Doors

      Соседи ничуть не изменились.       Джон провожает родителей по улице до нового здания SM. Точнее, к старому. Он всё ещё думает, что четырехэтажное здание рядом с Kia Motors — это «старое» здание, а элегантное строение в Чондаме с окнами от стены до потолка — «новое».       Судя по всему, новое здание SM намного больше и дороже, да ещё и с грандиозным названием «Кванья»? Ни Джон, ни его родители не знают, что это значит, и не удосужились посмотреть информацию. Никто из них не упоминает о возможности его посещения.        Солнечный свет отражается от массивных окон башни Чондам, покрытых голубой тонировкой. Отец Джона прикрывает глаза рукой, глядя вверх. Мать Джона, самая благоразумная из их троицы, прячется за козырьком кепки и солнцезащитными очками. Джон опускает взгляд, рассматривая всё через объектив камеры. Родители настояли на том, чтобы приехать сюда. Джон был бы счастлив навсегда сбежать из того места, где он растратил столько страсти и юности. В объективе камеры бабочка пролетает мимо окон первого этажа. Он делает фото.       — Как думаешь, мы можем зайти внутрь? — спрашивает его отец.        — Я не знаю, используют ли они ещё это здание, — говорит Джон, не опуская камеру. Его мать показывает на вывеску с логотипом SM.        — На нём всё ещё есть их название.        — Может, забыли снять. Или они превратили его в офисное помещение, студию или что-то ещё. Возможно, здесь нет ничего, что стоило бы увидеть.        Они проходят мимо фасада, огибают здание по периметру и идут к боковому входу, которым в основном пользовались айдолы и стажеры. Единственный признак охраны — две камеры, установленные для наблюдения. Пожалуй, здесь можно немного побродить.       Именно эта дверь запомнилась Джону больше всего — не выходящий на улицу главный вход. В ней нет ничего особенного. Просто стена, обычный бетон. Стальная дверь, сквозь которую можно заглянуть только через стеклянную щель. Дверная ручка, которая всегда была немного жёсткой и тяжелой, даже когда здание было совсем новым. Он входил и выходил из этой двери бесчисленное количество раз. Теперь Джон может только представить, как открывает её. Может только представить, какой мир встретит его по ту сторону.        Бабочка порхает по ветру, устало трепеща крыльями, приземляется на дверную ручку и расправляет свои крылья, являющиеся зеркальным отражением друг друга. Джон поднимает камеру и щёлкает. Затем идет с родителями дальше, направляясь к бывшему общежитию.        Они втроём приехали в Корею на похороны. Джон никогда не видел его — друга детства его отца, который для него самого был просто именем в старых историях и иногда голосом по телефону. Его отец хотел попрощаться, мать хотела навестить родственников, которых не видела много лет. Они спросили Джона, не хочет ли он тоже приехать.       Джон не был в Корее с тех пор, как уехал в 2015 году. Но прошло уже десять лет, и он решил, что не стоит позволять горечи управлять им вечно. Его начальник согласился на несколько недель удаленной работы вместо офиса. По крайней мере, поездка была бы хорошей возможностью пофотографировать. У него давно не было свободного времени, чтобы заняться фотографией. Если у Джонни будет достаточно хороших снимков, возможно, он даже сможет организовать выставку. Он не уверен, какой будет тема — простое «Корея» не вызовет достаточного интереса, но не перестаёт верить в то, что тема для выставки появится, пока он таскает с собой фотоаппарат.       Первую неделю Джонни провёл на похоронах, навещая старых друзей своего отца. Вторая неделя была потрачена на поездку по провинции, где до сих пор живут родственники его матери. Теперь третья, заключительная неделя — Сеул, осмотр всех туристических достопримечательностей. И по какой-то причине места, где Джон потратил так много бесполезного времени. На самом деле, в маршруте, по которому Джон обычно ходил из здания компании в общежитие, нет ничего интересного, но родители хотят пройти его вместе, поэтому он идет первым.       — Далековато, — комментирует мама, когда их ноги преодолевают восемь кварталов.        — Не так уж и далеко.        — Для ребенка это далеко, чтобы вот так гулять ночью.        Джон подтверждает своё давнее решение никогда не рассказывать ей о человеке, который украл его обувь и iPod, потому что это были единственные ценные вещи тогда.         — Я почти всегда был с кем-то. С Донёном или с кем-то из других парней.        — Донён! Он был таким милым мальчиком. Интересно, как у него дела?       — Он ведь дебютировал? — спрашивает отец.       — Да, — говорит Джон, — Я знал, что у него получится.          У Донёна были сомнения, которыми он делился с Джонни поздно вечером, попивая дешевый кофе, от которого постоянно морщился.       Преподаватель по танцам говорил ему, что он безнадёжен. Донён заикался, когда нервничал, снова и снова набирал лишний вес и не мог сбросить его до ежемесячной аттестации, но Джон знал, что Донёна ждет дебют. В компании работали одни дураки, если бы они позволили кому-то, кто пел, как Донён, ускользнуть от них. Такой старательный, такой надежный, такой целеустремленный. Джон был абсолютно уверен в Донёне. Но его собственное будущее никогда не было столь определенным.        Они поворачивают за угол улицы, и тело Джона предвкушает это движение ещё до того, как его сознание полностью понимает происходящее. На самом деле, всё не так уж и изменилось. Забавно. Когда он только приехал, этот район и вся страна были такими странными. Корея для него была украшенными домами родственников по праздникам, местной церковью, продолжительными кварталами, когда они выезжали в город, но здесь Корея была везде и во всём. Первые летние каникулы он провёл как турист с широко раскрытыми глазами, каждый раз выходя за пределы здания компании или общежития. Даже окончив школу и став стажером, Джона не покидало ощущение, что он чужак в чужой стране. Теперь, когда он вернулся спустя столько лет, его прежний ежедневный маршрут тянет за собой, словно приветствуя его дома. Они проходят мимо заплесневелого магазина подержанных книг, где продавались комиксы, которые Юта покупал за 100 вон за томик, чтобы заниматься корейским. Проходят мимо крыльца, где Джонни и Хансоль однажды прятались целый час, когда град застал их врасплох. Проходят мимо обувного магазина, где хозяин сделал стажерам скидку, так как они быстро изнашивали свои кроссовки. Проходят мимо ресторана, где... Оу.        Джонни застывает на месте. Его родители приостанавливаются позади и с любопытством смотрят на китайский ресторан, который заставил их сына замереть.        — Что это? — спрашивает его мать.        Вывески, конечно, другие. Судя по тому, что Джонни видит через окна, интерьер тоже полностью изменили. Низкие перегородки там, где раньше было только открытое пространство. Новые столы. Новые потолочные вентиляторы.        — Раньше здесь был ресторан гукбап, — говорит Джонни. — Я постоянно приходил сюда с ребятами, так как они работали допоздна. Хозяин давал нам много закусок за счет заведения.        Донён особенно любил это место. Вообще-то, это был последний ресторан, в котором они обедали вдвоём. Донён был расстроен, потому что ходили слухи о последнем предложении по составу новой  группы SM, а его в ней не было. В составе Джонни тоже не числился, но он был менее расстроен, будто бы смирился.        Дверь ресторана осталась прежней. Она была перекрашена теперь не в выцветший ржаво-красный цвет, а в привлекательный красный цвет удачи, но у неё та же дверная ручка, то же прямоугольное стекло. Часть отражения смотрит на него сквозь мутное стекло. Джонни поднимает камеру, щёлкает и запечатлевает свой образ. 

