На краю земли пахнет миндалем

Дождь барабанил по крыше кареты не давая задремать. Бодрствовать казалось еще хуже, без возможности отодвинуть занавесь, или хотя бы поговорить с провожатым, тот был нем, и, возможно, уже скоро мертв. Романо уже перепробовал, что только мог: насвистывал песни, разглядывал руки, читал похабные стишки и все равно – хотелось замотаться в до смешного дорогой плащ, подаренный внезапно объявившемся папашей, и задохнуться в нем ко всем чертям. — Ты хотя бы жестами разговаривать умеешь? Слуга остался неподвижным. — А пантомимы? Ну, как клоун. Романо сделал широкий жест рукой и скорчил рожу. Ответа не последовало. — Ты что, еще и глухой? На этот раз слуга, имя которого называли, но он так и не запомнил, отрицательно покачал головой. Замечательно, значит, его просто игнорируют, как и всегда. — Сколько нам еще ехать? Мужчина быстро глянул в окно, не давая ему шанса разглядеть хоть что-то с его места, затем махнул и пальцами изобразил три. До таких чисел Романо считать умел, а потому возмущенно воскликнул. — Три чего?! Дня? Часа? Мы сделали уже пять остановок и каждый раз ты рядил меня в этот глупый черный балахон! Я устал, знаешь ли. За такие выпады его одарили лишь недовольным лицом, и шлепнули по колену, этот немой дурак еще и дерется. Дальнейшего ответа не последовало, а потому юноша просто откинулся на кресло и продолжил свое незатейливое занятие. — Втюхалась девица в барда, ну а он – стишки поет, вот вокализ, вот кантанта и девица ждет приплод!.. В таком манере они проехали оставшийся путь. Романо знал, что показывает себя крайне необразованным и развратным щенком, но отец наверняка и не думал о нем по-другому, так что пусть будет, хоть развлечет старика напоследок. Наконец, карета остановилась, в этот раз его не стали заворачивать в тряпки, а просто выпустили наружу. Небо! Как же давно они не виделись! Хоть и заплывшее тучами, серое, неприветливое, как и всё в его жизни, но все же смотреть на него после скучных потолков и чувствовать прохладный, предвещающий дождь ветерок оказалось просто прекрасно! Романо уже хотел раскинуть руки, да поглубже вдохнуть, однако его взгляд зацепился за черную фигуру на холме. Мужчина не двигался и никак не выдавал своего намерения поприветствовать гостя, наоборот, он будто не видел кареты, не видел лошадей, лишь оглядывал что-то вдалеке, отвернув голову. Слуга подтащил к нему сумку с пожитками, затем ткнул пальцем на фигуру и тут же, просигналив кучеру, прыгнул в экипаж, умчавшись обратно, туда, откуда они и приехали, в родную Флоренцию. Тяжело вздохнув по своей судьбе, Романо направился к холму, только сейчас он заметил насколько бледной казалась трава под ногами, да и вообще весь пейзаж навеивал скуку: голые кустарники посаженные рядами на угольно-темной земле, огромные поля с ничем, где-то в дали разбросались бараки для слуг (или рабов), а у самого горизонта стоял особняк, более похожий на амбар, из-за странной округлой крыши и багрового фасада. Если это – его новый дом, то лучше бы отец сразу удавил его, как только увидел. На полпути, когда ноги уже заболели от непривычных каблуков, незнакомец повернулся в сторону гостя, немного постоял, разглядывая, но все же соизволил спуститься. — Добрый день. Как прошла поездка? — Добрый, если не считать того, что мне все время закрывали лицо – дьявольски уныло. Незнакомец рассмеялся, его низкий голос с ветром пролетел над полями. — Понимаю, пять дней в кибитке – то еще удовольствие. Мужчина общался с ним так, будто они были знакомы всю жизнь, однако Романо не припоминал таких синьоров среди своей компании бродяг и актеров. Он точно был старше, на десяток, может и на два, под глазами залегли морщины, а губы казались неестественно сухими, бледнолиц, темноволос, за то осанка как у настоящего мессера, словно бы они и не стояли под пронизывающим душу ветром на краю света, а Романо был уверен, место, где они находились – та еще дыра. — Я, конечно, очень извиняюсь, но кто вы такой? — Отец вам не рассказал? Романо отрицательно покачал головой. — Единственное, что мне объяснили, так это то, что я должен убраться из Флоренции как можно быстрее. — Ох, Умберто, Умберто… - Он досадно опустил взгляд, но сразу же посмотрел в глаза собеседнику. – Мое имя Джеронимо Гвидиче, я брат вашей мачехи и граф, владеющий этим местом. — Ого, и наверняка меня прислали сюда, дабы вы могли свершить месть за её поруганную честь. Джеронимо снисходительно улыбнулся. — Нет, Господи помилуй! Вы, безусловно, совсем не жест доброй воли, но и я не тешу себя убийствами молодых людей. – Он наклонил голову и задумчиво прошептал. – К тому же, у нас нет секундантов, а единственный дворянин на сотни лиг стоит перед вами. Романо стало легче, мужчина шутил и забавился, не выказывая враждебности, значит, пока что, ему не о чем переживать. — Идемте, вы наверняка устали с дороги, а ведь нужно еще познакомиться с домом. Джеронимо предложил руку, и Романо с радостью принял её, хотя ходить, как зажравшийся прокурор, чуть ли не целуясь с судьей, ему претило – эти ужасные каблуки уничтожали его ноги, да и глупо отказывать человеку, который будет кормить его всю ближайшую неизвестность. — Кстати я… — Романо. Я знаю. Нет, так не пойдет. — Вообще-то, меня зовут Романо да Фиренца. — Как скажете, да Фиренца. На этом и решили, Гвидиче умолк, а Романо почему-то стало стыдно, может, потому что до этого мессерам было абсолютно наплевать на его имя, может, потому что Фиренцей звали каждую бродяжку с де’Нери. Но молчание, в котором они добирались до тропы продлилось недолго. — Знаете, я совсем не питаю любви к своей сестре, и мне глубоко плевать на её страдания, с вашим же отцом мы в конце концов нашли общий язык, так что, если желаете, можете звать меня дядей. — Благодарю, но если вы пытаетесь убедить меня в том, что не отравите на первом же обеде, то не