Арканум

Эндрю захлопнул дверь своей машины — Мазерати, подаренной Нилом на выпускной, — и металлический щелчок прозвучал неожиданно громко в утренней тишине этого спального района. Он поежился — резкий, колючий холод мгновенно пробрался под тонкую ткань пальто, заставив кожу покрыться мурашками. Воздух был влажным и промозглым, он густо пах талым снегом, лежавшим где-то на окраинах, и острым, химическим запахом асфальта после недавней уборки. Где-то вдалеке гудел мусоровоз, и этот звук только подчеркивал звенящую пустоту улицы в час, когда еще не успел начаться день. Он удобнее перехватил картонную коробку, которую прислал Аарон из их дома в Колумбии — она была неожиданно тяжелой, и углы ее уже размокли и промялись от влаги. Внутри, он знал, лежали обрывки их общей жизни — стопка старых фотографий, где они были слишком молоды и злы на весь мир, пара потрепанных книг с его собственными язвительными пометками на полях, и тот самый уродливый брелок в виде черепа в рождественской шапке — подарок, ставший за годы чем-то вроде талисмана. Все, что Аарон нашел в старой комнате Эндрю. Вторую коробку, поменьше, он поставил сверху — внутри покачивался купленный по пути домой кактус в пластиковом горшке — маленький, корявый, покрытый такими агрессивными колючками, что, казалось, он злился на весь белый свет. Эндрю он понравился, казалось, это растение, способное выжить в условиях перманентного хаоса, который они по умолчанию создавали вокруг себя, к тому же, кошка не станет его грызть. Он на секунду задрал голову, вглядываясь в окна своей новой квартиры на четвертом этаже. Стёкла слепили отблесками низкого зимнего солнца — оно висело где-то над крышами, холодное и не дающее тепла, превращая окна в слепые зеркала. Он не увидел в них ничего — ни движения за шторами, ни отсвета лампы — только размытое отражение голых ветвей деревьев. Эндрю сдался — дыхание вырвалось белым облачком, когда он потянул на себя тяжелую дверь, обитую сталью, и шагнул в сумрак парадной. Лифт поднимался медленно, с ленивым, почти сонным гулом — стальные тросы потрескивали где-то в шахте, будто жалуясь на непосильную тяжесть будничного утра. Эндрю прислонился к прохладной стенке кабины, чувствуя во всем теле приятную, глубинную усталость — не изматывающую, а ту, что остается после честно выполненной работы, когда каждая мышца напоминает о себе не болью, а лишь легким, почти забытым жжением. Он закрыл глаза, позволив себе эту минутную слабость, и в темноте за веками возник образ их гостиной — окна, выходящие на парк, где сейчас голые ветки деревьев должны были вырисовывать на бледном, зимнем небе причудливый кружевной узор. И даже здесь, в самом сердце вечно шумящего, неутомимого Детройта, в эти предрассветные часы наступала хрупкая, почти зыбкая тишина — та самая, что казалась особенно ценной, почти что украденной у большого города. Мысли текли плавно, сами собой, как шум далекой магистрали. Он подумал о том, что Нил получил уйму предложений от команд — солидных, с внушительными цифрами и длинными контрактами и как он даже смог выбрать из них именно это — в Детройте. Это было тем более удивительно, если вспомнить его шаткое, больше похожее на падение, начало в колледже, все эти скандалы, травмы, темное прошлое, которое так и норовило нагнать его даже здесь. Эндрю думает о том, как Нил принес Лисам победу на своем первом году, стал капитаном и принес победу еще дважды. Он вспоминает, как сам отказался от всех предложений после выпуска, сняв квартиру в Пальметто — маленькую и дешевую, — но в которой они с Нилом могли бы жить вместе — только потому что Эндрю не мог, не хотел оставить Нила одного. Эндрю, конечно, тоже мог бы принять одно из тех предложений о про-контракте — его имя, хоть