Выбор без сожалений

Удар соскользнул - вместо носа кулак пробил губу, рассекая кожу до крови. Алекс дёрнул головой назад, и я почувствовал, как его зубы царапают мои костяшки. Кровь брызнула на пол, смешавшись с пылью в бурые кляксы. — Вот чёрт, — пробормотал я, отряхивая руку. — Теперь зашивать придётся. Алекс замер неподвижно, лишь его скула нервно дернулась. Я видел, как он сжимает челюсти — мышцы на щеках напряглись, словно тросы. Его нос — ровный, с едва заметной горбинкой — остался нетронутым. Грех было портить такую красоту, даже в нашей ситуации. Я было подумал, что он сейчас в драку кинется, но Алекс лишь медленно провел языком по ране, будто пробуя на вкус собственную кровь. Его глаза — холодные, как сталь — на мгновение встретились с моими. Он сплюнул алую слюну на пол, затем развернулся и пошёл к выходу. Брошенный на пол пакет взметнулся от сквозняка, когда дверь захлопнулась за ним с глухим стуком. Я остался стоять среди разбросанных вещей, сжимая и разжимая покалывающие пальцы. На полу капли его крови медленно впитывались в грязь, образуя причудливые узоры. Может, и зря я ему врезал. Парень вроде неплохой, тихий, спокойный. Но черт его дернул целоваться полезть — будто я омежка какая-то, чтобы такие выкрутасы терпеть. — Куда, дурак, на ночь глядя? — я схватил его за плечо, когда он уже поднимался по лестнице. — Твари сейчас как раз на охоту вышли, а ты решил прогуляться? Алекс лишь пожал плечами, не оборачиваясь. Я видел, как его спина напряглась под моей ладонью. — Да пошел ты, — пробормотал он, но в голосе не было злости, только усталость. Я отпустил его, но через минуту уже сам шагал следом. Дурак он дураком, но свой дурак. Год бок о бок в этом аду — не шутка. Алекс курил на крыше, по поддоженной сигарете его издалека видно было. Ноги с парапета свесил и сидел колечки дыма вверх пускал. Картина маслом. Ходячие на свет стягивались, благо тлел фитиль не слишком ярко. Вмазать бы ему ещё раз за такую безответственность, но не поймёт сейчас, поговорить сперва надо по-человечески. Я подошёл к нему со спины и уселся рядом. Сигарету изо рта тотчас выдернул и затушил о парапет, а то светится он с ней, как рождественская ёлка. Алекс и словом не обмолвился, что ценный ресурс зазря перевожу. Он вообще парень отходчивый, не первый раз за год-то ссоримся, передряги и посерьёзнее бывали. А это что? Так, баловство. - Ну и зачем ты? - спрашиваю тихо, на меня он не взглянул даже, только в небо чёрное всматривался, словно интересно до усрачки ему звёзды одни и те же каждую ночь изучать. - Я понимаю, омегу днём со огнём не сыщешь, но отчаиваться что ли сразу? Он повернулся ко мне наконец, а я уже подумал, до последнего игнорировать будет. Но нет, вот всматривается теперь и в меня, словно разглядеть что-то сможет. Ночь тёмная, луна за облаками спряталась. Ничерта ему не разглядеть на моём лице, хоть сколько пусть пытается. Молчит, кота за яйца тянет, словно кот ему что плохое сделал. Мне дела нет до его переглядок, пусть смотрит, жалко что ли. Воздух морозный, изо рта паром вырывается — зима на пороге. Скоро снег должен пойти, дожить бы только до него. Повидать уж больно хочется. - Забудь, - бросает отрывисто, словно такое забыть можно. Теперь уже я на него пялюсь, зенками моргаю, стараясь осмыслить всё. Серьёзно он что ли? Да быть не может, он же...альфа. Я фыркнул, выпуская струйку пара в морозный воздух. Забыть? Да я скорее забуду, как дышать. Альфа-самцы с их гормональными качелями — вот настоящий бич апокалипсиса, хуже любой нежити. За пустыми крышами до самого горизонта начинало светать. Заря медленно поднималась из-за полуразрушенных домов, едва заметная, словно только-только пробуждённая после ночных сновидений. Нам тоже бы не помешал сон — ночь выдалась беспокойная. Под окнами бродили зловонные твари, шебуршась и скребясь, издавая противные звуки. Алекс не переносил их на дух. Может быть, из-за этого он и сорвался — после таких ночей кажется, что следующей уже не наступит. Время растягивается, превращаясь в бесконечный кошмар, в котором каждый шорох и движение тени видятся предвестником кошмара. И всё же, лучше бы уж он с поцелуями лез, чем опять