Сожаление

Цзян Ваньин кричит. Страшно кричит, сорвано. В его горле неистово бурлит ярость, ненависть, обвинения раскаленным металлом стекают по подбородку, капают на спешно вздымающуюся грудь. Он больно выхаркивает их, царапает язык, обжигает и обжигается сам. Глава ордена Юньмен Цзян в бешенстве. А Цзян Чен в ужасе. Его слова летят прыткими стрелами, он видит как они вонзаются в мрак фигуры напротив, видит, как они с вязким хлюпаньем утопают в чужой плоти, слышит истеричный визг тетивы собственного горя. Первый и единственный герой ордена Цзян задыхается, потому что видит – эти слова не причиняют телу напротив никакой боли. Перед ним за напряженной фигурой Второго Нефрита стоит несуразный мелкий Мо Сюаньюй – у него лицо не потеряло детских черт, черные колючки ресниц прячут сталь огромных оленьих глаз, весь беззащитный, слабый, хрупкий, несовершенный. А Цзян Ваньин видит не то! Он смотрит и видит совсем не то, перед взором высокая стать, графит мрачных одежд, насмешка карминовой ленты и обжигающая темень – волос, флейты, души. И безразличие. Гребанный Вэй Усянь во всем своем демоническом величии даже находясь в слабом человеческом теле не смотрит на него сейчас. Конечно, грозный Старейшина Илин находит ниже своего достоинства обращать внимание на когда-то названного братом. Что ему терзания смертных, которых он малодушно покинул тогда, 13 лет назад! Проще умереть, проще окунуться в вязкое забвение, чем исправить ошибки. Проще забыть, чем помнить и вспоминать каждый день, каждый час, каждое мгновение агонии своего существования. Поза Вэй Усяня кроткая и почти смиренная. От этого Цзян Чену хочется драть горло только пуще. Он захлебывается воздухом и словами, не в силах уложить все свои обиды и чаяния в резкие громкие фразы. Он не может… не может докричаться до него. Прямо как тогда. Прямо как 13 лет назад. Когда думал, что мир черно-белый. Когда шел на поводу у чужих пересуд. Когда позволил увлечь себя на правильную тропу правильной войны против неправильного брата. – Лань Чжань, прошу, давай уйдем. Подобный прозрачному крылу бабочки, шепот Старейшины внезапно дает Ваньину больше сил бесноваться. Уйдем?! Уйдем! Снова убегает, снова бежит, трусливо поджав свой грязный рваный хвост. Трус, трус, трус! Слабак, лгун, обманщик, тварь! Цзян Чен распахивает глаза до режущей боли в веках. Устало сгорбленная спина не вздрагивает ни от одного из ругательств. Вэй Ин молчит, не слышит, не слушает, ему все равно, так пугающе и громко все равно. Цзян Чен больно кусает губы. Ему так хочется плакать сейчас. Как в детстве. Как когда умерли родители. Как когда он был юн, когда слезы не были постыдны. Ему нельзя плакать. Почему ему нельзя плакать? Разве он не заслужил после всей вынесенной боли? После всех потерь и смертей? Багрянец на мраморных ладонях Хангуаньцзюня рвет ниточку зарождающихся слез. Цзян Чен забывает о своей боли, когда видит чужую. Когда видит его боль. Тело Мо Сюаньюя падает тряпичной подстреленной куклой. Изящные карминовые дорожки крови на юном лице выглядят пугающе. Цзян Чену внезапно беспричинно страшно. Но в следующее мгновение он видит как бережно подхватывает Усяня его безмолвный спутник, и ярость вновь сворачивается у ног главы Цзян ядовитой змеей. То, что происходит дальше становится его, Цзян Чена, новым жутким кошмаром.

