Арканум

Настала суровая зима, и в лесу стало так холодно, что птицы замерзали на лету и падали на землю, как камешки.

***

Эндрю замер посреди леса, с Нилом на коленях, и пустота в его мыслях давила на виски, как туго натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. Он привык анализировать, взвешивать, находить выход, — но сейчас перед ним зияла глухая стена, и ни одна мысль не могла пробиться сквозь нее. Это было похоже на внезапную потерю слуха — мир двигался вокруг, но все звуки растворились в густом, вязком ожидании. Он ощущал каждый удар собственного сердца — тяжелый, неровный, будто организм тоже не понимал, что происходит, и застыл в растерянности. Он держал Нила в своих руках, и это напоминало попытку собрать разбитый кувшин — чем сильнее сжимал пальцы, тем больше осколков выскальзывало между ними. Тело Нила было горячим, как раскалённые угли, но при этом неестественно вялым, будто кости внутри превратились в тряпки. Каждый вдох давался с мучительным усилием — коротким, прерывистым, словно кто-то перекрывал воздух снова и снова. Эндрю чувствовал, как время вокруг них густеет, как секунды растягиваются в бесконечность, превращаясь в один и тот же кошмарный кадр: веки Нила, тяжелея, медленно закрываются, его грудь замирает на долю секунды дольше, чем нужно, а потом — рывок, судорожный вздох, и всё повторяется, и Нил умирает у него на руках, Натаниэль умирает у него на руках — опять и опять, и опять. Аарон помог. Когда Эндрю бросился в лес, чтобы перерезать глотку каждому, кто посмел тронуть Нила, Аарон, как оказалось, уже скакал следом. Не для того чтобы остановить, не чтобы урезонить — просто чтобы его брат в слепой ярости не свернул себе шею на первом же повороте. Он нашел их на поляне — жуткий триптих, застывший в вечернем свете: Эндрю, стоящий на коленях в грязи, его руки, вцепившиеся в Нила с такой силой, будто пытались вдавить жизнь обратно в его искалеченное тело; сам Нил — бледный, как смерть, со слабым, поверхностным дыханием; и Лола — распластанная в луже собственной крови, черной и густой, как деготь, а ее сердце, все еще трепыхающееся, брошено, как кусок грязи. У Эндрю не было сил говорить — слова застряли где-то между горлом и грудью, превратившись в ком ледяного ужаса. Аарон, однако, и не задавал вопросов — он просто опустился рядом, его движения были точными, выверенными, хотя лицо побледнело; его плащ — темно-синий, почти не испачканный кровью — лег под Нила, создавая островок чистоты посреди этого кошмара. Они поднимали его вместе — Эндрю осторожно взял под плечи и голову, его пальцы неумолимо дрожали, когда касались обожженной кожи Нила; Аарон поддерживал ноги, его лицо оставалось непроницаемым, но сжатые губы выдавали напряжение. Они несли его, как на носилках, каждый шаг давался с мучительной осторожностью — будто боялись, что от резкого движения тело рассыплется у них в руках. Дорога к проходу в стене казалась бесконечной. Каждый шаг отдавался в висках Эндрю, каждый прерывистый вздох Нила заставлял его сердце сжиматься, но, наконец, они добрались. У грубого каменного пролома, уже ждали Ники и стража. Как он уговорил стражников помочь — оставалось загадкой, хотя присутствие Эрика могло бы многое объяснить. Они подготовились основательно — две телеги, бинты из чистого льна, бурдюки с водой, пахнущей йодом. Единственный врач возился с Кевином — тот сидел, запрокинув голову, с окровавленной тряпкой у носа, — но когда они уложили Нила на дощатый настил повозки, все остальное перестало существовать. Эндрю ни разу не отвёл взгляда. Его глаза с болезненной интенсивностью следили за каждым движением врача — за тем, как его пальцы, покрытые тонкими шрамами от множества подобных полевых операций, ловко управлялись с иглой и нитью. Каждый стежок, входящий в обожженную кожу Нила, заставлял мускулы на лице Эндрю непроизвольно подрагивать. Он видел, как капли пота медленно скатываются по вискам Нила, смешиваясь с кровью и оставляя розоватые дорожки на грязных досках телеги. Вода из губчатой тряпки стекала по изуродованным рукам Нила, обнажая ужасающие детали — четкие округлые ожоги, повторяющие форму человеческих отпечатков пальцев, глубокие раны, идущие вразрез с естественными линиями рук. Врач методично накладывал швы — игла входила в воспаленную кожу, нить стягивала разорванную плоть, оставляя после себя аккуратные ряды, которые со временем превратятся в новые-старые шрамы. Лицо Нила было мертвенно-бледным, почти прозрачным под слоем грязи и крови. Левая щека, помимо уже знакомых Эндрю отметин, теперь была украшена свежими порезами — они пересекали старые линии, словно кто-то пытался стереть прошлое, вскрывая зажившие раны и добавляя новые. Теперь "четверка" на его щеке превратилась в неразборчивое переплетение рубцов, которое Эндрю знал изначально. — Кто его так? — осторожно спросил врач, затягивая очередной узел с профессиональной точностью. Его голос звучал ровно, но в глубине глаз читалось подавленное возмущение. — Лола, — не раздумывая ответил Эндрю. Это имя вырвалось из его губ с каким-то первобытным шипением, как будто даже произносить его было мерзко. Вокруг мгновенно воцарилась гробовая тишина. Даже стражники, до этого перешептывавшиеся у телеги, замерли. Воздух стал плотным, тяжелым, словно перед грозой. — Что? — Эндрю медленно обвел их взглядом, и видимо, что-то читалось в его глазах, потому что несколько человек невольно отступили на шаг. — Он пережил Лолу? — уточнил врач, и в его голосе теперь явственно звучала смесь недоверия и чего-то, что могло быть либо ужасом, либо восхищением. — Он её убил, — раздался голос Аарона из-за спины Эндрю — слова повисли в воздухе, тяжелые и неоспоримые. Мгновенный гул разговоров вспыхнул с новой силой, но Эндрю уже не слышал его. Он видел, как несколько стражников сделали шаг вперед, их лица выражали смесь любопытства и какого-то болезненного интереса — будто они хотели разглядеть вблизи того, кто смог сделать невозможное. Но один-единственный взгляд Эндрю — холодный, как лезвие ножа в зимнюю ночь — заставил их застыть на месте, а затем поспешно отступить. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, и даже врач на мгновение замер, почувствовав внезапное напряжение в воздухе. Эрик среагировал первым, отвлекая остальных гвардейцев, исчезая за каменной глыбой пролома в стене, ведя за собой отряд вооружённых людей — проверить, подтвердить, развеять последние сомнения. Но Эндрю было плевать на их поиски. Весь его мир сузился до пространства между руками врача и бледным телом Нила. Он следил за каждым движением — как игла, сверкая в уходящем свете, входила в воспалённую кожу, как нить стягивала рваные края ран, оставляя после себя причудливые узоры, как Нил, несмотря на чужие старания, продолжал дышать. Это было неизбежно — учитывая, как выглядела кожа Абрама. Эндрю понимал это разумом: эти раны были предопределены, предсказаны, уже нанесены, еще до того как Эндрю и Абрам вообще узнали друг друга. Понимание, однако, не смягчало острой боли, что сжимала его грудь с каждым новым швом. Сердце кололо, как будто кто-то водил по нему той же иглой, что сейчас сшивала Нила, а голова раскалывалась от ярости, сменяющейся горьким осознанием собственного бессилия — он мог только стоять и смотреть, как врач собирает по кусочкам того, кого Эндрю не мог спасти сам. Нил представлял собой живое воплощение боли — его тело было изломано, изрезано, обожжено, будто его протащили по всем кругам ада. Кожа напоминала изорванную пергаментную карту, где каждый след отмечал новую попытку утащить, пока Нил, судя по всему, изо всех сил пытался вырваться. И все же — его грудь слабо поднималась, губы шевелились в беспамятстве, пальцы иногда вздрагивали. Он был жив. Измученный, да, но живой. Эта мысль вызывала в Эндрю странную смесь облегчения и новой, еще более страшной тревоги. Когда врач закончил обрабатывать самые страшные раны — те, что пульсировали кровавыми пятнами на бинтах, те, из которых еще сочилась сукровица, — он вытер свои окровавленные руки о грубую холщовую тряпку, оставив на ткани ржавые отпечатки пальцев. Его предложение отвезти Нила в лечебницу повисло в воздухе, встреченное ледяным молчанием Эндрю. Тот лишь резко покачал головой, и в этом движении было столько окончательности, что спорить не осмелился бы даже самый самоуверенный лекарь. Пальцы Эндрю сами собой сжались на рукояти ножа — привычный жест, ставший почти рефлексом за эти месяцы. — У нас уже есть врач, — прозвучал спокойный голос Аарона с угла повозки. Эндрю отключился от их разговора о мазях и перевязках, о дозировках настоек и сроках заживления. Вместо этого он сосредоточился на том, чтобы аккуратно приподнять Нила, поправить его положение — все на том же синем плаще Аарона, который уже впитал в себя столько крови, что его первоначальный цвет угадывался лишь местами. Ники в какой-то момент подсуетился, принеся и потерянный плащ Нила, и Эндрю бережно укрыл им его тело, как одеялом, скрывая перебинтованные руки и торс. Повязка на лице Нила выделялась болезненно-белым пятном на фоне его и без того бледной кожи, и Эндрю так отчаянно хотел увидеть, как на щеках дрогнут ресницы, как Нил просто... Вместо этого его взгляд поймал первые снежинки. Они падали медленно, почти невесомо, кружась в застывшем воздухе. Оседали на ресницах Нила — будто пытаясь укрыть его от мира, на его плечах — словно желая стереть следы пережитого кошмара, на досках телеги — где кровь постепенно розовела, размываясь талой водой. Было что-то странно умиротворяющее в этом зрелище — будто сама природа протягивала им белое перемирие, предлагала чистый лист. Несмотря на воспоминания о Долине, несмотря на мысли о Ниле и Натаниэле и Абраме, несмотря на все, что произошло — Эндрю почувствовал что-то тёплое. Чувство не стирало боль, не залечивало раны, но давало слабую, едва уловимую.. надежду, может быть. Эндрю провел рукой по лицу, смахивая снежинки, и вернулся к реальности — к повозке, к бинтам, к тихому дыханию Нила. По возвращении в отель — Нил не просыпался всю ночь и весь следующий день. Его дыхание было поверхностным, губы иногда шевелились, но сознание не возвращалось. Эндрю сидел у кровати, не смея прикоснуться, боясь причинить новую боль, хотя Аарон всё равно заставил его помогать в смене повязок. Его собственное тело требовало отдыха, но сон был невозможен — каждый раз, закрывая глаза, он снова видел лес, черную кровь Лолы, окровавленную ухмылку Рико. Видел, как Кевина вырвало, когда тот взял чёрное сердце — скользкое, пульсирующее, неестественно тяжелое для своего размера. Видел, как Аарон с хирургической аккуратностью поместил его в банку со спиртом — жидкость сразу же окрасилась в сероватый цвет, а сердце будто сжалось. Дэн предложила Эндрю комнату по соседству — хотя бы на одну ночь, — но он даже не ответил. Он остался на своем посту — у кровати, где мог видеть каждое движение груди Нила, каждый вздох, каждое подрагивание век. За окном снег продолжал падать, медленно затягивая раны города белым