к сигарете тянулся. Больше трёх месяцев ведь держался и вот сорвался из-за такой ерунды. Где только пачку нашёл? Теперь они попадаются всё реже, а в супермаркет за новой упаковкой уже не заглянешь. - Пошли, замёрз ведь давно, - хлопаю его по плечу и сам поднимаюсь. Нечего на морозе рассиживаться, лечиться потом нечем будет. Мы оба знаем — заболеть сейчас смерти подобно. Последние антибиотики мы нашли две недели назад в разграбленной аптеке, и лучше бы они так и пролежали в нашем аварийном запасе. Алекс поднимается, будто я его за верёвочку потянул. Его куртка покрылась инеем, а губы посинели от холода. Он отряхивается, и кристаллики льда осыпаются с плеч, сверкая в первых лучах солнца. Хороший он парень. Дурак, конечно, но свой дурак. С другим я бы, может, и не сработался — слишком много тут упёртых идиотов, которые норовят доставить проблем. А Алекс... Он тогда прошлой зимой просто мимо шёл. Услышал шум, увидел, как меня твари в угол загнали между двумя разбитыми машинами. И вместо того чтобы свалить — начал орать, стучать по мусорным бакам, привлекать их внимание. Я до сих пор помню, как он стоял посреди улицы, размахивая руками, будто дирижируя оркестром из мертвецов. "Эй, уроды! Сюда!" — орал он, и вся свора потянулась за ним. А потом этот идиот заперся в полуразрушенной парикмахерской — дверь была из хлипкого стекла, которое треснуло при первом же ударе. Пришлось мне его выручать в свою очередь. Так и познакомились — на почве его отваги и слабоумия. С тех пор и тянем эту лямку вместе: его бесшабашная отвага и моё здоровое чувство самосохранения как-то балансируют друг друга. Снизу шум слышим сразу, скрип половиц на лестнице. Поступь не твёрдая, так либо пьяные ходят, либо мёртвые. На крыше, как назло, оружия нет, Алекс рванул сюда разбитое сердце сигаретами лечить, а я следом не прихватив с собой ничего. Два дурака, так и помрём от собственной глупости. Алекс смотрит на меня своими чёрными, как ночная бездна, глазами, будто в самую душу всматривается. На корточки сел, затихарился. Первые лучи солнца по лицу его поползли, словно кляксы размазанные. Грязный он весь, ещё и кровь на губе запекшаяся холености виду не добавляет. Внизу грохот - что-то тяжелое рухнуло, похоже на мебель. Если дверь открыта, этот шум привлечет всю нечисть в округе. Надо решать быстро - ждать или действовать. Алекс уже достает нож из голенища берца. Как будто этот перочинный ножик что-то изменит, если там целая стая. Он кивает мне оставаться, а сам бесшумно начинает спускаться. Могли бы остаться на крыше, да только отступать некуда - вокруг городская застройка, до соседнего здания не допрыгнешь. Да и что там внизу творится - непонятно. Все входы мы вроде как забаррикадировали. Следую за ним, стараясь не скрипеть ступенями. Алекс передвигается как тень, а я топочу как слон. Приходится отставать, чтобы не выдать нас обоих. Сверху вижу, как он проверяет дверь - закрыта. Прислушивается. Звуки отражаются от пустых стен, непонятно, откуда исходят. Алекс указывает мне в сторону прачечной, а сам направляется к пищеблоку. Разделяться не хочется, но выбора нет. Подпираю дверь в прачечную стулом - защита смехотворная, но лучше, чем ничего. Оборачиваюсь - Алекса уже нет. Не стал меня дожидаться. Иду за ним, по пути подбираю металлический прут - остатки какого-то ограждения. В кромешной темноте толком ничего не разобрать, окна закрыты и заколочены, фонаря под рукой нет. Наступаю то и дело на всякий мусор, от чего шум на весь коридор стоит. Алекс выныривает из-за угла прямо передо мной, так резко, что мы оба на миг теряемся, но он тут же отшатывается назад. - Крыса, - шепчет едва слышно, и указывает себе за спину. На полу позади него и правда что-то крупное, с длинным хвостом и тёмной шкуркой. - Комод на себя опрокинула, да под ним же и застряла. Зашиб, дуреху. Молча киваю, но адреналин все еще бурлит в жилах. Пропускаю Алекса вперед, сам осматриваю комнату. По спине пробегает холодок - откуда-то тянет сквозняком. Щели в окнах? Выходим в общий холл, коридор узкий, идём друг за другом. Чувствую, что сзади что-то движется. В руках только этот жалкий прут, поэтому подталкиваю Алекса - надо