***

      — Я просто не знаю, что мне ещё делать, — говорит Донён. — Знаю, что танцую я всё ещё не очень, но ведь не так уж плохо, правда? Не всем же быть вундеркиндами, да?       — Да, — отвечает Джонни, отпивая из стакана.        — И я знаю, что не такой уж высокий и красивый, но выгляжу вполне прилично, не так ли?       — Ты отлично выглядишь, Ён.        — Может, мне стоит больше заниматься мандаринским наречием. Если они считают, что я недостаточно хорош для первого юнита, то китайский — мой шанс. Я уже слишком взрослый для детского концепта. Но учитель китайского работает только в понедельник, среду и пятницу, а по средам я уже посещаю логопеда. Может, мне стоит попросить Куна помочь мне? Я так запутался в этих тональностях.        Донён обеими руками убирает волосы со лба, ладонями крепко сжимая голову. Его руки задерживаются на затылке, пока он смотрит в потолок ресторанчика. Джонни наблюдает за ним, потягивая колу. Лично он считает, что Донён может перестать ходить к тренеру по речи, но знает, как тот стесняется своего заикания. Джонни ставит колу и говорит:        — У тебя есть время. Возможно, они не будут дебютировать ещё год. За год многое может измениться.        — Они всё время говорят, что это будет скоро.        Джонни отмахивается.       — Они всегда говорят стажёрам, что это будет скоро. Они начали говорить, что следующая группа «‎скоро появится»‎, когда EXO существовали всего три месяца.        — Да, но сейчас это время имеет смысл, — возражает Донён. — Прошли годы с дебюта EXO. И они стали чаще устраивать тестовые юнитные фотосессии.        — То, что их выбрали для фотосессии, ещё ничего не значит.        — Тебе легко говорить. Они включают тебя в половину случаев. Я только один раз участвовал в фотосессии.        — Я уверен, что они хотят, чтобы я был там просто для сравнения роста. Убедиться, что никто из вас не выглядит слишком низкорослым на камеру, — Джонни съедает большую ложку супа со свининой и рисом. Это не самое любимое его блюдо, но оно сытное и, что ещё важнее, самое недорогое в меню. Когда Джонни поднимает взгляд от тарелки, Донён наблюдает за ним, сложив руки на груди.       — Что?       — Почему ты не волнуешься? — спрашивает Донён. — Ты знаешь что-то, чего я не знаю?       — Откуда у меня инсайдерская информация? — фырчит Джонни.        — Я не знаю! Ты дольше всех знаком с персоналом! Ты должен быть самым отчаянным из всех нас, но вместо этого ты...       — Что я?       Донён напрягает желваки, словно обдумывает слова, прежде чем сказать:        — Похоже, тебе уже всё равно.        Джонни помешивает суп. Разбухшие рисовые зерна дрейфуют в бледном бульоне, словно крошечные плоты, затерянные в море. Он ещё никому не признавался в этом, кроме родителей. Но он не хочет врать Донёну.        — Я рассматривал университеты.        — Здесь или...?       — Дома.        Слово застывают в воздухе, после оседая на столешницу между их тарелками невидимым, но всё же ощутимым грузом. Донён ничего не говорит, и Джонни продолжает хранить молчание.        — Да ладно, ты же знаешь, что мой корейский не настолько хорош, чтобы учиться в здешнем университете. Да и ума у меня, наверное, не хватит, — шутит Джонни, но Донён не смеётся. Тем не менее он продолжает. — Если я поступлю в университет сейчас, то буду не намного старше всех остальных. А если я буду ждать дольше, то, скорее всего, забуду всё, чему научился в школе, и тогда у меня будут большие проблемы.        Донен медленно спрашивает:        — Ты хочешь поступить в университет или бросить тренировки?       — Думаю, и то, и другое.        Признание ощущается как одновременно облегчение и урон. Признаться в этом Донёну кажется не так страшно. Он не будет осуждать Джонни или сплетничать.        Донён всегда хранил секреты Джонни.        — Я потратил столько времени на тренировки, беспокоился о ежемесячных оценках и слухах о составе. Я готов двигаться дальше. Как и все остальные, я хочу получить диплом и сделать нормальную карьеру.       Глаза Донёна блестят под тусклым светом ресторана «‎Гукбап». Он опускает взгляд, моргает, глубоко дышит и начинает что-то говорить, но слова словно застревают у него в горле. После долгих размышлений наконец произносит:        — Я понимаю.        До конца ужина они не говорят об этом. Они вообще мало о чем говорят. Когда приходит время уходить, Джонни настаивает на том, чтобы заплатить за них обоих. В этот раз Донён легко уступает. Джонни отворачивается, чтобы расплатиться с хозяином, а когда возвращается, Донён уже протирает глаза рукавом.        — Донён...       — Все в порядке, хён, — говорит он и направляется к выходу. — Пойдём.        Джонни выходит за ним, но кажется, что они уже идут разными путями. 