и затихшее, но все еще что-то значило в спортивных кругах. Но одна лишь мысль о бесконечной череде перелетов, безликих отелей, незнакомых раздевалок, наполненных чужими голосами и чужими амбициями, — вызывала в его груди тошнотворную, леденящую пустоту. Да простит его за это Кевин, с его вечной тоской по большому спорту. Криминология, в конце концов, никогда не была для него скучной — она стала логичным, почти неизбежным продолжением всей его жизни, только теперь он смотрел на преступление и насилие с другой стороны стекла. Из них двоих пусть именно Нил будет богатым — стремительным, ярким, дорогим, залитым светом софитов. Эндрю же было более чем достаточно знать, что Нил всегда вернется домой, к Эндрю, даря ему свое тепло. Лифт звякнул пронзительно и неожиданно, выплюнув его на нужный этаж, и металлическая решетка с лязгом отъехала в сторону, открывая вид на длинный, пустой коридор. Воздух здесь был другим — густым и неподвижным, с едким, химическим запахом свежей краски, смешанным с пылью и той особой, звенящей тишиной, что возникает в новых, еще не обжитых пространствах, где стены еще не впитали в себя шум человеческих голосов и шагов. Он вставил ключ в замок — новый, блестящий, еще туго проворачивающийся — и провернул его. Щелчок прозвучал глухо, как-то подозрительно негромко. Он толкнул дверь плечом, но та поддалась лишь на пару сантиметров, с глухим скрежетом упершись во что-то массивное и неподатливое, стоящее прямо за ней. — Блять, — выдохнул Эндрю беззлобно, скорее с усталостью, чем с раздражением. Он приложил ухо к щели, прислушиваясь к тишине внутри. — Нил? — позвал он, и его голос прозвучал громче, чем он ожидал, разорвав идеальную акустику пустого коридора. Из глубины квартиры в ответ донеслось невнятное шуршание, затем приглушенное, сдавленное ругательство — явно не на английском — и следом за ним — оглушительный, дребезжащий грохот, словно что-то очень тяжелое и крайне неустойчивое рухнуло на пол, рассыпавшись на части. Дверь дернулась, из-за нее послышалось еще одно, уже отчаянное ворчание, и наконец, с тихим скрипом, она распахнулась, упираясь в ту самую преграду. На пороге стоял Нил. Полотенце было небрежно обмотано вокруг его бедер, сидело опасно низко, обрисовывая каждую линию таза. Мокрые медные пряди, темные от воды, падали ему на лоб и на плечи, слипаясь на шее. Вода с них стекала по его загорелой коже, оставляя извилистые темные дорожки, собиралась в дрожащие капли на выступающих ключицах и медленно скатывалась вниз по грудной клетке, к счастливой дорожке от пупка и ниже.. — О черт, Эндрю, прости, — выпалил он, и его голос звучал немного хрипло, приглушенно, будто он только что вынырнул из глубокого сна или долгого, сосредоточенного размышления. Он моргнул, пытаясь сфокусироваться. — Долго ждал? Эндрю смотрел на него — не отрываясь, впитывая каждую деталь. На знакомую, отточенную годами тренировок игру мышц на животе и груди, напрягавшихся при каждом движении. На шрамы — старые и несколько новых, которые за последние годы стали белее и рельефнее на фоне смуглой кожи, словно карта всех его битв и побед. На капли воды, застрявшие в густых, длинных ресницах, и отражавших тусклый свет коридора. Эта картина — внезапная, но такая абсолютно домашняя и от этого слегка нелепая — нравилась ему до одури, до самого основания души, и он ловил себя на этом чувстве каждый раз, когда дело касалось Нила. — Нет, — ответил Эндрю коротко, проходя внутрь и ставя картонные коробки на низкий стол, который пока что был единственной мебелью в коридоре. — Не долго. Он окинул взглядом прихожую, и его взгляд сразу же нашел виновника беспорядка. То, что мешало двери, оказалось наполовину собранным кошачьим деревом — внушительной, абсурдно сложной