быстрее. До рюкзаков с оружием рукой подать. Но не успеваем. Из подвала вываливается тварь. Алекс ловко уворачивается, а я со всей дури вгоняю в нее прут. Мертвец тянется ко мне, насаживаясь глубже на импровизированное копье. Приходится прижимать его к стене. Алекс хватает за волосы и перерезает глотку. Добивает ногой - хруст позвоночника. Тварь еще не мертва, но уже не опасна. - Порядок? - спрашиваю шёпотом, ходячие должно быть ещё понабежали, к нашему сожалению, редко они ходят поодиночке. Кивает молча. Перешагивает мертвеца и идёт дальше к рюкзакам. - Надо сваливать, зачищать заново всё здание - самоубийство. Знаю, что он прав. Уходить нам с этого района давно пора, тварей с каждым днём всё больше становится, припасов - меньше. Задержимся ещё на неделю другую и к зиме новое убежище не найдём. А там и холода, и дороги заметёт, так заровняет, что ни пройти ни проехать будет. Это здание стало слишком большим для нас двоих. Чудо, что продержались здесь почти месяц. Когда-то это было хорошее укрытие, но теперь, с тварями внутри и пустыми складами вокруг, оставаться смысла нет. Алекс проверяет винтовку - патронов мало, но хоть что-то. Нашли ее в брошенном военном джипе. Ему оружие к лицу - бывший вояка. Мне больше идет охотничье ружье, недельная небритость, клетчатая рубашка и ржавый пикап. Раньше за такое пренебрежительно прозвали бы реднеком, а сейчас ничего, гармонирую с окружающей обстановкой. В коридоре снова слышны шаги - несколько пар. Без слов хватаем рюкзаки. Возвращаться сюда не будем. Уходим через черный ход, заранее подготовленный для таких случаев. Не первый раз срываемся с места. Год как вечность. Из плотной городской застройки мы выбираемся только к обеду, когда тусклое солнце уже в зените, висит над головой блеклым пятном в свинцовом небе. Приходится двигаться перебежками, скрываясь и от живых, и от мёртвых. Кто опаснее - вопрос риторический, ответ на который лучше не искать. Дождь начался к середине дня - мелкий, назойливый. Он прибивает к земле запахи, скрывая наш след, а его монотонный шум маскирует шаги. Благодать для беглецов, если не считать промокшей насквозь одежды. К вечеру погода окончательна разошлась. Ветер рвет с петель уцелевшие ставни, срывает с крыш остатки кровли. По улицам летают обломки шифера, как снаряды в миниатюре. Один такой осколок вонзается в землю в полуметре от меня - могло прилететь и в лоб. Среди хаоса разрушений наш взгляд выхватило невзрачное кирпичное здание - нечто среднее между заброшенным сувенирным магазинчиком и складом. Приземистая постройка с облупившейся краской и двумя уцелевшими окнами, затянутыми паутиной трещин, стояла в стороне от дороги, словно стыдясь своего неказистого состояния. Дверь скрипнула на ржавых петлях, впуская нас в просторное помещение, где время, казалось, застыло в момент катастрофы. Стеллажи, опрокинутые в панике от первых новостей, образовали причудливый лабиринт. Под ногами хрустели осколки фарфоровых безделушек - разбитые чашки с надписями "На память о...", миниатюрные Эйфелевы башни, фигурки котов с поднятой лапой. На стене, словно насмехаясь над этим хаосом, качалась единственная уцелевшая картинка - пейзаж с озером, покрытый слоем пыли и забвения. Алекс с силой притворил дверь, и щелчок замка отрезал нас от внешнего мира. Его глаза, привыкшие сканировать пространство на угрозы, уже изучали помещение. Я сделал шаг вперед, но его ладонь, твердая и шершавая, остановила меня. Без слов он поднял ружье и резко ударил прикладом по металлической полке. Грохот эхом разнесся по пустому зданию. Тишина. Только пыль медленно оседала в луче света из разбитого окна. Потом - скрежет когтей по дереву за дальней дверью, булькающий рык, удар тела о преграду. Мы переглянулись - этот танец смерти мы исполняли слишком часто. Алекс занял позицию, его плечи напряглись, готовые принять удар. Я обхватил ручку двери, почувствовав, как холодный металл прилипает к ладони. Вдох. Поворот. Наш отработанный сценарий начал разыгрываться как по нотам. Дверь распахнулась с характерным скрипом, выпуская наружу вонь разложения. Тварь рванула вперед с той слепой яростью, что отличает мертвецов от живых, но ее