your body moves under my hands; you create me against your thighs

      — Куда собрался, лап?       Чону не поднимает глаз от шнурков на своих ботинках, отвечая:       — Пойду оплачу счета за коммуналку.       — Мы ведь оплачивали их недавно.       Чону морщится и наконец поднимает голову.       — Их нужно оплачивать каждый месяц. Может, если бы ты знал это, нас бы не отрезали от электричества в прошлый раз.       Мунджо мычит в знак безмолвного согласия.       Похоже, всеми экономическими вопросами в его жизни занималась хозяйка «Эдема». Чону не имеет никакого желания продолжать пререкаться из-за этого.       — Если хочешь, могу составить компанию.       Это смешит Чону. Он качает головой, выпрямляясь.       — Спасибо, откажусь.       Если бы он захотел, чтобы Мунджо составил ему компанию, он бы остался дома и оплатил всё онлайн.       Он хватает рюкзак с вешалки у двери.       — Вернусь не скоро.       Он уже почти пересекает порог, схватившись за ручку двери, когда Мунджо снова обращается к нему:       — Тебя не затруднит заодно прихватить мою рубашку из химчистки?       — Я не твоя-.. — Чону замолкает, делает глубокий вдох и поворачивается, чтобы посмотреть на него. — Перестань выбрасывать деньги на ветер. — выдавливает он вместо этого. — Порошок у нас есть, что мешает вручную постирать?       — Известно ли тебе, солнце, — Мунджо делает шаг вперед. — Что гемоглобин имеет свойство сворачиваться при малейшем попадании воздуха? Обычно он прилипает к любой поверхности, на которую попадает. Поэтому, думается мне, простому порошку не под силу удалить с поверхности одежды кровь.       — Ты... — Чону таращится на него во все глаза. — Ты... отнес рубашку, заляпанную кровью, в химчистку?       На лицо Мунджо находит самодовольство от того, как сквозь стиснутые зубы были произнесены эти слова.       — Ты совсем ебанулся?! — рявкает Чону. — И что же ты собираешься делать, если они настучат на тебя? А?! Я не позволю тебе и меня в это втягивать, сволочь.       — Мой хороший, успокойся. — мурлычет Мунджо, протягивая чек из прачечной, зажатый меж двумя пальцами. — Я сказал им, что работаю на скотобойне.       У Чону всё еще от злости чуть ли не пар из ушей валит, однако такое оправдание немного заземляет его, успокаивая.       Он сжимает губы в тонкую линию, прежде чем отвернуться от Мунджо.       — В следующий раз используй перекись. — он на секунду замирает, прежде чем выйти за дверь. — Чтобы у тебя были чистые вещи, которые не стыдно надеть, когда я решу донести на тебя.       Ему даже не нужно оборачиваться к Мунджо, чтобы видеть его ухмылку от уха до уха.

...

      Чону ждет у стойки, барабаня пальцами по холодной поверхности стола. Он переминается с ноги на ногу и оглядывается по сторонам. Задерживает глаза на женщине, поясняющей, что ее сынишка посадил на своих штанах пятна от травы, которые самостоятельно просто невозможно вывести.       Его взгляд снова возвращается к рукам, наблюдая за постукиванием по мрамору.       Он издает слабое фырканье себе под нос.       Он в химчистке. Забирает рубашку Мунджо, которая ранее была испачкана кровью, потому что он в спонтанном порыве убил кого-то.       Убил кого-то из-за Чону. Убил кого-то ради Чону. Снова.       С левой стороны какой-то мужик что-то заливает о красном вине, которого он так перебрал, что разлил половину на себя. Вопрос о том, правда ли это, зреет сам собой — вино какое-то чересчур красное.       Что удивительно, но это объяснение даже обгоняет по уровню своей тупости «я работаю на скотобойне».       — Молодой человек, чем я могу вам помочь?       Чону вскидывает брови, глядя на работника.       — А, да, сейчас... — он прочищает горло, слабо щелкая пальцами. — Вот, эм... Я здесь, чтобы забрать...       Он вытягивает из кармана помятый чек и поджимает губы от неловкости, пока пытается хотя бы чуть-чуть разгладить его.       Мужчина с вежливой улыбкой забирает чек из его рук и кивает.       — Один момент, господин Со.