***

Нигде. Никогда. Сразу после осады горы Луаньцзан Зрачок раздражает ровный призрачный свет. Он голубоватыми всполохами ложится на скулы, целует щеки, треплет напряженные бровные дуги. Ваньин не сразу понимает, что спит. Только тонко зазвеневшая хрусталем реальность задорной рябью дает понять, что он не бодрствует. Как же он тут очутился? Цзян Чен бредет долго. Вокруг нет конкретного пейзажа, просто тьма, которая иногда рассеивается голубоватым свечением, исходящим от мужчины. Он не знает зачем идет вперед, он измотан, его душа растерзана последними событиями, он знает, что спит и допускает малодушную мольбу – можно я никогда не проснусь? Пожалуйста? У других это ведь так просто выходит. У всех вокруг меня. У всех кроме меня. – Разве ты так уж хочешь умереть, мальчик? Цзян Чен на голос оборачивается резко, испугано. Он думал, это его сон. Звучит тихий холодный смешок. – Это мой сон. – Кто вы? Как вы заставили меня…? Это ловушка? Что вам нужно? – громко и напряженно вопрошает Цзян Чен, постепенно сжимая руки в кулаки. Сил на это почти нет, но привычка, вбитая войной на подкорку самой сути не дает поступить иначе. В мягкой темноте вновь звучит недружелюбный хмык. – Кто я тебе доподлинно известно, хоть мы и не встречались на самом деле. А насчет ловушки, не будь смешным, мальчик. Мне нет до тебя никакого дела, но ее сын просил меня об услуге. Последней. Цзян Чен истово щурится, пытаясь разглядеть женскую (по голосу это стало понятно) фигуру, скрытую от его глаз сумерками. Из-за разглядывания он почти пропускает все сказанное. – Я… Я вас не знаю! – кричит он растерянно, – Чей сын? Какая услуга? Страх просачивается в его голосом резким недовольством. Но отвечает ему совсем не первый голос. – Спасибо, бабушка, я дальше сам. Цзян Чену кажется, что он вовсе бредит. Ноги подгибаются, он едва не падает от охватившего его горького бессилия. Как это возможно? Он не может слышать этот голос. Не может. Не хочет. Это просто невозможно. Как… Как же… Зачем? Зачем ты терзаешь меня даже после своей смерти?! – Прости. Я просто хотел сделать то, что давно должен был. – По бесцветному шелесту ответа Цзян Ваньин понимает, что последнюю фразу прохрипел вслух. Откуда-то издалека его настигает звук мягкой и такой до боли знакомой поступи. Он жмурится изо всех сил, одновременно желая и боясь открыть глаза. Тыльной стороны руки, которой он инстинктивно закрыл лицо, мягко касается ткань чужих одеяний. Цзян Чен слышит ее нежный шорох и отчаянно кричит, отшатываясь. – Зачем ты опять меня терзаешь?! Что тебе надо?! Тебе мало было боли, которую ты мне принес, так ты решил и после смерти надо мной поиздеваться? Что еще ты хочешь попрать в моей жизни?! – Прости. – звучит тихо и виновато совсем рядом, – Я обещаю тебе, это в последний раз. Цзян Чен в ярости вскидывает голову, готовясь закричать, ударить, оттолкнуть. Он убил его один раз, он сделает это снова. Хватит с него, просто хватит! Но выброшенный вперед кулак проходит сквозь ледяное дуновение. И не натыкается на преграду. Глаза расширяются до невозможности. Вэй Усянь смотрит на того, кого раньше звал братом – печально и спокойно. Он прозрачный. Почти совсем невидимый, зыбкий. Несуществующий. Больше не. Взгляд Ваньиня невольно падает на то место, где у заклинателей обычно пульсирует светом золотое ядро. Почему-то ему кажется, что в призрачном виде оно тоже должно быть там – сиять маленьким комочком света. Его нет. Усянь пустой. И смотрит пусто, невидяще. – Цзян Чен, я уговорил Баошан Саньжень помочь мне повидаться с тобой. У тебя мало времени. – тихо произносит Вэй Ин безразлично заглядывая в глаза замершему в шоке Цзян Чену. – У меня?! Это у тебя мало времени! Говорил что хотел и оставь меня уже в покое, наконец! – кричит Ваньин, снова стискивая кулаки и зубы. До скрипа. – У меня не мало времени. – покорно шелестит Усянь, не соглашаясь, – У меня его больше нет. Цзян Чен давится этими словами. Вэй Усянь глядит на него с непонятной эмоцией. Что это за взгляд? – Я хочу попросить у тебя прощения, Цзян