нога зацепилась за порог. Существо рухнуло вперед, костлявые пальцы с ободранной кожей бешено заскребли по бетонному полу. Алекс отреагировал с холодной точностью - его мощное тело легко увернулось, а ботинок со свистом рассек воздух. Первый удар пришелся по челюсти - я услышал характерный хруст ломающихся зубов. Второй - в висок, оставив вмятину в гниющем черепе. Третий удар завершил дело, превратив голову в кровавое месиво. Запах ударил в нос - смесь медной свежести крови и сладковатой гнили разлагающейся плоти. Я сглотнул слюну, чувствуя, как желудок предательски сжимается. Даже после всех этих месяцев тело отказывалось принимать эту вонь как норму. — Цел? — спрашиваю я, пока Алекс осматривает себя. Он разводит руками, лицо искажено гримасой отвращения: — Выгляжу как мясник после смены. Его берцы, некогда аккуратно начищенные, теперь покрыты бурыми подтеками. Камуфляжные штаны в пятнах — темные разводы крови уже начинают подсыхать по краям. Он трясет ногой, пытаясь стряхнуть кусочки плоти, прилипшие к протектору подошвы. — Найдем ведро и тряпку, — киваю в сторону подсобки, откуда появился мертвец. Алекс занимает позицию в проходе, прикрывая меня, пока я исследую помещение. В тесной кладовке пахнет сыростью и плесенью. Под раковиной с ржавыми подтеками нахожу несколько жестких, как наждак, тряпок, кусок хозяйственного мыла, потрескавшийся от времени и эмалированный тазик с содранной краской по краям. — Надо проверить, есть ли выход на крышу, — предлагаю я, вытирая пыль с рук. — Воды бы набрать. Мы разделяемся для осмотра остальных помещений. В крохотном кабинете мой взгляд цепляется за забытый на столе сэндвич — теперь это лишь комок зеленоватой плесени в полиэтиленовой обертке. Ведро из-под мусора оказывается относительно чистым, если не считать засохших капель на дне. В основном зале среди разбитой посуды удается найти пару уцелевших тарелок — их фаянсовые бока тускло поблескивают в луче света из разбитого окна. Алекс развязывает рюкзак с выцветшим мультяшным принтом, и на стол высыпается неожиданный "клад" – помятая пачка сухарей и упаковки конфет-драже в сахарной обсыпке. — Школьный обед, — хмыкает он, перекатывая в ладони разноцветные шарики. — Но хозяин за ним уже не вернётся. Я ловко выхватываю у него пару конфет. Сахар тут же тает на языке, неестественно сладкий после месяцев пресной тушенки. — Помнишь, раньше за такое детей ругали? — пытаюсь пошутить, но голос звучит фальшиво даже для меня самого. Губы Алекса трогает лишь намёк на улыбку. Вижу, что на душе у него тревожно. Запасного выхода из здания нет, зато есть люк на крышу. Лестница металлическая и неудобная, но мы всё равно упорно затаскиваем тары под воду на кровлю. Дождь совсем разошёлся, за ночь посуда должна наполниться. С высоты открывается безрадостная панорама: пустынная дорога с треснувшим асфальтом тянется к горизонту, мимо почерневших от непогоды коттеджей с выбитыми окнами. Где-то среди них криво висит скворечник – немой свидетель исчезнувшей цивилизации. А дальше, за последними домами, начинается сосновый лес, его темная чаща поглощает тусклые лучи солнца, словно огромная ненасытная пасть. — Надо бы проверить те дома, — я указываю на ближайшие коттеджы. Мой голос звучит глухо, будто доносится из того самого прошлого, где конфеты были просто конфетами, а не скудным спасением от голода. — Зима близко, нам не помешают запасы. Последние слова повисают в воздухе, тяжелые, как предчувствие беды. Я отвожу взгляд от мрачного пейзажа и поворачиваюсь к Алексу. Он прислонился к бортику крыши, его массивная фигура кажется мрачной на фоне хлещущего дождя. Это зрелище почему-то успокаивает — пока он стоит там, мир не кажется таким уж безнадежным. — Стоит попробовать, — глухо говорит, доставая из кармана помятую пачку сигарет. Его пальцы, покрытые засохшей кровью и грязью, дрожат от холода, пока он пытается прикурить. Я замечаю, как его разбитая губа растягивается, когда он зажимает сигарету зубами — тонкая корочка трескается, выступает капля крови. Он тут же слизывает ее языком, не обращая внимания. Черные волосы Алекса, давно не стриженные, развеваются на ветру. Он смотрит куда-то вдаль, но