***

      Пока родители спят на соседней кровати в отеле, Джонни находит личный инстаграм Донёна. Это несложно. Сколько он его знает, Донён всегда выбирал себе ники, скрещивая цифры своего дня рождения с одним из трех имён, которые он выбрал для домашнего ежа, которого так никогда и не заведёт. Джонни перебирает дюжину комбинаций, пока не находит заблокированный профиль с тридцатью с небольшим подписчиками. Аватар — наполовину съеденный сладкий хлеб.       Джонни отправляет запрос на подписку со своего личного аккаунта. Его аккаунт не такой закрытый, как у Донёна: имя пользователя включает его инициалы, аватар — это он сам, и у него в два раза больше подписчиков. Но это безопаснее, чем пытаться связаться с его публичным аккаунтом айдола, за которым следит гораздо больше людей. Как раз в тот момент, когда он переворачивается на спину, чтобы поставить телефон на зарядку и заснуть, приходит уведомление. Его запрос принят. Джонни полулежит на кровати в отеле, пролистывая личный аккаунт. Ни на одной из опубликованных фотографий нет лица Донёна или кого-либо узнаваемого. В тот момент, когда Джонни уже начинает сомневаться, приходит сообщение.

Хён! Как давно мы не общались. Вы с родителями сейчас в Корее?

      Последние несколько постов Джонни — это публикации из нескольких фото, которые он сделал с помощью телефона во время путешествия. Донён, как всегда, осторожничает и проверяет сообщения. Он набирает ответ. 

Да, мы в гостях. Мы пробудем в Сеуле несколько дней, а потом вернёмся домой. 

      Потом он ждет. Ждет так долго, что рука, поддерживающая телефон, начинает болеть. Джонни позволяет себе опуститься обратно на матрас. Наверное, это была плохая идея, он знает. Просто... визит в Сеул оказался не таким болезненным, как он думал. Конечно, все его усилия здесь не принесли ничего, кроме потерянного времени. Но у него осталось много хороших воспоминаний со старой командой. Особенно с Донёном. Они не общались уже десять лет, что они могут сказать друг другу? Джонни начинает печатать: 

Извини, что так поздно беспокою тебя

      Он хочет дать Донёну возможность исчезнуть без сожалений.        Однако не успевает нажать кнопку «‎отправить», как приходит ответ. 

Не хочешь встретиться завтра днем?

***

      Десять лет назад Джонни в последний раз вышел из общежития для стажеров. Он специально взял билет на самый ранний рейс, чтобы успеть улететь до того, как большинство ребят успеют проснуться. Они уже попрощались с ним накануне вечером. Джонни израсходовал последние деньги, чтобы заказать стопку пиццы, а все остальные скинулись на все остальное, на что только хватало. Они съели слишком много и засиделись допоздна, пока Марк не уснул на диване, а потом и остальные начали отключаться. Тэн плакал в ванной, притворяясь, что его там нет. Джонни не хотел повторения этой истории, поэтому и решил уйти в четыре утра. Никто не просыпается, пока он чистит зубы и убирает щетку. Он тихо пересекает общежитие, неся два чемодана вместо того, а не катит, чтобы уменьшить шум. У входа он обувает кроссовки, но когда он хватается за дверную ручку, он слышит тихий голос Донёна:       — Хён.        Джонни поворачивается. Донён стоит в гостиной, одетый в свою обычную пижаму — мешковатые чёрные шорты и безразмерную белую футболку. В ней он выглядит меньше, чем есть.        — Привет-привет, — говорит Джонни, надеясь вызвать улыбку на хмуром лице Донёна. Не получается. Донён делает шаг вперед.        — Может, их разбудить?       — Нет, нет. Прошлой ночи было достаточно. Сегодня им нужно отдохнуть перед тренировкой. — он показывает на бледный конверт в руке Донёна. — Что это?       Донен опускает взгляд и на мгновение замирает.        — Ничего особенного.        Он засовывает конверт под подмышку, и бумага исчезает в белых складках его одежды. Джонни делает ещё один шаг вперед, поднимает руки, закрывает его и крепко обнимает Донёна. Как будто если он прижмется к нему достаточно крепко, то сможет уложить в свой багаж и отвезти домой. Но Донёну место здесь, место на сцене. Он создан для пения и потока цветов, красивых нарядов и сияющих огней. Компания увидит это. Он нужен команде. Для чего бы ни был предназначен Джонни, его здесь нет. Голос Донёна дрожит, когда он говорит в плечо Джонни.        — Я буду скучать по тебе, хён.        Сердце Джонни гулко бьется в ушах. Это такие простые слова, но они заставляют его сжимать горло.        — У тебя всё получится, — говорит ему Джонни. Сжимает его, прежде чем отпустить, а потом отходит. Он провожает взглядом Донёна, а затем смотрит куда-то в сторону и видит, что тот тоже плачет. Джонни на пределе своих возможностей.        — Спасибо, — говорит Донён. Джонни фыркает.        Ему не нужно разрешение на уход, но он все равно будто бы ждёт. Поворачивает дверную ручку и переступает порог в другой мир, оставляя этот позади. И постепенно он становится воспоминанием. 