Чен. За все. За то, что занял твою комнату. За то, что из-за меня тебя лишили собак. За то, что любовь шицзе доставалась не тебе одному. За то, что нас вечно сравнивали. Прости меня за то, что посмел надеяться разделить с тобой орден и будущее. Прости, что приходилось краснеть за меня перед другими, что позорил орден. Прости, что лез вперед без разбору. Прости, что заставлял вас с А-цзе волноваться… – Цзян Чену кажется, что он горит заживо. – Заткнись! Замолчи, кретин, не нужны мне… Ты думаешь, твои извинения вернут мне кого-то?! Вернут родителей Цзин Лину? Замолчи! – Он кашляет, плюется этими словами. И приходит в ужас от того, что Вэй Усян не затыкается. Он не улыбается, не дурачится, не уклоняется от яростных ударов брата, не чувствует. Он больше не. –...прости, что доставил столько проблем, прости за Пристань Лотоса. Прости что из-за меня ты потерял всех. Прости меня, Цзян Чен, за шицзе, за дядю и тетушку, за Цзинь Цзисюаня. Прости, что тебе пришлось меня убить. Прости за то, как я жил. Прости за то, что я жил. – Заткнись… – в исступлении хрипит Цзян Чен, стискивая кулаки на чужой шее и вновь проваливаясь пальцами сквозь ледяной туман. – За все прости, Цзян Чен. Я, кажется, не верну тебе ничего из этого. Никогда не смогу. – все так же тихо и бесцветно молвит Вэй Усянь, и теперь в его глазах Ваньин отчетливо видит слезы. Голос Усяня не срывается, не дрожит, но призрачные мокрые дорожки текут по его бледному треснувшему лицу без остановки. Он плачет, и почему-то это бьет Цзян Чена под дых куда сильнее пустых извинений. Вэй Ин никогда не плачет. А все разы что плакал – находился почти на грани сумасшествия. Онемевшими губами он шепчет бесполезное «заткнись», не слыша самого себя. – Зачем… Зачем-зачем-зачем, зачем мне все это?! Зачем мне твои пустые слова? Ты забрал у меня все самое дорогое! – кричит Цзян Чен, срывая голос, – Ты забрал всех! Ты все уничтожил! Зачем, Вэй Усянь?! «Ты забрал у меня себя» «Я сам тебя у себя отнял» «Зачем мне твои извинения, если тебя самого я больше никогда не увижу» – Прости. – шелестит Вэй Ин, роняя голову на грудь. Прозрачные пряди колышутся у пустого лица, роняют тень на него. И в этой тени Ваньин с ужасом видит окружающие их сумерки. Вэй Ин тает. –Я больше не потревожу, правда. Прости, что в последний раз снова доставляю тебе боль, я правда не хотел. Но мне нужно было… – он вскидывает лицо, и в треснувших глазах Цзян Чен с ужасом видит такое глубокое страдание, что его сковывает чужой болью. – Заткнись… – охрипше шепчет он, неосознанно потянувшись к полам чужого ханьфу. Ударить? Удержать? Но оно лишь лижет пальцы призрачным холодом. Нечего там удерживать. Вэй Усянь виновато жмет губы, покорно ожидая нового удара. – Мне нужно было извиниться. Это последний раз, честно. Извини. Прости. Живи, Цзян Чен, пожалуйста живи. Я больше… – он замолкает, когда весь его образ трескается, как фарфоровая ваза. – А-Сянь, пора! – беспокойно зовет из мрака заклинательница. – Да-да… – рассеянно спешит тот, вновь оборачиваясь к Цзян Чену. – Что ты… – молвит Ваньин, в смешанных эмоциях наблюдая как трескается и сыпется чужой лик. – Я больше не посмею к тебе явиться! Правда-правда! – поспешно тараторит Усянь, вскакивая на то, что осталось от ног, – Я не вернусь, не буду, не стану, передай всем, что я… Что Старейшины Илин нет и никогда больше не будет. Я, Цзян Чен, прости, пожалуйста, прости, если… – его голос обрывается, он жмурится растерянно, когда его фигура стремительно начинает таять, подобно утреннему туману. «Живи!» Цзян Чен просыпается совсем не отдохнувшим. Еще несколько дней среди окружающего его хаоса и суеты он беспокойно ломает голову над тем, что пытается вспомнить что же ему приснилось. Почему-то сон кажется важным и отдает запахом горькой полыни, а на сердце становится совсем тяжко. Но как ни бьется, он совсем не может вспомнить. Только слышит в голове шепот, умоляющий его жить. И живет. А через тринадцать лет видит знакомые глаза на незнакомом лице и внезапно вспоминает. И кошмар возвращается.