взгляд его пуст — будто в этом тлеющем мире не осталось ничего интересного. Дым вырывается из его рта клубами, растворяясь в сером небе. — Вот тебе и романтика, — шучу я, подходя ближе. — Сигареты на крыше заброшенного здания. Прямо как в тех тупых молодежных драмах. Алекс поворачивает голову, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на улыбку. — Дожили, — хрипит он, мрачно усмехаясь. — Но все же лучше, чем курить под аккомпанемент их воя. Этот ветер — симфония в сравнении с ним. В его словах есть грустная правда — ледяной ветер кажется благословением, если он единственное, что нарушает тишину. Нет жутких стонов, скрежета зубов... — Пора спускаться, — говорю, бросая взгляд на открытый люк. — Промокнем до нитки, если останемся тут дольше. Да и ночь близко. Алекс швыряет окурок под ноги. Тлеющий кончик шипит, гаснув в луже. — Последний шанс покурить без риска стать чьим-то ужином, — бормочет он, поправляя винтовку на плече. Его шутка звучит горько, но мы оба знаем — даже такая мелочь, как спокойно выкуренная сигарета, уже роскошь Мы спускаемся по лестнице осторожно, прислушиваясь к каждому шороху. Тишина в здании кажется многозначительной, и сердце стучит в унисон с нашими шагами. Воздух тяжелый, пропитанный запахом плесени и чего-то кислого — возможно, разложившейся еды в разбитом холодильнике за прилавком. Выбираем для ночлега заднюю комнату с люком на крышу. Помещение маленькое, душное, но с двумя выходами — это главное. — Занавески гнилые, — бормочу, пытаясь закрыть окно обтрепанной тканью. Она рвется в руках, оставляя на пальцах липкий налет пыли. Алекс тяжело дышит, когда с усилием передвигает металлический стеллаж, чтобы подпереть дверь главного входа в торговом зале. — С мертвецом разберёмся позже, — произношу, глядя на окровавленное тело, которое мы оставили на полу. — Думаю, он в любом случае не побеспокоит нас снова. Алекс молча кивает, не оценив шутку, и под гнетущее молчание мы возвращаемся в комнату. В углу лежит наше "добытое" имущество: два пледа с выцветшими изображениями горных вершин, которые теперь кажутся насмешкой, и те самые подушки с кисточками — нелепые, но такие желанные в этом аду. Алекс плюхается на пол, его спина с глухим стуком ударяется о стену. Он вытирает лицо рукавом, оставляя грязную полосу на щеке. — Завтра... — начинает он, но голос предательски срывается. Он кашляет, сплевывает в сторону, потом продолжает. — Завтра проверим дома. Наберём воду. Моющие средства. Что угодно. Я киваю, расстилая один из пледов на полу. Ткань пахнет затхлостью и чужими воспоминаниями. Ложусь, подкладывая под голову рюкзак, и чувствую, как каждая мышца ноет от усталости. Алекс гасит фонарик, и темнота накрывает нас, как тяжелое одеяло. За окнами завывает ветер, принося с собой холодный, тревожный шёпот. Дождь с глухим стуком барабанит по стеклу. Вдали слышатся первые раскаты грома, его низкое рычание словно просачивается сквозь стены, заполняя пространство напряжением. Алекс лежит рядом, заложив руки за голову. В темноте вижу только смутный контур его профиля - резкую линию скул, напряженную челюсть. Он не спит, я знаю. Его дыхание слишком ровное, слишком контролируемое. Он давно забыл, что такое настоящий сон - тот, где можно расслабиться, беззаботно отпустить ситуацию. Я хочу сказать что-то утешительное, но слова застревают в горле. Какие могут быть утешения в мире, где каждый новый день - это лотерея со смертельным исходом? Сон накрывает меня тяжёлой волной, и я тону в нём, как в мутных водах забвения. Последнее, что успеваю заметить - как пальцы Алекса непроизвольно сжимаются на рукояти ножа, даже когда его веки наконец смыкаются. Я просыпаюсь от пронизывающего холода, который успел заползти под одежду и вцепиться в кости ледяными клещами. Губы слиплись от сухости, веки тяжелые, будто налитые свинцом. Первое, что вижу - собственное дыхание, превращающееся в белесые клубы пара на морозе. Куртка и штаны греют недостаточно, и я чувствую, как ледяной воздух проникает в каждую щелочку от окна. Оглядываюсь на Алекса: он беспокойно спит, лицо его бледнее обычного и губы синевой отдают. За окном продолжает бушевать непогода. Дождь