конструкцией из ковролина и толстых джутовых веревок, которая сейчас лежала на боку, как поверженный великан. Вокруг нее, словно на поле боя, были разбросаны винтики, пластиковые крепления, смятая инструкция и одинокая отвертка. Их кошка — Сэр, а не какая-нибудь Элли или Рене, — испуганно выглядывала из-за угла спальни, ее зеленые глаза были широко раскрыты, а усы настороженно подрагивали. Она никогда не любила шум, особенно тот, что нарушал ее тихий покой. И зачем такой мирной кошке целое дерево? — Давно не спишь? — спросил Эндрю, снимая пальто и вешая его на единственный крючок у двери. Нил тряхнул головой, точно мокрая собака после купания, и брызги воды веером разлетелись по стенам и по полу, прежде чем он ответил. Он провел рукой по лицу, смахивая мокрые пряди со лба и убирая их назад. — С тех пор как ты ушел, — ответил он, и в его голосе сквозь хрипоту пробивалась капля досады. — Я слышал, как закрылась дверь. Эндрю снова оглядел его — на этот раз его взгляд был медленным, изучающим, вбирающим в себя не просто совокупность линий и мышц, а целое — сложную, выстраданную историю, воплощенную в плоти. Он видел человека, которого годы в колледже закалили не просто физически — они вложили в него ту глубинную, непоколебимую уверенность, что исходит из самого нутра, из осознания собственной силы, проверенной в десятках схваток и отточенной до совершенства. Он видел спортсмена, чье тело стало идеальным инструментом — отзывчивым на малейший импульс, живущим своей собственной, мышечной памятью, помнящим каждое движение, каждый бросок, каждую победу. Он видел капитана — того, кто принял команду после Дэн, кто не сломался под грузом ожиданий, а повел их за собой и привел к победе снова и снова, в то время как Эндрю наблюдал за Нилом со стороны с тихой гордостью. Он думал обо всем этом — о тернистом пути, полном шипов и случайных цветов, который в итоге привел их сюда, в эту пустующую прихожую, пахнущую краской и их общим будущим, — и его мысли текли плавно, как тяжелый, густой мед, пока Нил не ухмыльнулся ему — уголок его рта дрогнул, в глазах вспыхнули знакомые озорные искорки, — и не сделал шаг вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Полотенце сидело на нем опасно ненадежно — одно неловкое движение, и оно грозило рухнуть на пол, и Эндрю поймал себя на том, что уже предвкушает этот момент. — Эй, — сказал Нил, и его голос прозвучал тихо, почти интимно, приглушенно влажной атмосферой вокруг. Он наклонился так, что их лбы почти соприкоснулись — Эндрю почувствовал прохладу его мокрой кожи, уловил свежий, чистый запах шампуня и чего-то неуловимого, что было просто им. Но руки Нила оставались при нём — он держал их на узле полотенца, пальцы слегка сжали влажную ткань. — Поцелуешь меня? Эндрю не мог ему отказать — но он и не хотел, он чувствовал только нарастающее, горячее желание, пульсирующее где-то глубоко внизу живота. Он наклонился вперед, поймал его губы своими — первый контакт был мягким, почти вопросительным, пробным, всего лишь намеком на то, что должно было случиться. Но затем что-то щелкнуло — какая-то внутренняя пружина разжалась, — и поцелуй стал глубже, страстнее, требовательнее. Эндрю почувствовал, как по всему его телу разливается волна тепла — от макушки до самых кончиков пальцев на ногах, — а в паху нарастало знакомое, давящее напряжение, заставляющее кровь пульсировать под кожей. Он толкнул Нила спиной вперед — легонько, но достаточно уверенно, — и тот отступил на пару шагов, затем еще, пока не уперся бёдрами в низкую, мягкую спинку дивана. Эндрю провел ладонями по его мокрым бокам — кожа под его пальцами была гладкой, упругой, прохладной от испаряющейся воды, но прижимаясь к ней он чувствовал только жар. Он провел руками