***

Цзян Ваньин снова кричит. Он вообще за последние тринадцать лет усовершенствовал этот навык. Крик, в смысле. Кричал он, пожалуй, по поводу и без, но чаще, конечно, без. Сам Ваньин так не думал, но думали все остальные. Это непросто было разглядеть, но за вечным криком и звоном напряженного голоса крылась не жестокая шумная натура. Хотя, и она тоже не в последнюю очередь, но по большей части цзянченов крик шел из страха – страха, что будут смотреть свысока, что не будут воспринимать, как главу ордена, как равного, что затопчут, отберут последнее ценное, что осталось. И этот страх не был беспочвенным. Ведь Цзян Чен был кругом абсолютно один. И именно поэтому вот уже тринадцать лет кричал. Лучше уж прослыть взрывным и яростным главой, чем инфантильным и неспособным править. Так думал Цзян Чен. До того, что думали остальные по этому поводу ему дела не было. И вот он снова кричал. В этот раз повод был куда весомее накосячившего подчиненного или безобразничающего А-Лина. Этот повод стоял на самой границе мрачного леса, как будто бы прячась меж могучими стволами вековых деревьев. На самом деле, не прячась, а просто оперевшись плечом, но Цзян Чену хотелось думать и видеть в этом именно это – очередную попытку сбежать, трусливо поджав хвост. – Надо же, – орал доведенный Ваньин, – Сам Старейшина Илин пожаловал в мои земли! Я, помнится, велел тебе убираться отсюда и на тысячу ли более не приближаться. Его трясет. А на бледном юном лице Мо Сюаньюя, как и в прошлые их встречи, бытовало выражение удивительной отстраненности. Вэй Ин не отворачивался, голову стыдливо не опускал, но вся его поза выдавала напряжение, а взгляд блуждал в районе цзянченовской груди. – Что, и сказать нечего теперь? А раньше ведь не заткнуть было! – рявкнул глава ордена Юньмен Цзян, трескуче стискивая кольцо на пальце. Почему. Почему он молчит? Почему. Почему он так поступил? Кто его просил? Как он мог? Вопросы бьются гулкими ударами о черепную коробку так сильно, что Ваньину приходится стискивать челюсти, лишь бы не дать им стать озвученными. – Прошу простить. – тем временем шелестит Вей Ин на выдохе, продолжая смотреть в никуда. Цзян Чен едва удерживается от злобного плевка. – Простить, извинить. Вечно ты прощения просишь, только и слышно от тебя как ты извиняешься, ничтожество! В одном месте у меня твои извинения, я не желаю тебя здесь видеть, убирайся. – шипит Цзян Чен. И вздрагивает, когда Вэй Усянь действительно делает небольшой шаг назад, под сень деревьев, туда, где граница земель ордена заканчивается. – Я уйду. Просто подожди немного, я должен дождаться Хангуанцзюня. – устало молвит он, бесцветно глядя перед собой. Почему ты даже не смотришь на меня? Цзян Чен отчетливо скрипит зубами. Этот звук, кажется, выводит Усяня из его отрешенного состояния. На лице Мо Сюаньюя проскальзывает абсолютно усяневское шкодливое виноватое выражение. Мелькает озорным огоньком прошлого и тут же тухнет, сменяясь глухим выражением. – Изви… М-м-м, не злись, глава Цзян. Я не нарушаю границы и совсем скоро уйду. Нет нужды меня сторожить, правда. – хоть на лице его и возникает вежливая усталая улыбка, которую Цзян Чен так хорошо знает, сам Ваньин не верит в эту улыбку ни на грамм. Почему? – Да куда уж нам, простым смертным, сторожить небожителя. – цедит глава Цзян, пытаясь избавиться от фантомной желчи на языке. Усянь растерянно моргает. Хмурится. – Что ты… – – Что я? А что ты, Вэй Усянь?! Вознесся? Великий подвиг совершил? Какой акт самопожертвования, какой пассаж, нам простым людям до такого далеко, пешком ни в жизнь не доберемся до этой высоты! – Вэй Усянь потеряно вглядывается в лицо бывшего брата, наконец глаза в глаза. Цзян Чен чувствует, что горит. Пылает. Внутри, в солнечном сплетении бьется и рвется огонь, жидкое золото. Да только не свое, чужое, украденное, против воли отданное. Человек перед ним когда-то горел этим огнем, сверкал ярче сверхновой, мир освещал собой, своей сутью. Да потух вот. Сам себя