сменился мокрым снегом, который с противным шуршанием бьется о стекло. Я осторожно поднимаюсь, стараясь не скрипеть старыми половицами, и первым делом накидываю на Алекса свой плед. Он вздрагивает от прикосновения, глаза мгновенно открываются - зрачки расширены, полные животной настороженности, и я замечаю, как он инстинктивно тянется к ножу в кармане брюк. — Спи, — шепчу я, и вижу, как напряжение постепенно уходит из его плеч. Он кивает, веки снова опускаются, погружая его в беспокойную дрёму. Костер приходится разводить из последнего сухого хлама - туристических буклетов, обрывков газет и пары старых журналов про рыбалку. Спички в кармане куртки отсырели вчера, и я трачу на розжиг стратегический запас из рюкзака. Небольшой огонь развожу ближе к центру комнаты, оградив площадку металлическими полками со стеллажа. Огонь разгорается неохотно, дымя и потрескивая, но постепенно в комнате начинает рассеиваться ледяной туман. Я наклоняюсь к Алексу, осторожно касаясь его плеча сквозь толстый слой куртки. Его тело под пальцами кажется неестественно одеревеневшим - то ли от холода, то ли от кошмара. Едва ли ему снится что-то, кроме них. — Подъем. Присмотри за огнем, пока я за водой, — мой голос звучит хрипло от утренней сухости во рту. Он резко поднимается на локти, и внезапно между нами остается считанные сантиметры. Я инстинктивно отстраняюсь, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Алекс задерживает на мне тяжелый взгляд - его глаза в сером утреннем свете кажутся почти прозрачными. В них читается что-то странное, что-то, от чего в груди неприятно сжимается.  Отворачиваюсь первым, делая вид, что поправляю куртку. За окном Туманный Альбион - улицы, скованные ледяным панцирем, деревья, застывшие в неестественных позах. Красота этого вида обманчива, как сладкий яд. Поднимаюсь на крышу, становясь частью этого пустынного пейзажа. Я чувствую, как морозное дыхание утра обнимает меня, пробираясь под одежду. Ветер колет лицо, и холодный воздух обжигает кожу. Тары с водой почти полны, и я сливаю их в два ведра поровну, так что в каждом оказывается примерно половина. Не шибко много, но лучше, чем ничего. Внизу, сквозь приоткрытую крышку люка, доносится кашель Алекса - глухой, надрывный. Я замираю на секунду, прислушиваясь. Потом снова принимаюсь за работу, стараясь не думать о том, что эта проклятая зима только начинается. Спускаюсь вниз. Алекс тем временем копошится у костра. Лицо у него осунулось за последние недели, скулы резче выступили, а тёмные круги под глазами стали глубже. Волосы, раньше по-армейски аккуратно подстриженные, теперь торчат во все стороны — грязные, слипшиеся от пота и пыли. Он остервенело покусывает разбитую губу, пока пытается раздуть слабый огонёк в горстке брошюр.  — Греться или мыться? — пододвигаю к нему ведро, и вода в нем плещется, отражая дрожащие языки пламени. Он бросает на меня взгляд, в котором читается и усталость, и благодарность.  — Греться, — хрипит. — Потом… может, и мыться.  Его руки, покрытые сетью мелких шрамов и свежих царапин, тянутся к теплу, будто пытаясь впитать его всей кожей. Я сажусь рядом, и мы молча смотрим, как последние страницы туристического буклета превращаются в пепел, ненадолго отгоняя пронизывающий холод. Мыться приходится в спешке — вода в непротопленном помещении остывает моментально. Алекс срывает с себя одежду резкими движениями, словно хочет содрать вместе с ней и последние недели кошмара. Его футболка, пропитанная потом и заскорузлая от запекшейся крови, с трудом поддается. Он сворачивает её жгутом и использует как мочалку, трет кожу с ожесточением, оставляя красные полосы на бледной плоти. Вода мутнеет на глазах, превращаясь в серую жижу, но хотя бы въевшийся в поры запах смерти и нечистот немного отступает. Переоделись в то, что удалось откопать в подсобке — случайные вещи, оставшиеся от прежних хозяев этих мест. Мне достаётся толстовка с выцветшим логотипом "Diner 66", ткань пахнет плесенью и пылью, но хотя бы не разложением. Алекс с трудом втиснулся в найденный свитер. Куртка с оторванными клепками еле сошлась на его груди, оставляя полоску обветренной кожи у горла. Даже в таком жалком