...

      Чону кидает пакет Мунджо на колени, обходит его и тяжело опускается на стул, стоящий возле стола.       Он открывает свой ноутбук и по привычке заходит в документ.       Всё как всегда: он днями напролет сидит дома и тревожится из-за того, что у него ничего не получается написать, но стоит только ноутбуку не оказаться прям под рукой, так пальцы чуть ли не покалывает от желания напечатать что-нибудь в тот же момент.       Однако всё это желание словно испаряется, стоит ему приступить к написанию тех придуманных мозгом на обратном пути идей.       — Что это?       Чону игнорирует вопрос — всё его внимание устремлено в экран, где он читает последний написанный абзац.       — А ты, оказывается, полон сюрпризов, лап.       Чону взъерошивает волосы и поворачивается к Мунджо.       — Ты можешь хотя бы на секунду поймать тиш-       Слово, недосказанное, резко обрывается.       Его глаза устремляются в кусок ткани в руках Мунджо, держащего ее за бретельки двумя пальцами.       — Что у тебя в руках?       — Ты мне скажи. — Мунджо улыбается ему. — Ты ничем не хочешь поделиться со мной, Чону?       Взгляд Чону разом твердеет, когда он отвечает:       — Я дал ему чек. Не моя вина, что он всё перепутал. Обратно я точно не собираюсь идти.       — Я тебя и не просил. — взгляд Мунджо возвращается к комплекту нижнего белья в его руках. Женского нижнего белья. — Что думаешь? Мне стоит примерить?       — Нет. — отвечает Чону, прежде чем снова повернуться к ноутбуку. — Положи туда, откуда взял, и завтра же отнеси обратно.

...

      У Чону не получается перестать думать об этом.       Что-то в этом всём не так именно из-за того, что он просто не может перестать думать об этом.       Он отвлекает себя раскладыванием косынки в ноуте, потому что его мозг вместе с пальцами в последнее время особо не поддерживали его стремление написать полноценное произведение.       Собирался ли Мунджо взаправду примерять женское нижнее белье?       Серийный убийца, ростом не меньше ста восьмидесяти сантиметров? В женском белье?..       — Ты отнес его? — спрашивает Чону как можно безразличнее. Горло стягивает на последнем слове, так что приходится сглотнуть.       — М-м? — вопросительно мычит Мунджо с дивана.       Он что-то мастерит из шнурка, который на прошлой неделе отдала ему старушка-соседка. Похоже, у него имеется какой-никакой талант к рукоделию.       Эта мысль заставляет Чону бросить взгляд на свое пустое запястье. Мунджо еще не интересовался по поводу пропажи браслета, но он уже чувствовал, что нечто подобное вот-вот нагрянет.       Где твой браслет, милый?       Или:       Твое запястье ужасно оголено, солнце.       Чону всё равно. Потерялся где-то — это он и собирался сказать Мунджо в лицо, потому что ему насрать, к каким последствиям может привести подобное признание. В любом случае, он не испытывал к этой гротескной херовине ничего, кроме ненависти. Ничего, кроме жгучей, порывистой и необузданной ненависти, особенно когда она издавала этот мерзкий лязг каждый раз, когда рука делала хоть малейшее движение.       Он даже рад, что браслет исчез, прежде чем он успел привыкнуть к этим звукам.       — Ну... — Чону шмыгает. — Белье.       — Нет еще. — бросает Мунджо. — А что? Так интересно?       Чону фыркает.       — Просто не очень хочется, чтобы эта женщина звонила сюда и выдвигала против нас двоих обвинения в... — он внезапно вскидывает голову и втыкается глазами в Мунджо, не отрывающегося от своего шнурка. Легкая улыбка играет на его губах. — Это не то, что я имел в виду!       — Не заводись так сильно, лап. — почти мурлычет Мунджо. — Я просто спросил.       Чону сдувается, возвращаясь к экрану ноутбука.       Он закусывает губу и больше ни о чем не спрашивает.