покрывалом, но здесь, в этой комнате, время будто остановилось. Были только они двое — один, балансирующий на тонкой грани между сознанием и беспамятством, его дыхание поверхностное и прерывистое, а другой — сидящий на краю пропасти, знающий цену этой хрупкой жизни лучше, чем свою собственную. Закатные лучи, пробиваясь сквозь щели ставней, скользили по бледному лицу Нила, высвечивая каждую новую морщинку боли, каждый след пережитого ужаса. Холодный вечерний воздух шевелил занавески, будто призраки прошлого пытались ворваться в комнату, пока Эндрю безуспешно пялился в раскрытую книгу, которую ему принес Кевин, — слова в любом случае расплывались перед глазами, не доходя до сознания. Нил внезапно дернулся, пытаясь вскочить — старый инстинкт, выученный за годы бегства, — но тут же вскрикнул, согнувшись пополам, его пальцы схватили собственные обожженные предплечья. Эндрю молниеносно среагировал — поймал его, прижал обратно к жесткому матрасу, ощущая под ладонями дрожь изможденного тела. — Ты в безопасности, — его голос звучал непривычно тихо, почти нежно, и Нил замер, широко раскрыв глаза — будто эти простые слова были чем-то невозможным, чем-то, во что он не смел поверить. — Я убил её, — выдохнул Нил, и в этом шепоте слышалось что-то первобытное, животное. — Да. — Эндрю не собирался смягчать правду. — Ты это сделал. Дыхание Нила участилось, гранича с гипервентиляцией, его пальцы судорожно вцепились в простыню, заставляя бинты на них мокнуть, от выступающей крови. Эндрю без слов прижал лоб ко лбу Нила — выученный способ успокоиться, немой язык, понятный только им двоим. Прошла минута, другая — постепенно дрожь в теле Нила стихла, дыхание выровнялось, пальцы ослабили свою хватку. — Мне нельзя отводить от тебя взгляд, не так ли? — Эндрю отстранился, его голос снова обрел привычную сухость. — Ты сразу находишь неприятности. Нил откинулся назад, его глаза — слишком большие на изможденном лице — смотрели с немым раскаянием. — Эндрю, прости меня, я... — Нет. — Резкий жест рукой оборвал извинения. — Мне не нужны извинения, Нил. Ты выжил. Тонкие пальцы Нила разжали простыню, он кивнул, закрыв глаза на мгновение, прежде чем Эндрю сменил тему: — Ты помнишь всё, что произошло? — Да. — Ответ прозвучал так тихо, что Эндрю едва расслышал. — Я думаю... я вспомнил ее, — Нил задумался на мгновение, — я думаю, всё это это было и в реальном мире. Не только здесь. — Голос Нила дрогнул, по телу пробежал мелкий озноб. Эндрю задумался. Была ли Лола для Нила тем же, чем Дрейк был для него? Не самым страшным кошмаром, но самым... близким? Тем, который был последним, что он мог видеть перед Тотспелом. Мысли прервал дрожащий шепот Нила: — Я откусил ей ухо. — Он прошипел это с таким отвращением, что его тут же передернуло. — Эндрю.. Эндрю, меня сейчас стошнит. Эндрю успел схватить пустой ковш, но лишь частично — часть все же пролилась на деревянный пол. Впрочем, желудок Нила был пуст — выходила в основном желчь и вода. Нил несколько раз сплюнул, его пальцы дрожаще потянулись к кружке у кровати, но ослабленные руки подвели — Эндрю поймал сосуд прежде, чем тот упал. — Вот. — Он поднес воду к бледным губам Нила, поддерживая его затылок. — Пей. Нил был слишком измотан, чтобы сопротивляться. Он сделал несколько мелких глотков, его веки тяжелели с каждой секундой. Эндрю наблюдал, как он постепенно проваливается обратно в сон — на этот раз, кажется, менее беспокойный. Остатки воды в кружке дрожали, отражая неровное пламя свечи, когда Эндрю осторожно поставил ее обратно на тумбочку. За окном луна окончательно вступила в свои права, но он прекрасно понимал — вряд ли этой ночью кому-то из них удастся проспать больше пары часов подряд. Эндрю прикрыл глаза, всего на секунду или несколько, просто чтобы передохнуть. Он проснулся, резко выпрямив спину, когда первые бледные лучи солнца только начали золотить горизонт. Его лицо было вдавлено в собственные сложенные на краю кровати руки — судя по скованности в шее, он проспал не менее шести часов, что само по себе было неожиданной удачей. Нил уже не спал — он сидел, прислонившись к стене, и смотрел в окно, намеренно дыша ровно и тихо, как всегда делал, стараясь не разбудить Эндрю. Нил увидел, что Эндрю проснулся, но ничего не сказал, и они оба молчали, наблюдая, как солнце медленно поднимается над крышами домов, окрашивая комнату в теплые тона. Эндрю больше смотрел на Нила, чем в окно — отмечал, как свет играет на его профиле, как кажется, будто цвет постепенно возвращается к его щекам. Когда Нил наконец повернулся, его глаза — хоть и с тенью усталости — уже снова были живыми, осознанными. — Эй, — тихо сказал Нил, будто голос всё ещё поддавался с усилием. Нил медленно наклонил голову в его сторону, внимательно осматривая Эндрю с ног до головы. Эндрю прекрасно осознавал, как выглядит — мешки под глазами от недосыпа, всклокоченные волосы, одежда, в которой он был уже вторые сутки. Но выражение лица Нила внезапно смягчилось, его плечи опустились, будто с них сняли невидимый груз — он выдохнул с облегчением, увидев, что Эндрю цел и невредим. Эндрю сглотнул ком в горле, внезапно осознавая, как много невысказанного висит между ними. Его ум тут же принялся методично перебирать практические задачи: нужно помочь Нилу дойти до туалета, обязательно сменить повязки, позвать Аарона для осмотра ран, организовать завтрак... Его собственный желудок предательски заурчал при последней мысли. — Эм... — Нил прервал мысли Эндрю, его голос звучал хрипло, хотя интонация