стоит, я и так вам верю. — Неужели я настолько располагающий к себе человек? Романо вытаскивал из себя вежливость как мог, реверансы и ужимки он видел лишь издалека да на сцене, на деле же выходило неловко, словно он стал куклой на веревочке, в руках не очень хорошего кукловода. Все эти: «Как пожелаете», «Благодарю», «Не сочтите за грубость», Романо был далек от этого, но он не хотел показаться дикарем, Гвидиче, судя по всему и так не с кем болтать. Повеситься можно… — Я думаю, мы могли бы найти взаимовыгоду в этом положении. – Романо натянул улыбку, пытаясь не показывать, насколько сложно ему далось проклятое слово, и ведь несколько раз повторял же. — Вы проницательны, хотя думаю, это очевидно, здесь совсем нечего делать. — Вот и будем развлекать друг друга, до тех пор пока папаша не станет судьей, и я смогу вернуться домой. Гвидиче сделал странное непроницаемое лицо, глубоко уйдя в себя, но тут же вернулся к прежнему выражению «ленивой вежливости». Романо удивляло, как этот человек с легкостью справлялся со своей мимикой, они были знакомы меньше часа, а ему уже показали почти весь спектр человеческих эмоций, такая открытость и правда подкупала. Возле самого поместья стояла звенящая тишина, как и везде, лишь ветер бушевал над головами, пророча очередной дождь. Романо охнул. Дом и правда был здоровенный, три этажа в высоту, кое где обложен камнем, кое где красной штукатуркой, а по пути сюда, он заметил несколько обломков, некогда бывших крепостными стенами, навесную покатую крышу держали колонны, а по бокам расположились широкие акведуки, создавая странную… Как Джильо называл это? Симметрию. Замок пугал и восхищал одновременно, такая громадина и лишь для одного человека! Да тут можно поселить всю его труппу, и еще место останется! — Впечатляет, не так ли? — Ага… — Мои предки жили здесь веками. Когда-то тут был целый город, с лавками, кузнецами, армией, но все это стерли в пыль после урагана испанских войн, остались лишь он и я. Идемте внутрь, скоро пойдет дождь. Дождь действительно начал капать, стоило им зайти, позже он превратился в настоящий шторм, деревья качались, норовя вырвать корни из недр земли, окна и крыша гремели, а слабое освещение от навесных ламп нагоняло жути. После небольшой экскурсии, в которой ему показали основную часть дома, такую же пустую и мрачную, как и все остальное, хозяин наконец-то провел его в более уютную столовую, там и света побольше, и слуги снуют из стороны в сторону с тарелками, да и мясом пахнет. Не скрывая голода, Романо попробовал всё, что ему предоставили, и запеченного барана с овощами, и соленую рыбу, инжирное варенье с маслом так же оказалось очень кстати, а к концу трапезы, Гвидиче еще и вина какого-то налил. Набив живот, Романо с удовольствием откинулся на спинку кресла, он знал, что это испортит его образ «хоть и бастарда, но дворянина». Усталость после дороги дала о себе знать, и на игру сил не оставалось. — Благодарю, обед… или ужин, кстати, который час? — Почти шесть. – Джеронимо неторопливо потягивал напиток из своего бокала, блуждая взглядом по комнате, лишь иногда задерживаясь на Романо. — Значит, обед. Так вот, обед превосходный, я, честно признаться, никогда такого не ел. — А как вы жили до встречи с отцом? — Как и все бастарды, моя мать работала кухаркой, я шлялся по улицам, потом, через друзей, меня взяли в театр… — Вы актер? – Глаза графа странно потускнели, теперь он вообще не смотрел на Романо. — Вроде того, вообще я работаю… Работал с реквизитом, таскал бочки, коробки, устанавливал всё на сцене, иногда, когда нужно было много массовки, играл, но мне бы хотелось быть настоящим актером. — У вас неплохо получается. — О чем вы? Гвидиче усмехнулся. — Да бросьте, Фиренца, я же понимаю, что вы жили отнюдь не среди золотой молодежи, но видели, как они общаются и сейчас просто повторяете. — Что плохого в том, что я пытаюсь быть вежливым? – Граф был прав, но Романо все равно кольнула обида, да, он нищий, да, ему никогда не предоставлялось шанса разгуливать по улицам с палкой и бить ею попрошаек, но он искренне старался понравиться этому господину, как минимум, чтобы выжить и вернуться к своей обыденности. — В том то и дело, ничего! Вы прекрасно справляетесь, но мне бы хотелось немного больше искренности, всё-таки лишь Бог видит, когда нам придется расстаться. Если вас беспокоит мое чувство высокородности, то я общался и с матросами, и с дикарями, а среди них гораздо больше интересных собеседников, чем среди пап и послов. — Вы были в Америках? – Романо с интересом поднял голову. — И в Америке, и в Африке, да много где еще, как и мой дед и прадед, но я расскажу об этом позже, может, когда шторм постучит к нам во второй раз. — Хорошо, но если вы хотите от меня искренности, то ответьте на вопрос. — Валяйте. — Почему, если вы говорите, что путешествовали по миру, сейчас живете здесь? — Устал? – Гвидиче скрыл лицо за бокалом, отпивая очередную порцию вина. Заканчивается ли оно у него вообще? — Неубедительно. Теперь граф рассмеялся, низкий голос отдавался от стен, обволакивая, да так, что в ушах не оставалось ни треска камина, ни свиста ветра. Романо тряхнул головой. — У меня возникли разногласия с отцом. Я сделал то, чего не стоило делать на глазах у людей и поплатился за это вечной ссылкой в дом своего деда. — А где же тогда ваша жена? — У меня нет и не было жены. Я мог бы соврать, мол, она трагично умерла в родах вместе с моим наследником, но раз уж сегодня вечер откровений – нет, я никогда не был женат. Романо был удивлен, во Флоренции, таких как граф звали либо немощными, либо финоккио. Над первыми смеялись, за второе – вешали. — Прошу прощения, вы больны? Гвидиче посмотрел на него очень серьезно, сжал губы и ответил. — К сожалению, я – евнух. — Что?! Но граф засмеялся с еще большей силой, теперь и сам заваливаясь на спинку стула. — Вы надо мной издеваетесь! — Простите! Простите… - Он никак не мог отсмеяться, лишь смахивал слезы. – Но до чего же у вас забавное лицо! — Я думал, мы разговариваем серьезно… - Захотелось уйти, очень быстро и куда-нибудь подальше, Романо уже понял, что спросил лишнего, не стоило так в лоб, да и кричать тоже не стоило, у тех евнухов, что он видел, не было бород, у Джеронимо с этим всё было в порядке, даже усы подкручены.  