***

      Джонни едет на автобусе в район Сеула, который он никогда не видел. Это жилой и коммерческий район, в большей степени для простых людей. И, судя по шикарным экстерьерам зданий и автомобилям последних моделей, которые он видит на улицах, район дорогой. Выйдя из автобуса, он изучает карту Naver и направляется по тротуару дальше, держа в одной руке телефон, а в другой — пакет с вкусняшками из булочной.       На перекрестке стоит многоквартирный дом Донена, высокий и внушительный. Джонни дважды сверяется с картой, прежде чем войти и показать свое удостоверение портье, заглядывает в сумку, чтобы проверить пластиковую коробку с тортом. Клубника на торте всё ещё на своих местах. Он раздумывал, стоит ли брать с собой что-нибудь, не покажется ли это странным. Знакомый, приехавший впервые, а не старый друг. Потом его мать узнала, что он собирается идти с пустыми руками, и полезла в интернет искать ближайшие пекарни, настаивая, что торт может только улучшить любой визит. Донён действительно любил сладкое. По крайней мере, давно. А может, сейчас уже нет.        Джонни так и не смог до конца привыкнуть к сценическому имени Донёна, и сейчас он звучит в его голове странно. Найдя нужную дверь, Джонни переводит дыхание и нажимает на звонок. На мгновение наступает тишина. Затем мягкие шаги приближаются к двери. Пауза.       Дверь распахивается, открывая удивительно много открытого пространства для сеульской квартиры. Всё чисто и бело, за исключением вазы с розовыми гвоздиками, стоящей на столешнице. В дверном проёме, прямо в нескольких сантиметрах от Джонни, стоит Донён.        — Привет-привет, — говорит Джонни.        Донён сияет. Не раздумывая, он делает шаг вперёд и обнимает его. Клубничный торт — настоящий подарок. Донён клянется, что съест половину. Джонни старательно съедает, наверное, треть, а Донён беспечно поглощает остальное.        В перерывах между едой он расспрашивает Джонни обо всем на свете. Как у него дела? Отлично. Как поживают его родители? С нетерпением ждут выхода на пенсию через несколько лет. Чем занимается? Недавно получил повышение до старшего специалиста по маркетингу в агентстве, специализирующемся на туризме. Нравится ли ему это? Вполне нормально.        — Я подумал, может, ты фотограф, — говорит Донён, проводя пластиковой вилкой по тарелке, измазанной кремом, за шальным кусочком клубники. — Я искал информацию о тебе несколько лет назад и нашёл статью о фотовыставке.        — В университете я специализировался на фотографии, — объясняет Джонни. — Однако зарабатывать на жизнь фотографией очень сложно. Я всё ещё занимаюсь этим, когда есть время. В этой поездке я сделал несколько снимков.        Донён хочет посмотреть. Джонни повсюду носит с собой фотоаппарат, даже здесь, поэтому он передаёт его в заботливые руки и показывает, как листать галерею. Пока Донён изучает фотографии, мелькающие на маленьком экране, Джонни изучает его. Когда они были моложе, Донён уже был привлекательным парнем. Не так, как Тэён и Юно, но более чем привлекательным для дебюта. Сейчас он сияет айдольской красотой, даже с чистым лицом без макияжа и без укладки. Доёну уже почти тридцать, возраст ему идёт. Исчезли детские черты, глаза стали не такими большими, появились тонкие морщинки, которые, как подозревает Джонни, заметны, только если оказаться так близко к лицу Донёна, как сейчас.        — У тебя много фотографий с дверьми, — говорит Донён, и Джонни заставляет себя откинуться назад.        — Да. В последнее время они постоянно попадаются мне на глаза. Может, потому что я путешествую. Другие миры и всё такое.        Донён пролистывает до конца и отдаёт камеру.       — Это здорово. Думаю, ты мог бы зарабатывать этим на жизнь.        Джонни смеётся и откладывает камеру в сторону.        — Может быть. Иногда я подумываю о том, чтобы снова заняться внештатной фотографией, но мне в плюс иметь медицинскую страховку.       Доён задумывается над этим, а потом кивает, словно что-то решив. Он встает и начинает убирать со стола коробку с тортом, тарелку и вилки. Джонни совершает первые попытки в оказании помощи, но Донён отмахивается от него.        — Спасибо, что принес это, — говорит он. — У меня для тебя тоже кое-что есть.        Он исчезает в другой комнате, чтобы принести вещь, какой бы она не была. Его последний альбом, полагает Джонни, или небольшой предмет роскоши, который можно подарить знакомому, потому что он может кому-то понравиться. Судя по огромной квартире Доёна, у него есть деньги, чтобы раскошелиться. Однако Донён сентиментальный человек, так что, возможно, это старые фотографии или что-то в этом роде. Джонни покинул Корею, сохранив на своём старом телефоне лишь несколько десятков зернистых снимков. В интернете было много фотографий дебютировавших стажеров, но Джонни хотел бы увидеть и остальных.        Когда Донён возвращается, в руках у него небольшой конверт. Вероятно, когда-то он был белым, но из-за времени тот пожелтел, а чёткие ровные прежде края вовсе стёрлись. Запечатанный конверт слегка оттопыривается из-за сложенной внутри бумаги. Донён смотрит на него, потом поднимает глаза и передаёт конверт Джонни.       — Я хотел вручить тебе это перед твоим отъездом, — сказал Донён. — Я написал его за несколько недель до твоего последнего дня, но всё время колебался, а потом стало слишком поздно.        Джон помнит девятнадцатилетнего Донёна, утопающего в мешковатой футболке, с конвертом спрятанным под рукавом. «Ничего‎», утверждал Доён тогда. Осторожно расправившись с упаковкой, Джонни достает письмо, уже пожелтевшее от старости. Несмотря на это, чернила нехарактерно кривого почерка Донёна всё ещё блестят.