не дрогнула. — Никто... никто не пострадал? Эндрю замер на мгновение. Точно. В хаосе последних событий он совсем забыл, что Нил не видел, чем закончилась история с пожаром. — Нет, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Пожар быстро устранили. Всех Воронов забрали. Нил кивнул несколько раз — медленно, осознанно, будто проверяя каждое слово на правдивость. Затем его взгляд снова устремился в окно, где за стеклом медленно кружились снежинки, ложась мягким покрывалом на подоконник. Эндрю не стал ничего добавлять, решив, что порез на руке Аарона и разбитый нос Кевина не имеют значения. Вскоре, когда Нил, немного собравшись с силами, решил встать, Эндрю даже не думал его останавливать. Он осторожно помог ему подняться, чувствуя под пальцами выступающие кости и напряжение в каждом мускуле. Помог натянуть рубашку — ткань скользила по свежим повязкам, заставляя Нила морщиться. Накинул плащ, тщательно задрапировав его, чтобы скрыть лицо капюшоном, подальше от любопытных взглядов. Пока он собирал сумку с лекарствами, Нил ворчал о своих потребностях, но Эндрю не торопился — каждое движение было выверенным, продуманным, чтобы не причинить лишней боли в спешке. Ванная комната встретила их теплой сыростью и запахом травяных настоев. Именно здесь Эндрю осознал свои пределы — его руки, привыкшие к грубой силе, не годились для настолько тонкой работы с ранами — в конце концов, это не было просто парой ушибов и швов. К тому же он совершенно не слушал, какие мази и для чего нужно использовать. Он отступил на шаг, тяжело вздохнув: — Мне придется позвать Аарона. Нил скривился, открыв рот для возражений, но Эндрю был непреклонен: — Я не буду рисковать гребанной холерой после всего, что ты пережил. — Его голос звучал как сталь. — Аарон заботится о твоих ранах. Точка. Нил нахохлился, словно странный воробей, его скулы покраснели от возмущения, а губы надулись в явной обиде на то, что у него отобрали право выбора. Эндрю отказывался признавать его милым. Он быстро поднялся по лестнице, шаги гулко отдавались в тишине коридора. Без лишних церемоний он распахнул дверь в комнату Аарона и буквально выдернул его из постели — простыни запутались в ногах, подушка со стуком упала на пол. Аарон, ворчливый, еще не до конца проснувшись, протирал глаза, но уже начал выкладывать новости прошедшего дня: Ники снова в городе с Эриком, Рико и все Вороны заперты в тюрьме, их имущество конфисковано, лагерь полностью разрушен — так и не оправившись после фокуса Нила. Эндрю лишь коротко кивнул, сжав челюсть — все это было важно, но могло подождать. Сейчас внизу, в ванной, ждало нечто куда более значимое. Они вернулись в теплое помещение, где Нил сидел на краю табуретки, его пальцы нервно барабанили по деревянной обшивке. Утренний свет, пробиваясь сквозь маленькое запотевшее окошко, мягко освещал его лицо — Нил успел стянуть повязку с ожога, — в этом рассеянном свете, все еще в слое мази, раны казались не такими страшными, но от этого не менее серьезными. Аарон уже раскладывал инструменты на каменной раковине — чистые бинты, баночки с мазями, бутыль со спиртовым раствором. Эндрю занял свою привычную позицию — в полушаге от Нила, готовый в любой момент вмешаться. Когда Аарон начал поднимать рукава Нила, воздух в комнате словно застыл. Старые бинты, пропитанные сукровицей и мазями, снимались с тихим шелестом. Нил начал дрожать — мелкой, почти незаметной дрожью, его взгляд упорно не отводился в сторону. Эндрю, не говоря ни слова, положил ладонь на его шею — тёплую, твёрдую, знакомую. — Не смотри, — прошептал Эндрю, и его голос прозвучал непривычно мягко в тишине ванной комнаты. Нил послушно поднял глаза, впившись взглядом в лицо Эндрю. В этом взгляде читалось все — острая боль, пронизывающая каждое движение Аарона, безоговорочное доверие, и та необъяснимая сила притяжения, что всегда заставляла Эндрю замечать Нила в самой гуще толпы, а Нила — неизменно находить Эндрю. Они замерли в немом диалоге, пока Аарон методично удалял засохший крем ватными тампонами, смоченными в травяном растворе. Каждое прикосновение к воспаленным ранам заставляло мышцы Нила непроизвольно сокращаться, но его взгляд не дрогнул — будто только в Эндрю он находил опору, чтобы выдержать боль. После процедур они медленно направились в главный зал — Нил шагал осторожно, будто боясь потревожить свежие повязки, Эндрю шел рядом, готовый в любой момент поддержать, а Аарон замыкал шествие, неся сумку с лекарствами. Они устроились у дальнего стола, ожидая Кевина, который, по словам Аарона, должен был спуститься позже. Мэтт заприметил их, когда они проходили мимо стойки — его обычно жизнерадостное лицо омрачилось, когда он заметил бледность Нила. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась грустной, вымученной. Нил лишь коротко кивнул в ответ, не находя в себе сил на большее, и опустился на скамью, мгновенно погрузившись в легкую дремоту — его голова запрокинулась назад, дыхание стало ровным и почти бесшумным. Эндрю не сводил с него глаз, отмечая, как солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески, играют на его бледной коже, как дрожат ресницы во сне. Нилу гораздо больше шёл загар. Он отвлекся, когда Дэн принесла две миски с дымящимся супом — густым, наваристым, с кусочками мяса и кореньями — она строго посмотрела на Эндрю: — Вам обоим нужно поесть, — сказала она, ставя миски на стол с тихим стуком. Эндрю кивнул и осторожно коснулся внутренней стороны ладони Нила — просто легкое постукивание пальцами. Нил вздрогнул, но не отпрянул, — его глаза открылись медленно, без привычной панической готовности к бегству. Он лишь поморщился, потянулся, словно проверяя границы своих новых ран, и молча придвинулся к миске. В этот момент лестница скрипнула — резкий звук в тишине утреннего отеля — и на ее ступенях застыл Кевин. Его лицо все еще носило следы драки: ссадина на скуле, слегка опухший нос, но глаза были ясными, трезвыми. Он замер, увидев Нила за столом, и в его взгляде промелькнула сложная смесь эмоций — облегчение, вина, испуг и что-то еще, более глубокое, что Эндрю не стал анализировать. Внимание уже вернулось к Нилу, который странно, по-детски неуклюже держал ложку, его пальцы дрожали от слабости и ранений, суп расплескивался, прежде чем достигал рта. Эндрю сжал пальцы, но не предложил помощи — он знал, что Нилу не нужна жалость и он в любом случае откажет. Кевин наблюдал за этой сценой, сдерживаясь минуту, две — возможно, только из-за ледяного взгляда Эндрю, буравившего его со своего места. Но как только ложка Нила со звоном упала в миску, он не выдержал, придвинувшись ближе с характерной нетерпеливостью: — Эй, — его голос прозвучал громче, чем нужно в тихой атмосфере утра, — так как ты понял, что сердце Лолы будет чёрным? Нил медленно поднял на него взгляд, вытирая рот, — не просто смотря, а буквально прожигая Кевина насквозь. Этот взгляд длился так долго, что даже Эндрю почувствовал легкое напряжение — Нил явно наслаждался моментом, заставляя Кевина корчиться под тяжестью молчания. Кевин начал ерзать на стуле, но, к удивлению, не сдавался, упрямо ожидая ответа. Нил наконец цокнул языком, закатив глаза с таким драматизмом, будто играл в театре: — Ее кровь была черной, — произнес он ровным тоном, специально делая паузу, чтобы увидеть, как Кевин открывает рот для следующего вопроса, и тут же продолжил, перебивая: — Я увидел, когда откусил ей ухо. Он произнес это нарочито бесстрастно, изучая свои ногти, пальцы теребили края повязок на запястьях. Эффект был мгновенным — Кевин побледнел, затем позеленел, его глаза округлились в чистом ужасе. Рот открылся и быстро захлопнулся, словно у рыбы на суше. Кевин откинулся на спинку кресла, выдохнувшийся, а Нил тем временем поворачивается к Эндрю, и на его губах расцветает та самая хитрая, наглая ухмылка, которую Кевин видеть не мог — острая, как лезвие, и такая знакомая. Конечно. Попробуйте-ка сказать своему другу, что откусили ухо какому-то кошмарному демоническому созданию, пока оно пыталось вас убить, а потом еще и вырезали ему сердце — заставьте наглеца замолчать. Эндрю хочет сцеловать ухмылку с его губ. Эндрю так сильно хочет притянуть Нила к себе, что приходится буквально вцепиться в край стола, чтобы не сделать чего-то глупого. Вместо этого он лишь слегка наклонил голову, скрывая собственное выражение лица — но Нил, черт возьми, все понимает сразу. Его ухмылка становится еще шире, глаза блестят, озорные, и в этом мгновении, несмотря на боль, на раны, на все пережитое — они снова становястся просто собой. Когда вечером в комнату заходят Ники и Аарон, атмосфера постепенно становится обыденной — все ужинают за большим столом, обсуждая произошедшее и новые порядки. Теперь, когда леса очистились от Лолы и Воронов, в них снова можно дышать свободнее. Ники, оживленно жестикулируя, рассказывает о том, как столица снаряжает отряды для восстановления разоренных деревень после зимы. В его глазах горит неподдельный энтузиазм — он явно хочет присоединиться к этим отрядам, помочь людям вернуться к нормальной жизни, он уже видит себя среди тех, кто будет поднимать сожженные дома, вытаскивать завалы, раздавать хлеб и соль — не только из милости, нет, а потому что так должно быть. Потому что в мире Ники Хеммика после тьмы всегда приходит рассвет, а после зимы — первая зелень, пробивающаяся сквозь мерзлую землю. Эндрю и Нил уходят раньше остальных, сразу после того, как Ники заканчивает свои рассуждения, но это кажется нормальным. Это кажется спокойным. Комната встречает их прохладой и запахом сосновых досок — Дэн проветривала днем, судя по свежей постели. Снег за окном уже перестал падать, и теперь луна, круглая и холодная, заглядывает внутрь, рисуя на полу причудливые узоры из теней. Нил первым подходит к кровати, и прежде чем Эндрю успевает что-то сказать, он уже подгибает ноги и откидывает одеяло со стороны Эндрю — привычным движением, отработанным до автоматизма за эти дни. Нил делает это легко, почти небрежно, но в этом жесте есть что-то такое, от чего у Эндрю на мгновение перехватывает дыхание. Он не может отказать. Эндрю переступает через него, и кровать слегка прогибается под его весом, опускается на матрас, и в этот момент все действительно становится мягче — края реальности слегка размываются, напряжение долгого дня растворяется, и даже боль в старых и новых шрамах притупляется. Нил вытягивает ноги, его пальцы находят голень Эндрю — не для того, чтобы удержать, просто для того, чтобы убедиться, что он здесь. Что они оба здесь. За окном ветер шевелит голые ветви деревьев, но в комнате тихо, когда оба засыпают. Пять дней после пробуждения Нила проходят... странно спокойно. Эндрю ловит себя на мысли, что иного слова для этого состояния и не подобрать — эта непривычная, почти неестественная нормальность, когда каждое утро начинается без тревоги, а вечер заканчивается практически без боли. Они погрузились в размеренное безделье, постепенно привыкая к новому ритму жизни — теперь, когда леса свободны от Воронов, а