Зря он это начал. Но граф выпрямился и продолжил, уже спокойно. — В какой-то степени, я действительно болен, но во многом – сначала путешествия, там не до романтики, потом ссора с отцом, а сейчас, ну какая дама пойдет за отшельника в замке на краю мира? — Да уж, незавидное положение, за меня-то любая дура выскочит. У нас же не как у вас: крыша есть, на хлеб зарабатываешь, а если не урод, так вообще сам Господь послал. — Действительно проще, познакомите потом с избранницей? — А как же, если вы меня домой живым вернете, я еще и сына в вашу честь назову. Граф наклонил голову, болтая в руках пустой бокал. — Я погляжу, мы с вами почти друзья. Романо подскочил, вино оказалось крепковатым и его повело в сторону, но выпрямившись, он проговорил. — Каждый, чье имя я знаю мне друг, более того, граф, вы невероятно меня раздражаете и в то же время нравитесь, встречу с вами я точно не забуду. — Тогда я могу звать вас по имени? — А я буду звать вас дядей. — По рукам. Они пожали руки и расселись обратно, еще немного выпив и поболтав о совершенно неважных вещах, которые Романо позабудет, как только выйдет за порог столовой, юноша начал клевать носом. — Уже почти двенадцать, пора и честь знать. – Медленно проговорил граф. — А. Да. – Романо отлепил себя от кулака, на котором дремал и вскинулся. — Я провожу вас до спальни.

***

Джеронимо был прав, к третьему дню пребывания в Перла Роза, а именно так называлось поместье, о чем Романо сообщили лишь утром, стало невыносимо скучно. Из слуг в этом доме работали только пять горничных, одна повариха, дворецкий, он же управляющий, секретарь, и конюх. Как оказалось, бараки были построены для рабочих, ухаживающих за миндальными полями, они никогда не приближались к основному зданию и не хотели разговаривать. В один из вечеров, Романо спросил, рабы ли они, на что граф лишь хмыкнул и ответил. «Они свободны, но никогда не смогут уехать отсюда.» Что это могло бы значить, идей не было. Сам граф тоже оказался оригиналом, в двенадцать он завтракал, потом, до трех, уходил в свой кабинет и не высовывался оттуда, как бы Романо не звал его, в четыре-шесть они обедали, а оставшееся время до ужина болтали и играли в карты – единственное развлечение, правила которого были известны молодому человеку. — В вашем арсенале есть еще какие-нибудь игры? Шахматы? Триктрак? — Чем вам не угодили карты? Гвидиче опустил голову. — Они великолепны, но вдвоем, в них нет никакого толка, компанией можно сыграть в макао, покер, и все это на деньги, фортуна выбирает сторону и золотит руку победителя, иные же проигрывают состояния, землю, любовниц… — Играть на женщину – низко. — Да, но это прекраснейшее из зрелищ, если игрок не ты. — Иными словами, вы хотите играть на деньги? — Что мне с вас взять? Граф забрал последнего вальта и победно скинул карты. — Да что угодно, хоть туфли эти ужасные, проиграю – не жаль будет. — У нас разная нога, да и вряд ли у вас с собой есть столько денег, чтобы покрыть мой, хотя бы месячный расход. — Куда же вы их тратите? — На всякое: ремонт этой развалины, жалование слугам и рабочим, еда, вино, здесь не прижился никакой виноград. – Он тяжело вздохнул. – К тому же, я покупаю новости и плачу десятину. — Тут где-то есть церковь? Романо удивленно поднял брови, за эти три дня он обшарил всё, что только можно, но даже со стороны бараков не заметил ничего, похожего на храм. — В часе езды отсюда, рысью, на телеге почти два. Еще одно доказательство того, что Бог забыл про это место, но, если вам понадобится срочная исповедь, можете сходить к Хуану, этот испанец обитает в домике на севере, скорее всего беглый каторжник, хотя живет как настоящий католик, отмолил свое. — А все-таки, до чего же странен ваш край, священники-каторжники, рабочие-рабы, вы, путешественник-затворник, не удивлюсь если кухарка окажется бывшей отравительницей Франческо Медичи. — Тогда ей придется быть еще и ведьмой! Не иначе как по вечерам, на холмах собирается шабаш. Романо ответил улыбкой на улыбку. — Шабаши, вечный мрак, отчуждение, да вы сам дьявол, дядя. — Если бы я был дьяволом, в этом доме никогда бы не утихал карнавал, а тут скучно, так что снова не угадали, племянник. Он произнес последнее слово с надменной интонацией, будто его самого веселило их мнимое родство. Романо поерзал в кресле, несмотря на приязнь, общество графа то и дело вызывало ничем не подкрепленное беспокойство. Виной тому были глаза, темные, бесконечно черные и глубокие, они лениво оглядывали мебель вокруг, поднимались к потолку и опускались к полу, следуя за узорами шелкового персидского ковра, иногда они останавливались на самом Романо, на его ногах, облаченных в белоснежные чулки, или запястьях, слишком тонких для рабочего, когда же их взгляды встречались, по телу бежала дрожь, мозг вопил об опасности исходящей от этого человека, он кричал, умолял хозяина убежать, скрыться, и пусть хоть умереть от голода, но никогда больше не повторять этот безумный опыт. Между ними висел полог из черного вельвета, что вот-вот упадет на голову и задушит, под аккомпанемент ласкового, низкого хохота. Но Романо терпел, он, будучи упрямцем и, возможно безумцем, встречающим судьбу с простертыми к объятьям руками, ведомый любопытством ко всему новому, загорелся идеей разгадать эту тайну. Еще дома, во Флоренции, когда его за шкирку притащили в богатую усадьбу, объявили бастардом хозяина, нарядили в расшитую золотом куртку, пихнули в карету и велели