...

      Проходит целая неделя, прежде чем у Чону наконец-то, в конце-то концов, появляется вдохновение написать что-нибудь. Даже крохотную идейку, которую он продумывает немного даже слишком тщательно. Но это хорошее начало.       Он как раз в процессе дописывания за целый день лишь второго абзаца, когда дверь в комнату Мунджо с щелчком открывается.       Чону уверен, что сейчас с его стороны посыпется множество вопросов. Как твой роман? Ты поел? Хочешь чего-нибудь? Как прошел твой день?       Где твой браслет, душа моя?       Но.       — Что скажешь, мой хороший? — подает голос Мунджо. — Мне попросить у твоей бывшей подходящие по фасону каблуки?       Чону не смотрит за пределы экрана ноутбука. Челюсти сжимаются так сильно, что эта боль проникает даже в корни его зубов мудрости. Кончики пальцев скользят по клавиатуре, но будто бы тоже не могут найти слова, чтобы отреагировать.       Он знает, что творит Мунджо.       Точнее, по крайней мере, надев что, он это творит.       — Это не твое. — выцеживает он со всей возможной на данный момент небрежностью. — Снимай.       — Уже? Так сразу?       — В смысле, переоденься. — прошипел Чону, впиваясь взглядом в эту сволоту.       Это было фатальной ошибкой.       Мунджо лениво ухмыляется, облокотившись на дверной косяк со скрещенными в лодыжках ногами.       Чону думает, что это всё во многом связано с его, хуй знает, каким долгим и вынужденным времяпрепровождением в компании с правой рукой. Потому что его тело реагирует не так, как надо.       Блядский Мунджо усугубляет его «завязку». Этот сукин сын прекрасно знает, что делает, используя это в своих интересах. Он более чем осведомлен, что Чону сто лет в обед как не проводил время в женской компании. Он также, вполне вероятно, сука, в курсе, что Чону с Джиын остановились в непорочном букетно-шоколадном периоде отношений. Они так и не сдвинулись с предварительных ласк, и даже тогда Джиын была неприятно шокирована. Она тогда же в разгаре процесса выпрямилась и села ровно, что максимально быстро породило взаимную неловкость. Больше у них ничего подобного не повторялось.       Чону бессовестно соврал бы, если бы сказал, что Мунджо выглядит плохо. Несмотря на всё его несносное абсолютно всё в нём, он красив.       Кружевной подвязочный пояс подчеркивает его талию, а ремешки, прикрепляющиеся к прозрачным чулкам, что сидят на его ногах ниже, чем нужно, туго натянуты, едва ли соответствуя его росту.       В прочем, как весь этот ёбанный прикид, сидящий на нем не иначе как с одной лишь божьей помощью.       Мунджо даже не пытается оставить хоть что-то на волю воображения. Ночная рубашка свободного кроя свисает чуть ниже его промежности под юбкой из черного, но прозрачного материала.       — Вот как, значит. Какого хрена ты творишь? — спрашивает Чону, врезаясь глазами в глаза Мунджо. — Нам нужно вернуть это в химчистку.       — Это может подождать. — весь его ответ.       — Это воровство.       — Я лишь ненадолго одолжил. — парирует Мунджо.       — Украл.       — Милый мой, я людей убивал. Поэтому небольшая не совсем этическая поблажка никак не отразится на моем преступном досье.       Чону выдыхает через нос, продолжая:       — Ладно, и что с того? Теперь будешь разгуливать по дому в таком виде?       — Это заводит тебя?       — Это выглядит пиздец как тупо. — Чону вновь переключает внимание на ноутбук.       