виде в нем угадывалась военная выправка — плечи расправлены, подбородок приподнят, хотя глаза выдавали ту же усталость, что и у меня. Он встряхнул головой, и капли с мокрых волос разлетелись по сторонам. Длинные пряди, обычно жестко выстриженные под ноль, теперь непривычно мягко падали на лоб, делая его лицо моложе и уязвимее. Мы двинулись к едва тлеющему костру, понимая - это наш последний шанс в ближайшее время на горячую еду. Алекс грубо отодвинул заклинившую раму окна, и в помещение ворвался ледяной воздух. Дождевые капли забарабанили по подоконнику, смешиваясь с клубами дыма, которые теперь потянулись к выходу. — Хреновый выбор, — хрипло бросил он, разминая плечи в слишком тесной куртке. — Задохнуться или замёрзнуть. Я кашлянул, глаза слезились. Дым ел слизистую, оставляя во рту вкус гари. Мы обменялись понимающими взглядами - держать окно открытым всё время было невозможно, значит, и костру суждено угаснуть. — Выбора давно нет, — пробормотал я, наблюдая, как он сапогом разгребает угли. — Есть, — Алекс резко дернул плечом, и швы на его куртке тревожно хрустнули. — Просто все варианты — дерьмо. Напоминает мне... — Ту зиму в заброшенном цеху, — перебил я, ставя жестяную банку на тлеющие угли. — Когда ты жег мебель и книги. Да, помню. Не надо снова. Его смех прозвучал неожиданно громко — хриплый, надтреснутый, будто лопнувшая струна. — А у нас есть истории получше? — он повернулся ко мне, и в его глазах отразились языки пламени. — Про "до"? Про "после"? Дым вдруг рванул в нашу сторону, заставив нас одновременно отвернуться. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием умирающего огня. Тушёнка в жестяной банке зашипела, распространяя обманчивый аромат домашней еды. Мы ели молча, передавая банку по кругу, стараясь не обжечься. Алекс держал свою порцию на ладони, не обращая внимания на горячий металл, оставляющий красные отметины на его грубой коже. Когда последние угли начали гаснуть, Алекс с силой захлопнул окно. Стекло задрожало в раме, несколько капель дождя упали на пол. Теперь в комнате стало тихо - только редкие потрескивания умирающего костра и наш ровный, привыкший к опасности пульс. Часы потянулись медленно, и холод постепенно отвоевывал себе территорию. Сначала он заполз под одежду, пробрался к животу и спине. Потом принялся за пальцы - они деревенели один за другим. Холод до костей пробирает, и разжечь пока нечего. Спички в кармане отсырели давно, зажигалку Алекс на сигреты истратил. Теперь вот сидит, забившись в угол, руки окоченевшие в карманы прячет. Хоть бы кричал, а то молчит и глазами в меня стреляет. Вид несчастный, как у побитой псины. Поднимаюсь и подсаживаюсь к нему, стыд и душевные метания - его забота, не моя. Пусть страдает почём зря, если хочет, но замерзнуть тут насмерть не позволю. Он мне как брат уже, мелкий и туповатый, но что же поделать - родственников не выбирают. Его мелко потряхивает от холода, но ко мне не жмётся. В углу своём, словно статуя замер и выжидает. Зыркает на меня из-под густых бровей, ищет чёрт знает какие ответы на моём лице. Я иногда и вовсе забываю, что он говорить умеет. Вечно тише воды ниже травы, след в след за мной ходит, припасами делится, а мыслями не в жизнь. Тот поцелуй едва ли не самое большое его откровение, но я не оценил щедрости, а больше он и не пытался. Может, зря я ударил его, когда все вокруг и без того пытается нас убить? Разве не стоит сделать что-то хорошее, пока ещё есть время? Ведь этот больной мир неумолимо нас уничтожит, и это лишь вопрос случая - когда всё будет кончено. Он отдал мне право решать с самого начала, не из слабости, а потому, что посчитал это правильным. Не желал принуждать. В этом и заключено его благородство, и в этом — его смирение. Вот он, весь Алекс, сдержанный и честный, готовый принять исход, какой бы он ни был. Я ворочу мысли в голове, словно перебираю сломанные детали, пытаясь составить из них работающий механизм, пока, в конце концов, не нахожу нужную грань. И когда решение наконец приходит ко мне, я тянусь к нему, неторопливо и осторожно. Он глазами за мной пристально следит, не моргая, и дышит едва-едва, словно спугнуть боясь. Я накрываю его губы