никому не говорить своего имени, еще тогда он задумался о несуразности происходящего, ведь его могли убить, зарезать в подворотне, и никто, даже пальцем бы не пошевелил, в попытках разгадать смерть безымянной дворняги. Но ведь он жив, и не просто так, а рядом с графом, братом своей мачехи, который должен ненавидеть его за грехи отца, но вот, они играют в карты, мечтают о мистических событиях, щелкая принесенные фисташки, как будто всю жизнь прожили бок о бок. — О чем думаете, Романо? — О судьбе. — Вот как? — Да, я считаю, что нас свело какое-то провидение. Граф снисходительно усмехнулся. — Может быть, но только в том случае, если Бог решил над нами посмеяться, как мы, люди, смеемся над обезьянами в клетках. — Я никогда не видел обезьян. — Они презабавны, так похожи на людей, ходят на задних лапах, чешут друг другу головы, дерутся из-за самок, выгоняют тех, кто чем-то отличается в самый угол и не дают есть. — Вы думаете, мы для бога что-то вроде питомцев? — Почему нет? Похожи внешне, но гораздо глупее, ведомые грехом и природой. Романо снова задумался, теперь он пытался представить, как могли бы выглядеть обезьяны, и почему люди так безжалостно запирают их в клетки. — Так эти твари рабы? — Нет, ведь они не способны осознать своей несвободы, к их же благу. Понимаете ли вы, почему люди вообще покупают рабов? — Это же очевидно, для тяжелой работы? — Для тяжелой работы можно купить мула, коня, посадить за них человека, который, желая прокормить жену и детей, сделает свое дело гораздо качественнее чем невольник, просто потому что за качество ему заплатят, а за халтуру выгонят. Так почему же? Почему люди предпочитают содержать тысячи бесполезных ртов, изнемогающих в кандалах, подгоняемых плетьми и криками, вместо сотни честных трудяг, которым только и нужно, что пара серебряков на хлеб и вино? Все дело во власти, мы, созданные по образу и подобию Бога, обожаем смотреть как иные, те, кого мы считаем ниже себя, будь то негры или индейцы, преступники или нищие, страдают от наших деяний. Я видел, как карибские самодуры убивают черных женщин, не желающих отдавать своих детей на продажу, видел, как османский паша́ обменивает невольниц на золото и сатин, видел, как надзиратель затыкает рот заключенному, ставя его на колени. Все потому, что люди дуреют от власти, от такого, как им кажется, могущества, попирающего законы Господни, на самом же деле глубоко поощряемые небесами, ведь это весело, когда очередная обезьяна топит в миске своего слишком маленького или отличающегося по цвету шерсти товарища, весело, когда та самая маленькая обезьяна не ты. Крупная дрожь прошла по телу Романо, он знал, с самого детства выучил, что богатые всегда будут выше бедняков, что закон относится к деньгам лучше, чем к чести, но его мозг просто отказывался принимать за правду рассказы графа. — Но в перевес к этим ужасам, существует так много хороших людей, они кормят обезьян, чистят им вольеры, отдают свое тем, кто нуждается, воспитывают чужих детей, лечат больных. Неужели там, где вы были, такого не существует? Да хоть вы сам, вы же приняли меня, кормите, стираете мою одежду, предложили кровать и тепло. — А вы уверены, что я ничего не попрошу взамен? – Граф пристально посмотрел на него. — Я не могу ничего вам дать, и вы это прекрасно знаете. Разве что, мой отец мог что-то пообещать. — Может быть. А может, мне просто вас жаль, а жалость, знаете ли, не самое лучшее из чувств. — Пусть так, это не отменит моей благодарности. — Вы милый ребенок, Романо. — Благодарю вас, дядя, да только мне уже двадцать. И снова эта горькая, нежная улыбка, которой Гвидиче одаривал его, когда вспоминал о чем-то своем, должно быть очень печальном, но столь же светлом. — Вы читали Павсания, или Овидия? Слышали мифы об Икаре? — Я не умею читать. Граф выпучил глаза, но вспомнив, напротив кого сидит, тут же вернул прежнее выражение. — Суть этой легенды в том, что юноша, вознамерившись подняться к солнцу опалил свои крылья, те расплавились и он утонул. — Крылья? — Да, их сделал его отец Дедал, из воска и перьев, он наказывал мальчику не взлетать слишком высоко, но тот его не послушал и умер. — Но какое отношение это имеет к нашим рассуждениям? — А вот какое: вы, как и многие молодые люди, сердобольные синьорины или мечтатели, как я, стремимся к небу, делами и помыслами, но Бог, не желающий гостей, силами природы или общества опускает нас на землю, некоторые блаженно тонут в бедности, иные же, с силой разбиваются о позор. Вавилонскую башню так и не достроили, в раю пусто, мой друг. — Я чувствую, что недостаточно образован, и не могу противоречить вам. — Так я вас научу. Вы прочтете Гомера, Алигьери, Платона, и мы будем общаться, как равные друг другу. Вы уже умны, это видно, когда вы станете просвещеннее, я не смогу и помыслить, чтобы иметь собеседника лучше вас. — Я разгадал, почему вы согласились держать меня при себе, вам просто скучно. — Не думал, что это загадка, я ведь не раз говорил, Перла Роза – дыра, в которой из радостей, лишь цветущий в мае миндаль. Вы станете моей второй радостью, тогда, может быть, я запрячу пистолет обратно в ящик, и проживу еще десяток лет, надеясь на лучшее. Романо вскинулся. — Вы же шутите?! — Конечно шучу, если бы я действительно хотел убить себя, то взял бы веревку, следуя славной традиции семьи Гвидиче. Но опустим, я уже закончил с делами, из-за которых мои дни были заперты в кабинете, завтра утром, если погода соизволит, мы с вами выйдем на террасу, я буду учить вас алфавиту, словам, предложениям, и так каждый день, до тех пор, пока вы, без запинок не начнете декларировать Чезарини. Все еще напуганный мрачной шуткой, Романо нервно кивнул. — Благодарю, только прошу вас, никогда больше не говорите таких гадостей. — Хорошо, извините мой грубый характер, одиночество изъело мое сердце язвами, но я постараюсь прикрыть их.