выше, ощущая под пальцами ребра, каждую выпуклость, каждую впадину, задел сосок ногтем, заставив Нила вздрогнуть и промычать в поцелуй, а затем опустился к напряженному, идеально очерченному прессу, который дрогнул от его прикосновения. Его рука скользнула еще ниже — к тому месту, где тонкое, промокшее полотенце скрывало уже более чем очевидную, твердую реакцию Нила. Ткань едва держалась на своем месте, грозя вот-вот соскользнуть, делая картину бесконечно эротичной. Руки Нила тоже пришли в движение — они скользнули под грубую ткань свитера Эндрю, и его пальцы — прохладные от воды, но быстро согревающиеся — коснулись горячей кожи спины, исследовали знакомый рельеф мышц, прежде чем впиться в лопатки — не больно, но твердо, с требовательной силой, притягивая Эндрю еще ближе, стирая и без того ничтожное расстояние между ними, будто Нилу всегда было мало этого — мало близости с Эндрю. Эндрю резко дернулся — внезапная волна электричества пробежала от самой грудины и вниз, по животу, к бедрам, заставляя кожу покрыться мурашками и напрячься каждый мускул. Он уперся ладонью в мокрую, горячую грудь Нила, слегка отодвигаясь, чтобы создать хоть какую-то дистанцию, необходимую для того, чтобы не потерять контроль полностью здесь и сейчас. — Повернись, — тихо, но твердо приказал Эндрю. Нил коротко, влажно чмокнул его в самый уголок губ — быстрый, почти нежный жест, полный нетерпеливого ожидания, — и затем плавно развернулся, облокотившись руками спинку дивана. Эндрю потянулся к узлу полотенца — пальцы его скользнули по мокрой ткани, развязывая его одним точным движением. Полотенце упало бесшумным, тяжелым грузом на подлокотник, обнажая всю длину спины Нила, острые лопатки, гребни позвоночника, ягодицы, сильные ноги. Эндрю наклонил его вперед, мягко, но неумолимо надавив рукой на середину спины, заставив сильнее опереться локтями и грудью на прохладную, чуть шершавую обивку дивана. Он раздвинул ноги Нила своими коленями, вставая между ними, и провел пальцами — сначала легонько, почти невесомо — по внутренней поверхности его бедер. Кожа там была нежной, тонкой и бархатистой, и он почувствовал, как под его прикосновением она тут же покрывается густыми мурашками, а мышцы непроизвольно вздрагивают. Затем его пальцы — уже не такие легкие, а уверенные, властные — коснулись самой сокровенной части, влажной и податливой расщелины между ягодиц. Он надавил на кольцо мышц большим пальцем, не проникая, и Нил заскулил — тихо, сдавленно, почти по-щенячьи, уткнувшись лицом в мягкую спинку дивана, напрягаясь всем телом. Эндрю опустился на колени позади него — пол был прохладным даже через ткань джинсов, но Эндрю было жарко, когда он — наконец-то — приник губами к коже Нила, к краю его дырочки, и начал вылизывать его — медленно, без всякой спешки, смакуя каждый сантиметр, каждую складку. Его язык скользил, надавливал, проникал, и он ощущал сложную смесь вкусов — чистого, почти нейтрального мыла, знакомой соли тела и чего-то неуловимого, глубокого, что было просто Нилом — его уникальным, ни на что не похожим вкусом. Эндрю откровенно чавкал, пуская слюни, не стесняясь звуков, и слышал, как Нил стонет выше — его выдохи становились громче, прерывистее, — как его короткие ногти впиваются в ткань дивана, пытаясь ухватиться за что-то. Эндрю продолжал царапать внутреннюю часть его бедер, оставляя на нежной коже розовые, быстро исчезающие полосы. Другой рукой он сжимал собственный член через грубую ткань джинсов — давление было почти болезненным, но тем не менее желанным. Он думал о том, что Нил все еще расслаблен с последнего раза — с долгого, ленивого вечера, когда они никуда не торопились и растягивали каждое прикосновение. Эта мысль — что он до сих пор так легко, почти без усилий, входит