Мунджо невесело хмыкает, будто бы эта ситуация открылась для него в совершенно ином свете. Словно стоило Чону произнести эти слова, как это всё действительно стало выглядеть тупо.       Диван продавливается под ним, когда он садится рядом. На самом деле, сидит он совсем не рядом — чуть ли не на самом краю, но это ничем не помогает Чону не чувствовать этой близости, точно Мунджо дышит ему в затылок. Будто, блять, под кожу ему залез.       — Холодно ведь, наверное. — бубнит Чону, прибегая к последнему способу уговорить Мунджо одеться нормально.       — Волнуешься за меня?       — Просто сними это всё. — он напечатал одно слово, самое простое «и», которое он явно сотрет, как только сможет снова сосредоточиться на том, что пишет.       — Как продвигается твое искусство? Есть успехи?       — Перестань называть это «искусством». — бормочет Чону. Ненавязчивая похвала всё еще умудряется заставить его щеки алеть. Спустя такое количество времени, после всего того, что Мунджо сделал, он всё еще знает, что именно нужно сказать Чону, чтобы тот почувствовал, что его ценят. — Это роман.       — М-м. — Мунджо вытягивается, почти растекаясь по дивану. На периферии взгляда Чону удается заметить, что ткань на его колготках с подвязками темнее на носках.       Он быстро отводит взгляд и откашливается.       — Расскажи мне.       — Рассказать что? — бурчит Чону.       — Как идут дела с романом. — поясняет Мунджо. — Мы не говорили о нем с той самой ночи на крыше. Что там с твоим пианистом, душа моя?       — Нормально всё. Он... э... Я не могу сосредоточиться, пока ты болтаешь. Будь тогда уж потише.       Мунджо затихает. Абсолютно. В этом и была вся загвоздка, правда? Он ведь может просто проигнорировать его ебучее существование и сфокусироваться на завершении абзаца, прежде чем придет пора закругляться и ложиться спать.       Но он чувствует взгляд Мунджо на себе, малозаметный и обжигающий. Взгляд, который воспламеняет его. Чону бегло смотрит на него, тут же встречаясь с темными глазами. Мунджо не отводит взора, впиваясь намертво.       Чону сглатывает.       Его взгляд скользит по бретельке от сорочки, сползшей с плеча Мунджо и оголившей шрам, что пониже ключицы.       Так выглядит уязвимость.       Чону ожидает застать на чужом лице коварную ухмылку, когда возвращается к нему.       — Как ты думаешь, — спрашивает Мунджо голосом, скатившимся до дразнящей хрипотцы. — Я выгляжу лучше, чем она?       Чону тяжело вздыхает. Это всё, что он может себе позволить, когда еще не до конца выведен из терпения.       — Это что, ревность? — раздраженно спрашивает он в ответ. — Ты ревнуешь к Джиын?       — Я первым спросил, лап.       — Это так не работает. — холодно возразил Чону.       Своим самодовольным молчанием Мунджо бросает вызов растущему внутри Чону раздражению.       — Ну и? — настаивает Чону. — Ревнуешь?       — Мне идет?       — Да. — отвечает Чону.       Мунджо выглядит застигнутым врасплох этим беззастенчивым ответом, вскидывая брови. К его щекам подступает краска, и Чону прочищает горло.       — Смотрится... недешево. — он пытается сгладить углы.       — Больше, чем ей? — продолжает стоять на своем Мунджо. Его кадык предательски дергается.       — Сначала на мой вопрос ответь.       — Это так не работает.       Чону возмущенно фыркает на собственные же слова.       — Прихорашивалась ли она для тебя так хоть раз, Чону?       — Ты жалок. — Чону встает с зажатым под мышкой ноутбуком. — Сними его, пока не наделал затяжек.