***

Утро, необычайно свежее, после очередного дождя, влетело в открытые окна спальни Романо, принося с собой прохладный ветерок. Он-то, щекоча пятки, и разбудил юношу в столь ранний час. Романо неохотно повернулся, направив свой взгляд в небо, и не заметив на нем ни одной тучки, пробурчал. — Ты бес, дядя, если погода подчиняется твоей воле. Не то что бы он не хотел учиться читать, происходящее вокруг до сих пор казалось сном. Каждый вечер он заваливался в койку, с надеждой на то, что проснется в своей квартирке под самой крышей, натянет уже несколько раз подшитые бриджи и пойдет в театр, к друзьям, они выпьют по стакану пива и приступят к работе, но открывая глаза он видел мягкие простыни в огромной кровати, зеленые обои с лилиями, резную мебель, такое чуждое ему окружение. Конечно, он мечтал разбогатеть, но сделать это, мечтал сам. Кое как растолкавшись, Романо выкатился в центр комнаты, быстро подхватил рубаху и куртку, засунул ноги в белоснежные чулки, привязал ворот, про себя ругаясь на такое обилие пуговиц и разнообразных застежек. Уже собравшись уходить, он понял, что нигде не может найти проклятых туфель. Обшарив всё и даже, как бы случаем, заглянув во двор, но ничего так и не найдя, юноша вздохнул и босой, позорно открыл дверь. Вскрик сам вырвался из горла, на пороге оказалась пара прекрасных кожаных башмаков с плоской, мягкой подошвой, рядом с ней, начищенные до блеска, стояли высокие сапоги для верховой езды. Романо тут же запрыгнул в первую пару, а вторую кинул в гардероб и бегом направился к лестнице, по дороге чуть не столкнув горничную, несшую корзину с бельем. Уже запомнивший коридоры, он понесся к террасе в которой, как и ожидалось, сидел граф. — Доброе утро, Романо, вы сегодня веселый. — Спасибо вам, дядя! Эти туфли так хороши, мои ноги испытывают блаженство! Романо не мог нарадоваться, до этого, неудобные каблуки с деревянной подошвой мешали ему двигаться, прибивали к земле, заставляя абсолютно везде ходить неспешными шагами, сейчас же, он будто вновь отрастил крылья, хотелось прыгать, танцевать, словно преступник, только получивший амнистию. — Всегда рад помочь. Я заметил, вы были несколько скованы, явная нехватка активности сулит меланхолию. Романо переступал с ноги на ногу, пробовал ткань, вытягиваясь на носки и возвращаясь на пятки. — Там были еще ботфорты. Мы будем ездить на лошадях? — Да. В конце концов, я ведь пообещал образовать вас, а какой аристократ не умеет держаться верхом? — Вы мой ангел, дядя! — Садитесь, Романо, скоро принесут завтрак, а потом мы возьмемся за книги. Обещание было выполнено, и юноша смиренно, вплоть до часу дня учил и писал буквы. Не то, что бы он совсем не умел читать, все-таки, как пишется его собственное имя он знал, еще слова мама, театр, премьера, но как конкретно работает словообразование, до этого дня Романо не понимал. Когда они закончили и отобедали, Гвидиче пошел по своим делам, а Романо так же энергично, как и утром отправился снашивать новую обувь. Так и утекла первая неделя, и чем больше времени проходило, чем сильнее они с графом сближались, тем туманнее казалось прошлое. Минуло воскресенье, и Романо уже не терзался вопросами о том, зачем его сюда вообще отправили, юноша учился, вкусно ел, катался на предложенной графом лошади по еще не позеленевшим полям, в общем занимал себя, чем мог. Когда привычное шалопайство наскучивало, он приставал к служанкам, совсем по-доброму: плескал водой, когда мыл руки, или хвалил яркие греческие юбки, вызывая алый блеск на щеках той или иной красавицы. В какой-то момент, беззаботная, полная открытий жизнь начала ему нравиться, лишь самую малость он скучал по матери, бедняжка наверняка не знает, куда он мог подеваться. С этим внезапным озарением, Романо и направился к графу. Гвидиче стоял на холме, как в самый первый день их знакомства, его тяжелый взгляд вновь устремлялся куда-то вдаль, к закату, быть может, к берегам, куда швартовался его корабль, или к родным, оставившим его в этом месте. — Дядя? Граф резко обернулся, испуганно оглядел Романо, но тут же успокоился. — Прошу прощения, вы меня напугали. В свете заходящего солнца вы удивительно похожи на моего старого друга. — Вы скучаете по нему? — Безумно. — Чего ж не напишете? Лицо графа еще более опечалилось, он зажмурился, на мгновение Романо показалось, будто глаза его блеснули слезами, но этот блеск исчез так же быстро, как исчезает падающая звезда с небосвода. Рыжий закат обрамлял его сгорбленную, но всё еще статную фигуру, будто силуэт ручного орла, раненного пулей неумелого охотника, летящего вниз к земле, к смерти, но все еще красивый в своей боли. Внезапный порыв обуял душу Романо, он подошел ближе, их лица стали вровень друг другу, рука коснулась чужой, похолодевшей. — Что с вами, дядя? — Почтовые голуби не летают к мертвецам. — Простите… — Все в порядке, это старые раны, не стоит забивать ими вашу юную голову. Вы чего-то хотели? Граф попытался улыбнуться и мягко расцепил их руки. Романо забыл зачем пришел, в чужом взгляде он увидел столько тоски, и весь его мир обернулся этой тоской. — Я… это… Я хотел просить у вас разрешения написать моей матери, боюсь, не зная, где я, она умрет от тоски. — Ваша мать умеет читать? — Нет, но она наверняка попросит какую-нибудь торговку. — Я не могу вам этого позволить, но – Граф вытянул палец перед уже готовым спорить Романо – Я могу написать ей сам, сообщить, что с вами все в порядке, и что ей не о чем беспокоится. — Спасибо, наверное… Но только пообещайте! — Обещаю! Более того, я даже покажу вам письмо перед отправкой, а вы, уже хоть сколько-то выученные, прочтете его вслух. — Хорошо. Тогда, завтра? — Завтра. Романо мялся на пятках, не зная, продолжать ли говорить, или уйти вовсе, в конце концов, он решил просто спросить. — Так, мне вас оставить? — Да, пожалуй, мне нужно немного подумать. – И он вновь устремился к горизонту, не замечая более ничего вокруг. Руки Романо горели, он стремительно, не оглядываясь спустился с холма, и, не понимая куда себя деть, просто бродил по окрестностям, высчитывая камни под ногами. Сам не зная почему, он раз за разом прокручивал воспоминания о сегодняшней встрече, о прикосновении, которое (вот дурак!) смел себе позволить. В последнее время, он стал испытывать нечто вроде благоговения перед графом. Образованный, в меру язвительный, но такой же ласковый, он заставлял сердце трепетать только от радости говорить с ним, да что там, просто находиться в комнате. В такие моменты, Романо прижимал руки к груди и про себя коротко благодарил Бога, за то, что отец выбрал именно этого человека на роль «надзирателя» для бастарда. Когда стемнело, и Романо пришлось вернуться в свою комнату, он все еще крепко сжимал ладони, пытаясь вернуть чувство шершавых пальцев на его собственных.