Лола навсегда осталась лишь в воспоминаниях, мир вокруг стал безопаснее и тише. Если не считать, конечно, Таролога — но эта угроза пока что кажется далекой, почти призрачной. Мазь, которую дал Аарон, творит чудеса, как было и с клеймом Эндрю — ожоги затягиваются быстрее, чем ожидалось, оставляя после себя не волдыри, а лишь красноватые следы, которые постепенно бледнеют. Лекарства тоже делают свое дело — Нил с каждым днем становится бодрее, энергичнее. Он снова начинает бродить по комнате, болтать без умолку, шутить, как будто пытаясь наверстать те несколько дней, когда он больше спал, чем бодрствовал. Но Эндрю знает эту игру слишком хорошо — за всей этой показной живостью скрывается привычная для Нила тактика. Он всегда был виртуозом в искусстве притворства, мастером изображать, что все в порядке, даже когда тело отчаянно кричит о помощи. Поэтому Эндрю стабильно ловит его на том, что он пытается сделать что-то явно преждевременное — поднять слишком тяжелый кувшин, пробежаться по лестнице, сделать лишний круг по двору. И каждый раз Эндрю приходится брать Нила за руку и вести обратно — чаще всего в кровать, в его же твёрдые ладони. Эндрю такой ответственный. Сегодня, однако, все немного иначе. Когда поставщик привозит ярко-рыжую краску, ничто и никто не может остановить Нила — даже Эндрю. Ладони Нила все еще немного дрожат, пальцы ноют, а кожа местами натянута и чувствительна, но он уже уверенно держит ложку — значит, справится и с кистью. Мэтт спускает старую вывеску, Эндрю приносит ее в комнату, а Нил принимается за работу. Его движения хоть и осторожны, но уверенны — он рисует лисью лапу, делает аккуратную подпись, добавляет белую окантовку. Когда работа закончена, Нил не может сдержать улыбки — первой по-настоящему широкой улыбки с того момента, как Лола забрала его. И в этот раз Эндрю не в силах устоять — он сцеловывает эту улыбку, чувствуя как она становится только шире. Когда после они бредут к купелям — оба перепачканы рыжей краской, которая размазалась по рукам, лицам и одежде — Дэн провожает их хитрым взглядом, но не задает лишних вопросов. После того как последние следы краски растворились под полотенцем, Эндрю приступил к новому временному ритуалу — перевязкам и тщательному мытью, теперь, когда ожоги Нила достаточно затянулись. Он осторожно стянул с Нила рубашку, пальцы ловко развязывали узлы бинтов, после чего Эндрю опустился на колени перед ним, принявшись за сапоги. В этот момент его внимание привлекли узоры на костяшках — ожоги заживали необычным образом. Там, где изначально были четкие отпечатки пальцев, теперь проступали замысловатые спирали и идеальные круги, будто кто-то намеренно выжег их по сложному трафарету. Эти отметины выглядели пугающе знакомо — точь-в-точь как шрамы Абрама, только свежие, более красные, будто история просто повторялась вновь. Вероятно, Эндрю застыл слишком надолго, потому что Нил кашлянул сверху. — Эй, — раздался голос Нила, пока Эндрю сидел перед ним, уставившись на руки, — тебе не обязательно это делать, ты же знаешь... — Заткнись, — отрезал Эндрю, даже не поднимая головы. Эндрю не мог допустить, чтобы Нил делал это сам — не сейчас, не после всего, что произошло. И уж тем более он не собирался звать Аарона — это было слишком личным, слишком их. Поэтому он просто... продолжал. Потому что сейчас он, по крайней мере, мог это сделать. Дважды в этом мире сердце Эндрю сжималось от ужасной мысли, что он потерял Нила навсегда. А однажды — в другой жизни — эта потеря стала реальностью. Как выразить словами этот страх? Как объяснить Нилу, что каждый раз, когда он закрывает глаза, Эндрю видит кошмар — мир без него, мир, где Нил оказывается лишь миражом, игрой воображения, несбыточной мечтой, которая растворится с первыми лучами рассвета? Он стянул с Нила сапоги — кожаные, жесткие от дорожной пыли и впитавшие в себя запах долгих переходов, той особой горечи, что остается на вещах после бессонных ночей у костра. Швы на голенищах растянулись, подошвы стерлись в тех местах, где Нил чаще всего опирался при ходьбе — все это Эндрю отмечал автоматически, как отмечал бы износ собственного оружия. Затем пошли штаны — грубый лен, пропахший потом и дымом, со следами травы на коленях и едва заметным бурым пятном у бедра — то ли кровь, то ли старая грязь. Ткань сопротивлялась, когда он стягивал ее вниз, цепляясь за ноги Нила, но Эндрю действовал осторожно, не торопясь. Эндрю провел большим пальцем по голому колену Нила — теплая кожа, с выступающей костью и сеткой мелких шрамов. Кожа здесь была грубее, чем на остальном теле, но все равно живая, настоящая, и когда Эндрю прижался к ней щекой, он почувствовал под тонким слоем пота пульсацию крови — ровную, неспешную, как отдаленный стук колес поезда где-то в ночи. Нил не пах цветами — конечно нет. Он не был тем, кого описывают в дурацких любовных романах, где герои всегда благоухают дождем и лавандой. Он пах дорогой — потом, въевшимся в поры, пылью, которая навсегда остается под ногтями, даже если скрести их до крови. Он пах мазью с резким травяным послевкусием, он пах железом — едва уловимым, но упрямым, как будто даже после всех перевязок в складках кожи все еще оставались следы крови. Но главное — он пах Нилом. Он пах мужчиной, — смесь всего, что он есть, всего, через что прошел. Горьковатый, резковатый, без прикрас, но настоящий. Эндрю прижался, дыша так, может быть, слишком долго, может быть, на грани того, что можно было бы назвать странным, но Нил не шелохнулся и не