в него своим языком, встречая лишь податливое, гостеприимное тепло, — была обжигающе горячей, пульсирующей где-то в висках. Эндрю коснулся кончиками пальцев мошонки Нила — легкое, едва заметное прикосновение, — и Нил вздрогнул в ответ всем телом, инстинктивно, почти рефлекторно пытаясь свести ноги, но Эндрю не позволил ему этого сделать. — Эн-дрю, Эндрю, блять, — залепетал Нил, и его голос задрожал от всепоглощающего нетерпения, от потребности, которая уже перехлестывала через край. Слова были сдавленными, хриплыми, выходящими прямо в подушку. — Трахни меня. Трахни меня сейчас. Эндрю не знал, как можно было отказать, когда Нил просил вот так — с той самой ноткой в голосе, что была одновременно и мольбой, и приказом, и обещанием. Он наклонился и оставил последний, долгий и влажный поцелуй на его бедре — не просто касание губами, а полноценное прикосновение, в котором чувствовалась вся нежность, на которую он только был способен. Затем его губы скользнули чуть ниже, по бедру и под колено, и наконец к длинному, серебристому шраму, что тянулся по внешней стороне икры, бледному напоминанию о далеких-далеких днях, о другой жизни, что казалась теперь почти что сном. Он почувствовал под губами легкую неровность кожи, старую память тела, и задержался там на мгновение дольше, забирая боль, которой уже давно не было. Потом он поднялся на ноги — колени затрещали от неудобной позы, — и пошел в спальню, не оглядываясь. На ходу он схватил воротник свитера и стащил его через голову одним резким движением — ткань на мгновение застряла на лице, пахнущая стиральным порошком и его собственным запахом, а затем упала на пол в темном углу спальни. Пальцы сами нашли пряжку ремня, расстегнули ее, затем кнопку на джинсах — и он чувствовал, как тяжелая ткань тут же стала свободнее на бедрах и на его ноющем члене. Он шагнул в полумрак комнаты, протянул руку к прикроватной тумбочке, нащупал знакомую пластиковую бутылочку — почти полную, прохладную на ощупь — и, не медля, развернулся и пошел обратно в гостиную. Нил все еще стоял у дивана, но теперь выпрямился во весь рост и повернулся полубоком, опираясь одной рукой о спинку для равновесия. Он смотрел на Эндрю — его взгляд был темным, почти черным от расширенных зрачков, с яркой бледной окантовкой, полным такого голого, неприкрытого желания, что от него перехватывало дыхание. Эндрю приблизился сбоку почти вплотную, поднял руку и провел ладонью по его позвоночнику — медленно, от самой шеи, чувствуя под пальцами каждый сустав, каждую напряженную мышцу, до самой поясницы, до ямочек, где кожа была особенно чувствительной. Под его прикосновением пробежала мелкая, почти незаметная дрожь — непроизвольная реакция тела, которое знало его и ждало. Нил развернулся к нему полностью — теперь они стояли лицом к лицу, и он вглядывался в глаза Эндрю, словно ища в них подтверждение чему-то. — Садись на диван, — сказал Нил, и голос его звучал низко и хрипло, будто пропущенный через гравий и желание. Эндрю подчинился без вопросов, без тени сопротивления — он сделал несколько шагов и опустился на мягкий край дивана, чувствуя, как пружины податливо прогибаются под его весом. Нил опустился перед ним на колени на ковер, его пальцы — ловкие, быстрые — стянули джинсы Эндрю вниз вместе с боксерами одним точным, отработанным движением, обнажая его напряженный, истекающий член. Нил прикрыл глаза, мелькая на Эндрю секундным взглядом, а после облизнул всю его длину — быстрый, скользящий жест кончиком языка, скорее чтобы подразнить, вызвать резкий вздох, чем для реальной стимуляции. Но почти сразу же его рука потянулась к брошенной на диван бутылке со смазкой — он взял ее, встряхнул, выдавил обильную, блестящую порцию на пальцы, и та же рука