***

Уже следующим утром, за завтраком, Гвидиче деловито перебирал документы, игнорируя еду и ничем не выдавая вчерашнюю слабость. Романо же молча ел свою порцию, иногда поглядывая на графа, в ожидании обещанного письма. — Вот, это ваше. – Граф вынул одну из бумаг и протянул юноше, но перед тем, как тот ее взял, остановился, приподняв ее. – Вытрите руки, Романо, вы же не хотите, что бы матушка получила весточку от сына, заляпанную джемом. Романо вытер руки и наконец, взял заветное письмо. — Читайте как можете, но громко, не забывайте о точках и запятых, и да, как закончите, сами впишите ее имя. — Уважаемая … Мое имя вам неизвестно, мой статус и тем более, отношение к вашему сыну, я так же оставляю в тайне, во имя моей и вашей безопасности. Р. Жив, здоров и очень весел, он каждый день учится грамоте, географии и философии, объезжает землю, на которой живет верхом, раз в день употребляет бокал вина, на остальную пищу так же не жалуется. Будьте уверены, в этом доме ему не грозит опасность, ведь, обладая умом и находчивостью, мальчик заслужил любовь домочадцев. Я не могу обещать вам скорое воссоединение, но надеюсь, это крошечное послание излечит ваше сердце и подарит надежду.

Граф Г.

— Прекрасно, вы читаете почти предложениями. Были ли какие-то слова непонятны? — Нет, я не настолько необразован. И да, мою мать зовут Рачель. – Романо поднял перо, с которым уже немного умел управляться, хотя теперь все его манжеты испачкались чернилами, и дописал. «Уважаемая Рачель…» Буквы получились кривыми и слишком большими, но задача, так или иначе была выполнена, и Романо отдал письмо обратно графу. — Рачель мать Романо… Это она дала вам имя? – Задумчиво спросил Гвидиче. — Да, отцу было плевать на меня ровно до прошлой недели, хотя я и подозреваю, что когда-то он посылал нам деньги. — Удивительно, у него все же было что-то вроде совести. Романо хихикнул, да уж, судя по тому, что он слышал, отец и законных то своих детей не любил, а тут бастарду, да еще и деньги, невиданная щедрость, мессер Пазалини. — Конечно, но только «что-то вроде», мать постоянно указывала мне место, когда я пытался пробиться куда-нибудь – Он фыркнул. – Как будто это я, а не она в ответе за то, что родился бастардом. Граф снисходительно покачал головой. — Вы молоды, Романо, у вас все впереди. Будет вам и жизнь, и свет, и вечная любовь. Романо встрепенулся, он немного смущенно покосился на графа и закрыл глаза. — Да куда уж там, вы и красивы, и умны, а все равно сидите здесь. — В ваши годы, во мне ума было меньше, я не любил осторожничать и считал, что весь мир покорится моей воле только потому, что я имел удачу дважды переплыть океан и не умереть по дороге. Тогда казалось, меня ничто не может сломать. – Гвидиче тяжело вздохнул. – Сломало. Они оба мрачно цедили горячий шоколад из чашек, каждый в собственных мыслях. — А хотите… – Внезапно начал граф. – Хотите, я вам кое-что покажу? — Вы собираетесь удивить меня еще чем-то? — Да. – Он звонко ударил ложкой об стол. – На сегодня занятия отменяются. Я поведу вас смотреть на море. Дорога оказалась неблизкой. Верхом они направились на запад по старой, заросшей тропе, в этом месте многое казалось заброшенным, но путь в деревню, которую Романо запрещалось посещать, все же был достаточно ухожен и чист, тут же, казалось, вообще никто не ездил, окромя графа, разве что. Гвидиче уверенно вел его вперед, вдоль полей, за ними ле́са, а там через пустырь и в гору. Оказавшись на вершине, Романо невольно охнул, перед ними на мили и мили разливалась синева, будто небо перевернулось. Огромная, уходящая в горизонт лужа и правда завораживала сознание, он никогда в жизни не видел столько воды. — Красиво, не правда ли? — Просто с ума сойти. И далеко тут до другого берега? — Порядка недели, на полном ходу пять дней. Я не раз обходил этот мыс по пути в Валенсию, если двигаться прямо между островами Пианоза и Монте-Кристо, затем обойти Корсику все время отклоняясь на север, останется всего день пути вдоль берегов Барселоны. Я был на этом маршруте сотни раз. — Это тяжело? Я имею ввиду, столько дней на корабле. — Конечно тяжело, но, если бы вы хоть раз побывали в Марселе, или своими глазами увидели мыс Гибралтар, берега почти необжитой Америки, где дома европейских вельмож соседствуют с сооружениями инков и ацтеков, уже покинутыми, но все еще прекрасными, или рассчитывали расстояние до ближайшей земли по очертаниям Гренландии на горизонте. Ох, Романо, сколько я видел… И ни одно из «чудес» не способно сравниться с гением природы, с простой красотой человечества. — Но ведь сотворение мира – тоже чудо. Граф улыбнулся, он наклонил голову и счастливо поднял глаза в небо, прямо сейчас, он был в местах, о которых рассказывал. — Сейчас чудесами называют нетленные мощи, вспышки в небе, которые