оттолкнул. Когда Эндрю поднялся на ноги, его колени протестующе щелкнули, но он проигнорировал это, как игнорировал сотни других мелких болей, и потянул Нила к себе — не резко, но и не осторожно, — утягивая его в поцелуй. Их губы встретились без театральности — не было в этом ни показной нежности, ни агрессии, только молчаливое подтверждение факта, известного им обоим лучше, чем собственные имена. Это был поцелуй-констатация: ты здесь, я здесь, мы дышим одним воздухом, вместе, живые. Потом были ступеньки купели — узкие, отполированные тысячами босых ног, влажные от брызг. Эндрю стянул с Нила последний слой ткани, и тот не сопротивлялся, лишь слегка отодвинул бедра, чтобы облегчить задачу. Купель была наполнена ровно настолько, чтобы вода доходила Нилу чуть выше середины бедра — специально выделенная для него — так что Нил — бунтарь — сел на ступеньки, скрываясь в воде до талии. Эндрю зашел следом, не снимая рубашки и собственного белья — ткань тут же прилипла к ногам, — и принялся за работу: смывал мазь, оттирал засохшую сукровицу, проводил мокрой ладонью по каждому шраму на руках, как будто составлял новую карту. Нил молчал все это время — только дыхание его стало чуть громче, чуть менее ровным, когда пальцы Эндрю скользнули по рёбрам и груди. И когда Эндрю наконец поднял его на ноги, чтобы протереть спину, между ними повисло нечто более красноречивое, чем любое признание: тело Нила откровенно реагировало на близость, на прикосновения, на сам факт того, что Эндрю все еще здесь, все еще касается его, несмотря на кровь, грязь и все остальное. Эндрю приподнял бровь — единственная реакция, которой удостоился этот немой вопрос. Нил покраснел, но не опустил глаз, не попытался прикрыться — просто стоял, позволяя воде и дальше стекать по своему телу. Эндрю цокнул языком — короткий, сухой звук, похожий на щелчок взводимого курка — и развернул Нила спиной к себе. В конце концов, у него была работа, и он не собирался останавливаться на полпути. Его мыльная ладонь скользнула вдоль позвоночника — медленно, с намеренной точностью, ощупывая каждый позвонок, будто пересчитывая звенья цепи. Пальцы поднялись к шее, где пульс бился под тонкой кожей, затем опустились в углубление талии — место, где свод кости образовывал небольшую впадину, чувствительную к прикосновениям. Нил тихо вздохнул, и этот звук — не просьба, не протест, а просто реакция тела на знакомые касания — заставил Эндрю продолжить. Он протянул руку вперед, скользя по мокрой коже, пока кончики пальцев не зацепили жесткую линию волос, еще слегка скользких от стекающего мыла. Дальше — ниже, по тому же пути, который они оба знали наизусть, но который каждый раз ощущался как что-то новое. — Эндрю... — выдохнул Нил. — Нил, — ответил Эндрю, губы почти касаясь его затылка, — да? Или нет? Вопрос висел в воздухе, тяжелый, как пар над водой. Нил не ответил сразу — вместо этого он стукнулся лбом о край купели, пальцы вцепились в бортик. Шумный выдох вырвался из его груди, когда ладонь Эндрю провела широким жестом от основания члена до выступа бедренной кости — не лаская, не торопясь, а просто подтверждая намерение. Нил задрожал — не мелкой дрожью холода, а глубокой, идущей из самого центра тела, прежде чем выдавил: — Всегда да, Эндрю. Эндрю не стал его поправлять. Позже, когда Нил был забинтован — аккуратно, с той же педантичностью, с какой Эндрю предпочитал выполнять любое важное дело, — он сидел, почти растаявший, обмякший, как тряпичная кукла. Его глаза были полуприкрыты, веки тяжелые, но он все еще не спал, наблюдая, как Эндрю выливает воду из купели. Они вошли в комнату, задержавшись на пороге — не из-за нерешительности, а потому что каждая вещь требовала осмысленного осмотра. Это была их предпоследняя ночь в Лисьей норе, и воздух здесь теперь пах не только деревом и кожей, но и чем-то уходящим — как запах осенней листвы перед тем, как она окончательно утонет в земле. Послезавтра — только дорога, прямая как клинок, ведущая к последней точке их путешествия. Кевин так и не нашел ничего существенного о цветке перволетника — лишь пыльные заметки на полях древних фолиантов, где упоминалось, что когда-то его использовали, веря в способность исцелять безумие. Ирония не ускользнула от Эндрю — учитывая его собственную историю из Тотспела. Перечитывание одних и тех же страниц уже не давало ответов, и потому решение созрело само собой — они отправятся прямо к лесу Таролога, теперь, когда дорога была свободна. Эндрю не питал иллюзий — ничего легкого их там не ждало — но и он, и Нил исчерпали лимит ожидания. Деревня на пути казалась разумной остановкой — теоретически безопасной, хотя никто не мог сказать наверняка, осталось ли там хоть что-то живое так близко к границам Таролога. Возможно, лишь пустые дома с распахнутыми дверями, возможно — что-то еще. Подготовка заняла меньше времени, чем предполагалось — маршрут был начертан на карте жирными линиями, повозка утеплена свежими шкурами, вещи упакованы. Всё было готово к уходу. Прощание растянулось во времени — густое, тягучее, как мед, стекающий с ложки. Оно длилось дольше, чем в Нефе, и причина крылась не только в Ники, исчезнувшем в городе на несколько часов дольше необходимого. Когда он наконец вернулся, его губы были воспалены — не от ветра и не от холода, а от чего-то более личного, что оставило на них следы в виде мелких трещин и легкого покраснения. В его глазах стояло выражение, которое Эндрю узнал бы из тысячи — смесь удовлетворения и легкой тоски, но он предпочел сделать