаке. Слишком поздно и всё равно, обречённо на провал. — НА КОЛЕНИ! — произнесла Сехмет, используя Голос. Кое-чему из арсенала Бене Гессерит мать её научила. Да так хорошо, что все, находящиеся в зале, повиновались. Разве что только Владимир не мог этого сделать, лёжа на ступеньках. — Ваш лидер мёртв и согласно законам пустыни, теперь вы подчиняетесь мне. — Это не был честный поединок, — возразил фримен, всё так же стоя на коленях. Сила воли её была велика, и приказ, отданный Голосом, держал всех на местах. — Он не был истинным фрименов, рождённым в пустыне. В отличии от меня. И если тебе надоело жить, то попробуй сразиться со мной: покрой позором своё имя, проиграв беременной женщине. С её стороны было чрезвычайно самоуверенно делать подобные заявления. Он рискнул опровергнуть, но она оказалась права и через пару минут одним трупом в зале стало больше. — Кто-нибудь ещё? — спросила она и на этот раз желающих не нашлось. — Хорошо. А теперь слушайте меня внимательно. Бене Гессерит веками врали вам про мессию, который спасёт вас. Они заигрались в вершителей судеб рода человеческого. А вы — дураки, что поверили им. Хотя я вас понимаю, так легко и так заманчиво переложить ответственность за свою жизнь на кого-то другого. Люди пустыни, вы имели все шансы править вселенной, ведь только Дюна – источник спайса. Вместо этого вы собирали воду своих мертвецов ради призрачной надежды превратить пустыню в цветущий оазис и ждали, что кто-то придёт и решит все ваши проблемы. — Она замолчала на пару мгновений, обводя взглядом присутствующих, задержавшись особо на императоре. Пока ещё императоре. — Вы дождались. Я — СЕХМЕТ — дочь пустыни, так уж и быть, решу все ваши проблемы. Как это угодно мне. Голосом произнесла она своё имя, впечатывая в сознание словно калёным железом приказ подчиняться себе. А дальше, дело техники. Вспороть живот Джессике, убив нерождённую дочь — внучку Владимира, да и саму Джессику тоже. В лучших традициях семьи Харконненов расправляться с родственниками. Многозначительный взгляд в сторону Фейда-Рауты, позиция которого в качестве на-барона несколько пошатнулась: веди себя хорошо, мальчик, а то тётя Сехмет и тебя грохнет. Кстати, где Раббан? Приведите мне Зверя! (Поблагодарить потом, за то, что сам того не зная, помог поднять из грязи, да в князи).  — Император, вы, полагаю, согласитесь уйти на покой, удалившись от дел и передав свой титул жениху вашей дочери — моему сыну. — Она подошла к нему, солдаты расступились, пропуская. И люди песка и верные, но уже не Шаддаму, сардукары.   — Нерожденному младенцу? — Можете последовать примеру леди Джессики, Шаддам, если вам так угодно. Ему было не угодно. И он был согласен на все её условия. Отдать власть, оставшись в живых. Объединить в итоге дома Коррино и Харконненов, пусть и запятнав кровью простолюдинки-фрименки, наложницы барона. Согласился и на роспуск Бене Гессерит, с казнью самых старших матерей ордена, одну из которых Сехмет тут же и убила, стоящую рядом, так некстати, на свою беду, служившую при дворе императора. — Ах, да, поднимите, уже кто-нибудь барона, наконец, — произнесла Сехмет. — Негоже регенту лежать на ступеньках. — Хотя, конечно, символично. Столь легко, она убивала, даря смерть направо и налево, что Владимир нисколько не сомневался, что и его сейчас уничтожит. В отместку за не всегда хорошее к себе отношение. В конце концов он превратил её в наполовину животное, да и вообще… много чего между ними было за все эти годы. Но нет, ошибся. Приятно. — А ты думал, я тебя убью? — спросила она после, когда с насущными делами было покончено и она осталась с Владимиром наедине. — Не исключал такую возможность, — осторожно подбирая слова, ответил мужчина. — Эх, Володя, Володя… Куда же я без тебя, мой милый? — Глаза в глаза. Молчаливое признание в любви, такой извращенной и для кого-то неправильной, во взгляде Сехмет. Как можно любить столь жестокого, да к тому же не красивого мужчину, как Владимир Харконнен? При определённых обстоятельствах, оказывается, что можно. И к собственной выгоде. — Особенно сейчас. Ну не с племянниками же твоими империей править? Исполнять приказы, конечно, смогут, но вот что-то путное сами придумать, это нет. Да кому я рассказываю, и сам всё лучше меня знаешь.      — И даже Фейда оставила в живых? — Будет себя плохо вести — последует за Полом. В общем, как-то так Владимир Харконнен стал не императором, но регентом. Happy End.