образуются из-за преломления света, люди боятся призраков, проклятий, но все это фарс, глупая мистика. Когда-то, когда Бог действительно любил нас, Он даровал нам небо, природу, моря и фантазию, Он давал нам самое лучшее от себя. Конечно, видеть лишь радость и счастье наскучивает, мир заполонило зло, но там – Он махнул рукой. -  Где-то там, все еще осталось то самое, светлое, что раз за разом заставляет сердце биться сильнее. Сердце Романо не просто билось, оно неслось карьером, ноздри наполнял запах соли, хотелось сорваться, бежать вперед не разбирая дороги, лишь бы хоть краешком глаза ухватить чужие воспоминания, почувствовать ветер далекой страны, услышать незнакомый язык, как же мал был его мир, насколько нищей была его душа. — Это свобода, Романо, она пьянит сильнее рома, соблазняет хитрее любой из женщин, вдохнув ее однажды, вы никогда больше не сможете от нее отказаться. На последних словах, из горла графа вырвался свист, он задыхался, Перла Роза душила его своими стенами. Романо вспомнил еще кое-что. — Как умер ваш дед? — Дед? Он повесился, от тоски и немощи, прадед так же, и я, наверное, тоже скоро повешусь. — Не нужно! Я буду с вами, может, вам и не суждено вновь объехать мир, но вы можете рассказывать мне о прошлом, я буду слушать! Вы мне так нравитесь! Гвидиче прищурился, кажется, пылкий выпад Романо поднял ему настроение. — Мой мальчик. – Лукаво произнес он. – Вы даже представить себе не можете, насколько тонка тростинка, по которой вы идете через болото. - И пусть! Я пройду по ней, доберусь до другого берега не испачкав сапог, если это сделает вас счастливым – я готов. Что-то произошло, Романо и сам не понял что. Граф приблизился и нежно провел тыльной стороной ладони по его щеке, отнимать ее не хотелось, кожа была столь мягкой, что на мгновение, Романо забыл, как дышать. Ветер трепал его спутанные волосы, где-то вдалеке вновь собиралась гроза, и, как разряд, все закончилось, Гвидиче отошел, все еще пьяно на него поглядывая. — Вы уже делаете меня счастливым. Больше он не оборачивался на него, лишь разглядывал тучи, приближающиеся к мысу. Романо же не мог собрать кусочки своего рассудка в одно целое, мысли метались одна к другой, создавая в голове невыносимый гул. Он все понял, только вот, что с этим понятием делать, так и не разобрался. Пальцы хватала мелкая дрожь, хотелось еще раз приникнуть к этим рукам, еще раз заглянуть в дурные глаза графа, прикоснуться к нему, щекой, губами, да чем угодно, лишь бы еще хоть на мгновение приблизиться к его душе. Собственные желания пугали, финоккио ненавидели, за такое вешали, предавали позору, убивали собственные отцы и братья, да и сам Романо никогда не причислял себя к этим людям. Как и все вокруг фыркал, кривился, ему было мерзко! Но сейчас… Сейчас ему хотелось броситься прямо вниз, к бушующему океану, лишь бы не чувствовать этого богопротивного желания. Внезапно его охватил гнев, злобно уставившись на графа, Романо винил во всем именно его, за красоту, за ум, за глупые истории, которые каждый раз захватывали мысли, в которых Гвидиче то и дело представал перед ним в широкой рубахе и треуголке, надетой поверх цветастой банданы, именно он породил мечты, а мечты всегда ведут к искушению. Романо насупился и пошел к лошади, сквозь зубы он буркнул. — Собирается гроза, я не хочу намочить одежду. Всю дорогу домой они провели в молчании, лишь иногда Романо косился на графа, но стоило тому поймать его взгляд, тут же отворачивался. С этого самого дня, жизнь в Перла Роза стала просто невыносимой, обеды и ужины стали скучнее, Гвидиче пытался говорить, обсуждать какие-то повседневности, на что Романо лишь дулся и сильнее закрывался, стараясь уходить сразу же, как только доест, на занятиях не общаться не получалось, но то и дело юноша огрызался, чтение не шло, а письмо и того хуже, к полудню, бумага была испорчена, а руки вместе с рубахой и курткой чернели. Они перестали пить вместе по вечерам, ведь Романо, как только пробьет приличные десять часов, говорил, что устал и убегал к себе в комнату. Заснуть для него в те ночи стало редким подарком. Его мучило желание, все вокруг заиграло другими красками, теперь он обращал внимание даже на самые незначительные жесты: как граф облизывал губы от сливок, как он немного ослаблял нашейный платок, с какой аккуратностью его тонкие пальцы разглаживали бумагу. Это сводило с ума, жизнь превратилась в одну сплошную тоску, полуголые кустарники с зеленеющими листьями раздражали, нелепые служанки вызывали лишь гнев, в конце конов, Романо просто уходил к огромному дереву оливы и сидел под ним часами, молясь Господу, прося его закончить все поскорее. Он хотел домой, или не хотел, или хотел избавиться от Гвидиче, или наоборот, зажать его где-нибудь в коридоре, осыпая чужую шею поцелуями.