плавно, уверенно ушла за его собственную спину. Эндрю запустил руку в волосы Нила, приподнимая его лицо, и сдавленно застонал — звук вырвался против его воли, глухой и хриплый. Он не мог отвести глаз — он наблюдал, как выражение Нила искажается — брови сдвигаются в легкой гримасе концентрации, губы приоткрываются, и по ним пробегает короткая судорога удовольствия или усилия от того, как он растягивает себя пальцами, движениями торопливыми, почти слишком резкими, но явно знающими свою цель. Потом Нил наклонился снова, не убирая руки из-за спины, и взял член Эндрю в рот — уже глубже, увереннее. Эндрю пытался сосредоточиться только на ощущении — на горячем, влажном тепле рта Нила, на нежном, но уверенном давлении, на том, как его язык скользит и обволакивает, вызывая волны удовольствия, которые расходились от самого основания позвоночника. Но его слух, почти против его воли, улавливал и прочие звуки — сбивчивые, неаккуратные вздохи Нила, вырывающиеся из его губ, прерывистые и хриплые; тихое, влажное, неприлично громкое хлюпанье, доносящееся со спины Нила. Это был звук смеси скользкой, прохладной смазки с собственных пальцев Нила и слюны, которую оставил Эндрю всего несколькими минутами ранее. Нил, вероятно, слишком быстро и слишком торопливо двигал рукой — в его движениях, как и обычно, читалась нетерпеливая поспешность, но Эндрю не слишком-то беспокоился о недостаточной подготовке — сегодня это не имело ни малейшего смысла, учитывая, как хорошо он сам подготовил его вчера более чем тщательно — долго, медленно, с болезненным вниманием к каждой реакции, и тело Нила помнило это — оно отвечало сейчас податливой, ждущей теплотой, готовностью, которая была почти осязаемой. Затем Нил, облизнув Эндрю в последний раз, поднялся — движение его было немного резким, порывистым. Он небрежно, почти отвлеченно вытер ладонь о брошенное на подлокотник полотенце, смахивая липкие остатки смазки, и затем забрался сверху, нависая над Эндрю, опираясь руками о спинку дивана по обе стороны от его головы. Эндрю автоматически обхватил его за талию — его пальцы впились в горячую, упругую кожу, ощущая под ней напряжение мышц, каждый изгиб, каждую знакомую выпуклость ребер, — и потянул его к себе, в долгий, глубокий, почти что удушающий поцелуй. Их губы встретились с новой силой, в скользком, неряшливом движении. Нил на мгновение оторвался, его рука снова потянулась к бутыльку — он взял его, не глядя, и вылил прямо на бордовую головку члена Эндрю щедрую, холодную каплю. Эндрю резко зашипел сквозь сжатые зубы от неожиданной, липкой прохлады, заставляющей его кожу покрыться мурашками, но уже в следующее мгновение — прежде чем он успел опомниться — Нил приподнялся на коленях и начал опускаться на член. Это было медленно — мучительно медленно, — и невероятно туго. Каждый сантиметр продвижения вниз встречал упругую, но податливую плотность, которая постепенно, с тихим, влажным звуком, уступала ему. Когда Нил, наконец, сел полностью, — Эндрю почувствовал влажное, обжигающе горячее тепло, которое обхватило его полностью, сжалось вокруг него, приняло его внутрь себя с почти болезненной интенсивностью. Он замер, чувствуя, как все его тело напряглось до предела, как дыхание застряло в горле. И тогда Нил начал двигаться. Сразу резко, почти отчаянно, с каким-то неконтролируемым пылом — он сильно поднимался почти что полностью, оставляя только головку внутри, а затем резко, с глухим шлепком кожи о кожу, опускался вниз, и каждый такой толчок отзывался в Эндрю глухим ударом где-то в самом низу живота. Эндрю простонал — низко, хрипло, — впиваясь губами в шею Нила, в солоноватую кожу, кусая ее, заставляя Нила вздрагивать и издавать короткие, обрывочные звуки, и он знал, что оставляет на ней