Джонни-хён, когда ты сказал, что думаешь об уходе, я всё понял. Я тоже много раз думал об уходе. Ты же знаешь, как никто другой здесь. Я обо всём рассказываю тебе. Так что извини, но я хочу сказать тебе ещё кое-что. 

Я не хочу, чтобы ты уходил. Ты нужен мне здесь. Другие парни замечательные, но никто из них не смешит меня так, как ты, не слушает так хорошо, как ты, и не является для меня таким хорошим другом, как ты. У меня никогда не было такого друга, как ты, и я не думаю, что когда-нибудь ещё будет. 

Когда я вижу, как усердно ты работаешь, это заставляет меня работать вдвое больше. Ты вдохновляешь меня на всевозможные риски, помогаешь быть более уверенным в себе, чтобы продержаться ещё один день. 

По-моему, нет никого более целеустремленного, чем ты. Я не могу поверить, что это конец. 

Каждый раз, когда я думал о том, чтобы уйти, ты был причиной, по которой я оставался.

Хён, ты столько раз спасал меня, но я думаю, ты даже не догадываешься об этом. Может, мне стоило рассказать тебе раньше. Может быть, это нечестно с моей стороны —признаваться сейчас, когда ты готов жить дальше.

Я бы хотел проводить тебя с улыбкой, но не знаю, смогу ли я продолжать делать всё это без тебя. Прости, что признаюсь тебе так поздно. И прости, что у меня не хватило смелости сказать тебе об этом прямо. Вместо этого я написал письмо. 