***

За окном снова лил проклятый дождь. Романо, по своей уже привычке сразу после ужина направился в спальню, он зашторил окна, задул почти все свечи, оставив лишь одну у кровати и остановился по центру комнаты, весь день его одолевало непонятное волнение, сильнее обычного, и сейчас он стоял, не зная, куда себя деть, спать не хотелось, на книгах не получалось сосредоточиться, беготня от собственных чувств выматывала сильнее спектаклей, на которых ему приходилось выступать. Он поговорит с Гвидиче, попросит отослать куда-нибудь подальше, может еще к каким родственникам, может, в храм, богослужение пошло бы на пользу его душе. В дверь постучали. Романо дернулся, но ничего не произнес. Вскоре граф сам зашел в его комнату. — Романо. — Да, дядя? – Внутренне он скривился, нельзя называть дядей человека, которого хочешь. Граф же сморщился на самом деле. — Нам нужно поговорить. — О чем же? — То, что произошло на мысе. – Гвидиче стушевался. – Я подозреваю, вы неправильно меня поняли. — Я ничего не понял. – Романо, сам того не желая, произнес это с вызовом. Страх скрутил живот, он боялся услышать как подтверждение, так и опровержение своих мыслей. — Я хотел сказать… Вы умный мальчик, мне, как старшему, приятно осознавать, что такой хороший человек стал моим другом, может быть, я неправильно выразил симпатию, прошу за это прощения, я давно не общался с людьми, близкими по статусу, это вышло фамильярно, я не должен был так поступать. Злобная радость взяла верх, Романо расхохотался как сумасшедший, опираясь на тумбу у окна. — Вы просто поразительны! Я еще никогда не слышал такой наглой лжи! — Извиняюсь? Романо, я совершенно серьезно. — Так и я серьезно! Вы бы видели свои глаза, граф! Так смотрит мать на сына, так смотрит жена на любовника! Смех сам собой перешел в рыдания, слезы обжигали щеки, сердце сковала невыносимая боль, Романо оплакивал свою судьбу, клял всех на свете, заламывая руки. Какую же боль принес ему этот человек! — Что вы со мной делаете? Он сел на кровать и расплакался как ребенок. Граф стоял неподвижно, словно охотник, впервые подстреливший дичь, наблюдающий, как она мучается в агонии, истекая кровью. — Я хочу вас. Хочу! – Он снова закрыл лицо руками. – Вы бес! Бес, околдовавший мое сердце! Что мне делать, дядя?! Тихие шаги приблизились, граф сел перед ним на колени и отвел его руки от лица, обхватив своими, такими омерзительно теплыми, отвратительно нежными. — Иногда Бог любит пошутить очень злую шутку. Мне жаль, что я причиняю вам такие страдания, но посмотрите на меня, Романо, я был таким же как вы, очень юным, меня окутывал страх, я ненавидел весь мир, мечтал убить того, кто вызывает во мне эти чувства, мечтал убить себя. Однако сейчас, я здесь перед вами, и вы не один. Романо глупо уставился на него. — Но как же так? — Помните, я рассказывал вам про обезьян? Ведь даже самая маленькая из них, всеми забитая, по своему прекрасна, она такая, какой ее создал Бог, и единственное, что может спасти ее от смерти, это парочка таких же, всеми нелюбимых сородичей, и добрые руки хозяина, ухаживающего за ней, не смотря ни на что. Бог любит вас, Романо, иначе он не одарил бы вас таким умом и красотой. – Граф взял его мокрые от слез щеки, казалось, он и сам готов заплакать. – Вы прекрасны, каждой частичкой своей души я мечтаю быть вашим другом. Лицо Гвидиче было невероятно близко, а глаза, смотревшие на него снизу вверх, сияли своей чистотой. Романо подался вперед, граф ответил. Такого он не испытывал никогда в своей жизни, усы щекотали щеки, а мягкие губы сжимали его собственные. Этот поцелуй на вкус был как соль, как вино. — Я люблю вас, дядя. — Зовите меня Джеронимо, дядю так не любят. Романо лишь хмыкнул и уткнулся в чужое плечо, истерики как не было. Мир вдруг стал таким спокойным, дождь мелодично барабанил по стеклам, свеча прогорала. Джеронимо прижался к его виску. — Вы мой ангел, мальчик. — Если это правда так, - Романо посмотрел ему в глаза. – То подарите мне еще один поцелуй, и еще, и еще, до тех пор, пока я окончательно себя не возненавижу, или не пойму, что сделал все правильно. — Насчет правильно я обещать не могу, но клянусь, жалеть вы точно не будете. И они любили друг друга. Романо стонал и выгибался, забывая собственное имя, цепляясь за плечи графа ногтями. Они сливались воедино, отдавая все. Было страшно и немного больно, но вся эта боль тонула в волнах блаженства, таких же неистовых как шторм посреди океана, накрывающий с головой, без остатка. Джеронимо умел сделать приятно, и, будто уже тысячи раз до этого, касался самых сокровенных мест, без колебаний гладил там, где было приятней всего. Всю эту ночь Романо помнил урывками, яркими вспышками экстаза и спокойными моментами, когда они отдыхали, чтобы через минуту вновь завладеть друг другом. Утро оказалось спокойным, где-то вдалеке пели птицы, приветствуя новый день. Солнечный луч тонкой полоской опустился на глаза Романо, юноша поморщился и уткнулся в грудь Джеронимо, стараясь уснуть еще ненадолго, кровать была такой теплой, а одеяло таким тяжелым, что из них совсем не хотелось вылезать, да еще и ровное дыхание графа прямо над его ухом. Однако проказник-свет все еще лез в глаза и Романо пришлось встать, он подошел к окну и охнул. Миндальные поля покрылись снегом, белые цветы, еще вчера бывшие лишь зеленоватыми бутонами распустились, поднимая лепестки к небу. Джеронимо заворочался в кровати, встал и подошел к нему, обняв любовника со спины. — Ох, миндаль все-таки распустился раньше. — Это прекрасно. Пейзаж захватывал дух, теплый ветер дул прямо в лицо, а комната вмиг наполнилась ароматом природы, перебивающим запах тел. — Я же говорил, весна здесь – самое лучшее время в году.