красные, долговременные отметины — свои метки, свои права. Эндрю чувствовал, как это знакомое, почти что позорно быстрое давление нарастает в самой глубине его низа живота — тугая, неумолимая пружина, готовая вот-вот разжаться и смести все на своем пути. Он инстинктивно сжал зубы, и его рука с талии поднялась выше — к ключице, а оттуда на шею, — губы нашли мягкую, нежную мочку уха Нила. Он укусил ее — не сильно, но достаточно ощутимо, чтобы передать сообщение без слов, и прошипел прямо в ухо, его голос был низким, сдавленным от напряжения: — Помедленнее, Нил. Нил замер на месте — его тело напряглось, будто от удара током, а затем, с почти что ощутимым усилием, он опустился полностью — медленно, невероятно глубоко, до самого основания, приняв Эндрю целиком, до самых яиц, до той самой точки, где их тела соединялись уже без всякого зазора. Он задрожал — мелкой, частой дрожью, которая пробежала по всей его спине и передалась Эндрю, — дрожью от внезапной, оглушающей глубины и интенсивности проникновения. Эндрю замер, вдыхая кожу Нила, пока не почувствовал, как его собственный надвигающийся оргазм отступает, отливает, уступая место новой, более контролируемой волне желания. Тогда он сам взял инициативу — его руки скользнули вниз, обхватили Нила за ягодицы, ощутив под пальцами упругую, горячую плоть, и он поднял его — легко, почти без усилия, — а затем, используя всю силу своих рук и напряжение бедер, начал двигать его на себе. Эндрю задавал ритм — ровный, быстрый, идеально выверенный, каждый толчок метрономически точен и наполнен жёсткой силой. Он немного сместился на диване, изменив угол, и в тот же миг Нил громко застонал — глубокий, сдавленный звук, вырвавшийся из самой его глотки, — когда Эндрю попал точно в нужную точку, в чувствительный узел простаты. Тогда Эндрю ускорился — его движения стали еще более резкими, еще более требовательными. Он слушал шумное, прерывистое дыхание Нила, превратившееся в серию коротких, хриплых вздохов. Он чувствовал пальцы, впившиеся в плечи и спину так сильно, что ногти оставляли на коже лунки, и в его волосы, сжимающие пряди почти до боли. Он вдыхал запах Нила — густую, дикую смесь пота, сладковатого оттенка его шампуня и чего-то неуловимого, третьего, что было просто ими — уникальным, ни на что не похожим ароматом смешанного запаха кожи. Он слышал влажное, непристойно громкое хлюпанье на встрече их тел — звук кожи о кожу, смешанный со звуком как искусственной, так и собственной смазки Эндрю. Он чувствовал, как по его внутренней стороне бедра растекаются прохладные, липкие капли. Член Нила дергался у него на животе — судорожно, беспорядочно пульсируя, — а внутренние мышцы вокруг Эндрю сжимались все туже и туже, почти болезненно, зажимая его в невероятно горячих, влажных тисках, которые, казалось, не хотели его отпускать. Эндрю уже не пытался скрывать свои собственные несдержанные, тихие стоны — он откинул голову на мягкую спинку дивана, обнажив горло, продолжая при этом двигаться — мощно, глубоко, безжалостно точно попадая в простату Нила с каждым толчком. В следующий миг Нил впился в его шею зубами — сильно, остро до боли, — и его тело вздрогнуло в финальном спазме, и он кончил — горячими, густыми полосами, которые выплеснулись на живот и грудь Эндрю, пачкая кожу липким теплом. Эндрю чувствовал каждую пульсацию — ритмичные, почти судорожные сокращения внутренних мышц Нила вокруг своего члена, которые сжимались и разжимались, выжимая из него последние капли наслаждения. Он чувствовал, как теплая, липкая сперма размазывается между их телами — по его животу, груди, образуя скользкие дорожки, которые медленно растекались под давлением их прижатых друг к другу тел. Он чувствовал горячий язык и острые зубы Нила там, где они