затушил. И теперь лишь тлеет. Цзян Ваньин не выдерживает этого пожара. Он подлетает к Усяню в два счета, хватает за грудки, жмет к жесткой древесной коре, жмет, встряхивает, снова кричит. – Зачем?! Зачем ты это сделал? Я просил? Я тебя, демоново отродье, просил?! Ишь герой выискался! А ведь ты мне обещал, – мучительно рычит он, – Обещал, что нас будет двое! Двое. Героев. Юньмен Цзян. Как два нефрита. В Гусу Лань! – каждое слово удар о ствол. Прокричавшись, Цзян Чен дышит громко и сбито. Перед глазами чуть плывет, и он испуганно моргает, проверяя не слезы ли там. А когда взор проясняется, он видит вещь куда страшнее своих слез. У Усяня опять карминовая капля на лице, собралась в горстку в ямке над губой. У Усяня в глазах ничего – ни ответной злобы, ни возмущения, ни раскаяния, ни привычной улыбки – только страшное выжженное н и ч е г о. Оно глухое, отдает запахом крови и пепла, и Цзян Чену на мгновение чудится, как за чужими чертами лица проступают знакомые, хищные, с красным отблеском на радужках. Но то лишь его воображение. На нежном юном лице только абсолютно неестественная непробиваемая маска. Юноша тихо, но как-то надсадно кашляет, по наитию собирает каплю крови языком, и, игнорируя стискивающие его руки, стыдливо отирает нос широким рукавом. Ваньин разжимает хватку, осознавая, что слишком сильно приложил его. Раньше так можно было. Раньше Усянь сам его мог в ответ приложить до звезд перед глазами. А теперь не может. А теперь он от такого действия кровоточит. Слабый. Хрупкий. Жертвенный. Цзян Чену охота выблевать свои внутренности, чтобы не так больно. Он не просил этой жертвы. Не просил. – Почему, если это твое решение, почему если я не просил твоей милости, почему я все равно чувствую себя виноватым перед тобой? – хрипит глава Цзян, сжимая кулаки. Вэй Ин, кажется, уже понял прекрасно о чем речь. Он вздыхает шелестяще, неловко мажет кровь по верхней губе. – Прости, я просил Вень Нина молчать, но он подвел. – Цзян Чен ощущает желание рухнуть на колени и провалиться под земную твердь. Вэй Усянь опять извинялся. В стотысячный демонов раз. Но он не успевает разразиться новой волной жгучей обиды. – Ты не должен был узнать, я не хотел, чтобы ты узнал. Я не хотел и не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым и уж тем более обязанным. Это было мое решение. Я в нем уверен и принимал его сам. – мягко продолжает Вэй Ин. Ваньин яростно блуждает взглядом по его лицу. А там, сквозь маску безразличия, наконец, проступает что-то живое. Цзян Чену хочется удавиться, когда он понимает, что Вэй Усянь смотрит на него с тоской. – А меня ты спросить не хотел, гули тебя раздери?! Почему… – начинает он, по привычке наращивая децибелы в голосе, но Вэй Усянь отвечает-перебивает сразу же, и из-за тишины ответа главе Цзян приходится резко умолкнуть. – Потому что это единственное, что у меня было. – просто отвечает Усянь, и смотрит спокойно, смиренно, грустно. Цзян Чену плохо. – Это все, что я мог дать тебе, Цзян Чен. После того, сколько я у тебя забрал, после всех бед, что принес вашей семье, это единственное, что я мог для тебя сделать. Цзян Чен задыхается. Серые глаза приближаются, Усянь с высоты своего нового роста задирает голову, чтобы заглянуть тому в глаза. – Госпожа Юй попросила меня перед смертью уберечь тебя. Я не мог иначе. И если бы мне вновь пришлось делать выбор, я бы поступил абсолютно так же. Потому что мне больше нечего тебе было дать. Я сделал это не из благородства, Цзян Чен. Не для того, чтобы… – Усянь торопливо моргает, запинается, – Чтобы достичь в-величия или… Я это сделал, потому что ты единственный, кто достоин жить. – твердо и тихо заканчивает он. Цзян Чен сгорает. – А ты, значит, недостоин?! – истерично смеется Ваньин, невесть зачем цепляясь за гладкость Цзыдяня. Потому что еще мгновение, и он вновь вцепится в Вэй Ина. Сталь в чужих глазах не плещется, застыла штилем. – Мы оба знаем, что не достоин. – помолчав, серьезно отвечает Усянь. Цзян Чен умирает.