своими. Обветренные и тонкие, такие же как мои собственные. Прижимаю ладонь к его щеке, щетина мягкая почти не чувствуется. И всё же не омега. В глазах его пляшут тени и свет окна отражается. Губы сухие, поцелуй наш был целомудренным, словно позаимствованный у семиклашек на перемене. Снова вглядывается в меня, но я к этому взгляду давно привык, считай, породнился уже. Я вижу в нём спокойствие, он примет любое моё решение, позволит мне всё, что я захочу. Он только ждёт, ждёт с самого начала терпеливо и сдержанно. У него нет страха перед моим выбором, лишь безмолвное смирение, как перед неизбежным. Опускаю руку на его пах, резко и не девая себе времени передумать. Он перехватывает моё запястье, пальцы жёстко и сильно сжимаются стальными тисками. Отводит руку в сторону. В лицо моё всматривается и головой качает, мол не лезь. Брось, Алекс, мы оба знаем, что не ты тут руководишь процессом. Да я и без тебя разберусь, поверь. Стряхиваю его хватку с себя. Растегиваю ширинку и нагло лезу холодной рукой под резинку его боксеров. Он почти не возбужден, лишь слега затвердевшая плоть удобно ложиться в кулак. Размер как мой, у основания обычный альфий узел. Стоит мне несколько раз провести по стволу, как он послушно отзывается. Его напряженный член в моей руке вызывает двоякое впечатление. Я не знаю, что должен чувствовать, но ощущается это странно. Я поднимаю голову и натыкаюсь на его глаза, внимательно следящие за мной из-под полуприкрытых век. Лицо умиротворенное, губу закусил и смотрит на меня поплывшим взглядом, как через запотевшее стекло. Ресницы его вздрагивают, и грудь ходуном ходит. Я двигаю рукой, не сводя глаз с его лица. Это картина на удивление мне нравится. Член в руке теплый, и этот жар мне тоже приходится по душе. Мёртвые тела холодные, как лёд, а он лежит подо мной горячий и порозовевший. Словно даже моложе стал на пяток лет. Он живой, и это то, что нравится мне по настоящему. То, о чём я думаю, пока сжимаю его член, и накрываю большим пальцем головку. Алекс вздрагивает, тело подо мной враз напрягается, так что я чувствую жесткость его сухих мышц. Он прикусывает шрам, оставленный мной, на губе и дышит глубже, стараясь вернуть себе контроль над телом. Может мне и должно быть этого достаточно. Я ведь не интересовался альфами никогда, даже не задумывался об этом. С чего бы сейчас этому меняться. Но Алекс...откуда мне знать, что в его чудной головушке. Я вижу, что ему нравится, и мне от этого легче. Я ласкаю его чуть жёстче, чем делал бы это омеге. Почти на сухую, чтобы не промочить одежду и не околеть потом. Должно быть от моей грубой ладони ему слегка больно, но он не жалуется. Лишь слегка дёргает бёдрами на встречу руке при каждой фрикции. И я чувствую свою власть над ним, над сильным взрослым мужчиной. Это откликается чем-то первобытным внутри, чем-то из далёкого прошлого, когда альфы ещё сражались за место в иерархии на боях. Я невольно сжимаю член сильнее, от чего Алекс шипит сквозь зубы, но не пытается убрать мою руку. Поплывшим взглядом всматривается в меня, и ничего не говорит. Я продолжаю его ласкать, возвращая себе спокойствие. Мы давно не первобытные животные, не следует поддаваться инстинктам. Пальцами другой руки перетираю сосок, щекочу его ногтем. Делаю то, что обычно проворачивал с омегамм. Алекс куда сдержаннее любого из них, но твёрдый член в руках добавляет мне уверенности. Его тело напряжено до предела, оно одновременно поддатливо в моих руках как пластелин, но вместе с этим я чувствую, как литые мышцы перекатываются под его одеждой. Он кончает, молча, запрокинув голову назад и оголив передо мной шею. Лишь слегка сбившееся дыхание и сжатые кулаки выдают его напряжение. Я смотрю на него, на свою ладонь в его сперме и с трудом понимаю, что чувствую. Эмоции смешанные, мысли противоречивые. Я рад что он рядом, рад, что когда мир катится ко всем чертям, у меня есть он. Я опускаюсь щекой ему на грудь, где сердце его стучит куда громче и отчетливее. Алекс молчит, он умеет делать это выразительно, а я давно умею понимать его без слов. Это ощущение, что между нами есть нечто большее, чем просто тишина, заполняет собой расстояние между нами.