впились в кожу, оставляя четкий, влажный след, который позже непременно превратится в синяк. Ему понадобилось еще всего несколько — от силы три или четыре — сильных, глубоких, до самого основания толчков, каждый из которых заставлял Нила тихо скулить от переизбытка, прежде чем его собственный оргазм наконец настиг его — неудержимой, горячей волной, что разлилась от самых кончиков пальцев ног до макушки, наполнив все его тело тяжелым, блаженным жаром и выплеснулась глубоко внутрь Нила. Они так и остались сидеть — вернее, полулежать — прижавшись друг к другу в полной тишине, нарушаемой лишь их тяжелым, нестройным дыханием, которое постепенно выравнивалось, приходило в унисон. Их кожа была липкой от пота, смазки и спермы, волосы — мокрыми и растрепанными, а по всему телу ползали мурашки от наступающего холода. Нил медленно наклонился и поцеловал его — нежно, почти что с благодарностью, облизывая шов его губ, как бы запечатывая их вновь, а затем посасывая нижнюю губу, заставляя ее налиться кровью и стать чувствительной. По какой-то причине Нилу нравилось, когда губы Эндрю выглядели избитыми, но Эндрю не собирался возмущаться из-за этого. После Нил с тихим, едва слышным вздохом поднялся — его движения были медленными, осторожными, — и мягкий член Эндрю почти беззвучно вышел из него, отчего Эндрю непроизвольно зашипел сквозь зубы от смешанного ощущения холода и расслабления, а Нил поморщился. — Бля, — пробормотал Нил, стоя на слегка подрагивающих, неверных ногах и всё ещё опираясь рукой о спинку дивана для равновесия. Он провел ладонью по лицу, смахивая капли пота со лба. — Опять мыться. Эндрю смотрел на него — его взгляд скользил по линии бедер, очерченной тусклым светом из окна, по красноватым отпечаткам своих собственных пальцев, проступившим на загорелой коже — следы, похожие на временные татуировки, которые медленно начинали бледнеть, но пока что были видны. Он смотрел на всего его — на острые плечи, на влажные волосы, на расслабленную линию спины — и думал о том, что Нил — или Натаниэль, или Абрам, — никогда не должен был стать вот этим. Он никогда не должен был быть рукой, что бессознательно обвивает грудь Эндрю посреди ночи, когда сон смыкает веки, — рукой, которая кажется одновременно и тяжелой, и невесомо защищающей. Он никогда не должен был быть тем, кто в минуты тихой, подкрадывающейся паники берет ладони Эндрю и целует их, прикасаясь губами к каждой линии, к каждому излому, словно пытаясь залечить раны, которых он даже не видел. Он никогда не должен был быть тем, кто стоит рядом, когда воздух в комнате становится вдруг слишком разреженным, невыносимым для дыхания, а внутренний демон — то существо, что всё ещё живет под кожей Эндрю, — начинает кричать слишком громко, заглушая все остальные звуки. Он не должен был стать той самой причиной, той точкой отсчета, по которой Эндрю начал хотеть чего-то большего, чем вечное, привычное, удобное ничего — той пустоты, что годами была его единственным убежищем. Он никогда не должен был стать всем — тем воздухом, что наполняет легкие, тем якорем, что держит на плаву, тем тихим местом, куда можно вернуться, когда мир снаружи становится слишком громким. — Пойдешь со мной в душ? — крикнул Нил уже из коридора, и его голос — вернувшийся к своей обычной, легкой, почти игривой интонации, — прозвучал немного приглушенно, будто пробиваясь через стену и расстояние и время, но всё в том же пространстве, в том же мире, где был и Эндрю. Эндрю не ответил, он просто поднялся с дивана — мышцы ног приятно ныли от напряжения, — и пошел за ним, его босые ступни бесшумно ступали по прохладному полу, повторяя путь, который только что проделал Нил. Оглядываясь назад, Эндрю полагал, что всё это было неизбежно с самого начала.