вид, что не замечает. Браслет из стеклянных бусин, однако, не мог не броситься в глаза Эндрю. Мэтт и Дэн завалили их припасами — не необходимым минимумом, а настоящим изобилием, словно готовили не к трехдневному пути, а к долгой зиме. Одеяла — не просто шерстяные, а двойной толщины, с подкладкой из оленьего меха, способные сохранять тепло, даже когда дыхание замерзает в воздухе. Новая одежда — грубая, но прочная, еще пахнущая дубом и древесной смолой, с аккуратными швами, которые не разойдутся даже после долгих переходов. Провизия — теперь не только сухари и вяленое мясо, но и банки с медом, запечатанные воском, сушеные ягоды, даже несколько бутылок вина, которые Дэн приберегла для особого случая. Нил перед уходом сделал то, чего, кажется, сам от себя не ожидал — обнял Мэтта и Дэн сразу, по-настоящему, не сдерживая силу, несмотря на то, что его руки все еще ныли от не до конца заживших ран. Он наклонился к Мэтту, шепнул что-то — всего пару слов, но их хватило, чтобы лицо Мэтта озарилось улыбкой, широкой и немного растерянной, как будто он не совсем понимал, что Нил имеет ввиду. Затем — дружеский шлепок по плечу, жест, который значил больше, чем любые слова. — В Лисьей норе вам всегда будет место! — крикнула им вслед Дэн, и ее голос, обычно такой уверенный, дрогнул на последнем слове. Это звучало как последний якорь, который они оставляли здесь. Повозка тронулась с места, колеса скрипнули по утрамбованной промёрзлой земле, и Лисья нора, а после и вся столица, начала медленно отдаляться — сначала превратившись в размытое пятно, затем в темный силуэт, и наконец в едва заметную линию на фоне бледного утреннего неба. Как и с Рене, Эндрю позволил себе надеяться — в следующий раз он увидит Лисью нору не здесь, не в этом мире снов и теней, а там, где солнце светит по-настоящему, где стены пахнут не дымом, а деревом и краской, где можно коснуться чего-то — и быть уверенным, что это не рассыплется в его руках. Дорога к лесу растянулась на несколько дней — ровно на столько, сколько предсказывали их расчеты, но каждый час этого пути ощущался как отдельная вечность. Первые сутки прошли в странной, почти уютной тишине, нарушаемой лишь редкими обрывками фраз и привычными перепалками между Нилом и Кевином — теми, что давно стали частью их совместного существования. Но по мере приближения к границам Таролога воздух становился гуще, тяжелее, и Эндрю все чаще замечал, как его пальцы сами собой находят рукоять ножа, а взгляд автоматически выискивает тени между деревьями. А потом начался снег. Сначала — отдельные хлопья, кружащиеся в воздухе с нерешительной легкостью, будто проверяя, можно ли здесь задержаться. Потом — гуще, плотнее, пока белые вихри не слились в сплошную слепящую пелену, стирая границы между землей и небом. Метель налетела внезапно, с той яростью, что свойственна только зимним штормам, и когда Кевин, протирая заслезившиеся глаза, различил в белой мгле контуры двухэтажного дома с приземистой пристройкой поодаль — никто даже не спорил о необходимости остановки. Дом стоял на отшибе, будто отвернувшись от всех — не разрушенный, не разграбленный, а просто... оставленный. Стены еще хранили следы недавней жизни — аккуратно заколоченные ставни, прибранный двор, даже крюк для фонаря у входа, пустующий, но не ржавый. Покинутый, но не забытый — как будто хозяева ушли всего на несколько дней и вот-вот должны вернуться. Возможно, именно близость к лесу заставила людей бежать, или же тень Лолы и Воронов оказалась длиннее, чем все они предполагали. Камин разожгли быстро — сухие дрова, оставленные в аккуратной поленнице у стены, вспыхнули почти сразу, отбрасывая на стены дрожащие тени. Эндрю, не спрашивая, укутал Нила в самое толстое одеяло и проверил повязки, скользнув пальцами под ткань, чтобы убедиться, что раны не воспалились от холода. Нил не сопротивлялся, лишь прикрыл глаза, позволяя заботиться о себе — редкая уступчивость, которую Эндрю отмечал про себя, но не комментировал вслух. Когда пришло время спать, они устроились все вместе — не по отдельности, не парами, а одной большой кучей на полу первого этажа, спиной к спине, плечом к плечу, почти как ночи в дороге без Нила. Тела формировали живую крепость против холода, дыхание синхронизировалось, а за стенами бушевала метель, завывая на чердаке и скребя ветками по ставням — будто что-то большое и невидимое проверяло, насколько прочны их баррикады. Эндрю лежал без сна, слушая, как Нил тихо дышит у него за спиной, как Кевин ворочается слева, как Ники что-то бормочет во сне. Он думал о том, что дома — настоящие дома — не могут быть заброшенными. Они просто ждут тех, кто их займет. И пока завывает буря, а огонь в камине борется с надвигающимся мраком, это ожидание кажется почти осязаемым — как будто сами стены помнят шаги тех, кто когда-то называл это место своим. За окном снег продолжал падать — тяжелыми, влажными хлопьями, которые медленно, но неумолимо засыпали следы их повозки, словно сама природа стремилась стереть все доказательства их пребывания здесь. Но внутри дома царила странная, почти неестественная надежность — стены, сложенные из вековых бревен, не пропускали ни единой ледяной струи, плотно пригнанные доски пола постепенно нагревались, впитывая тепло от камина и человеческих тел, отдавая обратно накопленное за долгие годы сухое, древесное тепло. Эндрю прислушался к звукам дома: скрипу балок, нагревающихся от огня, тихому шуму метели за стенами, ровному дыханию его семьи. Наконец, он закрывает глаза.