Более того, осознание того, что ты можешь уйти, заставило меня понять, насколько я благодарен за то, что твоя жизнь пересеклась с моей, даже если это конец нашего совместного пути. 

Поэтому, что бы ты ни выбрал, остался или ушёл, спасибо тебе. 

Твой младший, который любит тебя, 

Ким Донён. 

      Когда Джонни добирается до конца письма, ему требуется мгновение, чтобы приобрести возможность говорить. Он проводит большим пальцем по «твой младший, который любит тебя‎». Наконец он спрашивает:        — Ты помнишь, что написал здесь?        — Да, — отвечает Донён. — Я мучился над этим письмом. Сначала думал, что написать, потом — отдавать ли его тебе.        — Почему не отдал?       — Ты уже всё решил. Это было видно. Мне казалось эгоистичным просить тебя остаться только ради меня.        Джонни аккуратно складывает письмо по старым складкам и кладёт его обратно в конверт, где оно пролежало десятилетие. Оно такое лёгкое, всего несколько листков бумаги, но в руках Джонни оно такое тяжелое, словно драгоценный артефакт.        — Если бы ты отдал мне это письмо, – говорит он, — я бы остался.        Один простой поступок, одно решение, один взмах крыльев бабочки, и его мир мог бы стать совсем другим. Он легко может себе это представить. Стоит в подъезде общежития спиной к двери и читает письмо Донёна, пока страницы ещё белые и хрустящие. Даже в те последние мгновения, если бы он прочитал это, то остался. Джонни бы опоздал на самолет, сказал родителям и компании, что передумал, и заплакал от облегчения. Даже сейчас, спустя уже десять лет, это успокаивает старую рану в его груди, когда он понимает, что кто-то в нём нуждается.        Всё это было не напрасно. Его молодость, его страсть. Все было не зря, если это что-то значило для его любимого Донёна.        Джонни откладывает письмо в сторону, прямо к розовым гвоздикам, чтобы вытереть глаза. Донён протягивает ему салфетку:        — Ты был не прав, знаешь, — говорит Джонни. — Ты всё сделал без меня. Я уже тогда знал, что ты будешь великим, несмотря ни на что.        — Может быть, — Донён улыбается слабой и грустной улыбкой. — Но, хён, я никогда не переставал скучать по тебе. Я никогда не переставал думать, каким бы я был человеком, если бы позволил себе быть немного более честным тогда, – он замолкает. — Ты жалеешь, что я тогда не отдал тебе письмо?       До этой поездки в Корею Джонни сразу бы ответил «нет». Он не жалеет о том, что уехал; его нынешняя жизнь хороша. Он всегда хорошо отдыхает, не голодает. Он проводит много времени со своими родителями. Его окружают добрые люди. Всё время принадлежит ему, и он может отправиться куда угодно, не рискуя своей безопасностью. Но теперь он задается вопросом... А была ли другая жизнь так же хороша?        — Я не знаю, — говорит он, потому что это самое правдивое, на что способен сейчас. — Но я рад, что ты отдал мне это письмо сегодня.        Проходит день, а затем и вечер. Они разговаривают и разговаривают, словно отмотали время до 2015 года, и засыпают под одной крышей.        В конце концов, Джонни снова пора уходить.        — Мы должны оставаться на связи, — настаивает Донён, пока Джонни обувается. — Раньше я бы постоянно писал тебе, но боялся, что в итоге буду умолять тебя вернуться. А тут столько времени прошло... Я так рад, что ты написал.        — Обязательно будем, — обещает Джонни.       У него никогда не было такого друга, как Донён. Он ни за что не сможет оставить его во второй раз.        Зашнуровав кроссовки, Джонни выпрямляется и смотрит на входную дверь, а потом берёт в руки фотоаппарат, включает его и приглядывается. Это обычная дверь из цельного дерева, выкрашенная в кремово-белый цвет, с электрическим поблёскивающим замком. В свете гостиной на лицевую сторону двери падают две тени — чёткие, но они всё равно накладываются друг на друга. Он и Донён. Или, возможно, тот, кто он есть, и тот, кем он мог бы быть. Джонни подбирает идеальный кадр и щёлкает.