...

      Мунджо ничего не снимает.       Спустя час Чону возвращается в комнату и находит его в таком же положении, в каком оставил ранее, вяло поигрывающего с шелковой ленточкой своего... одеяния.       Теперь он лежит, закинув одну стопу на подлокотник, к которому Чону прислонялся пару часов назад. Его ноги, испещренные едва заметными под тканевой завесой шрамами разных оттенков, скрещены и согнуты в коленях.       В его праздной скуке есть нечто утонченное.       — Так и будешь просто стоять и наблюдать, солнце?       Чону откашливает ком в горле, чувствуя себя пойманным с поличным, и решает встретиться с этим лицом к лицу. Он подходит к нему и окидывает взглядом снизу-вверх с отсутствующим выражением лица.       Мунджо улыбается ему и садится прямо, будто бы освобождая место, чтобы Чону мог сесть.       — Я сказал тебе снять это.       — Не всем нашим желаниям суждено сбываться, не правда ли?       Чону медленно кивает и отводит взгляд, прикусывая щеку изнутри — пытается набраться терпения или что-то в этом роде.       Прежде чем он осознает это, его пальцы оказываются в волосах Мунджо, оттягивая голову назад за край подлокотника.       — Почему с тобой так сложно? — рычит он прямо в лицо. — Ты сказал, что станешь всем, чем я захочу.       Мунджо выцеживает смешок сквозь стиснутые зубы от столь драматичной обратной реакции.       — Это всего лишь наряд, малыш. Откуда столько злости?       Чону впивается в него потемневшими от раздражения глазами.       Мунджо смотрит в ответ. Они так близко друг к другу, что Чону почти способен разглядеть пульсирующую венку на изгибе чужой шеи. Ему кажется, что если он оттянет темные волосы еще сильнее, шрам на шее Мунджо разойдется по швам.       Его хватка превращается во что-то более нежное, во что-то, что заставляет взгляд Мунджо стать беспредельно мягким.       Чону же не смягчается. Он возвращает захвату прежнюю силу и сжимает свою ладонь достаточно крепко, чтобы заставить подчиниться. Но Мунджо — этот самодовольный придурок — играет на демонстрации силы, так легко передавая контроль. Так охотно.       — И что теперь, лап? — усмехается он. — Собираешься раздеть меня?       Переполняющий Чону гнев бурлит внутри, и он заталкивает все слова Мунджо обратно прямо ему в рот, вталкивая их языком вглубь глотки, пока ногти впиваются в кожу головы.       Становится жарко. Его необузданный голод наконец-то утоляется. Как будто отрываешь корочку от зудящей ранки.       После он пожалеет об этом.       Рот Мунджо приоткрывается навстречу его губам почти естественно, точно они целовались до этого сотни раз. Он поднимает руку, его пальцы слегка прикасаются к подбородку Чону, прежде чем потянуться к собственными волосам, в которые зарылась ладонь Чону, и переплести с ним пальцы.       Колени Чону вдавливается в обивку дивана, ногти на свободной руке вонзаются в спинку подлокотника для опоры, когда он нависает над Мунджо, чтобы углубиться своим языком в его рот — еще более влажно, более страстно, более ненасытно.       Мунджо цепляется за его рубашку и тянет на себя с неимоверным отчаянием, стон застревает в его горле, когда Чону прикусывает ему губу.       В конце концов, Чону сдается. Он целиком залезает на диван и устраивается на бедрах Мунджо, милосердно высвобождая его волосы из собственной хватки, чтобы те распустились по шее. Затем он отрывается от чужого рта, опускается к подбородку и сквозь мягкие кружева бюстгальтера начинает оглаживать грудь Мунджо, от чего тот удовлетворенно вздыхает, длинными пальцами вплетаясь в его волосы.       — Сними его. — выпрашивает он. — Жизненно необходимо чувствовать тебя, лапуль.       — Нет. — бормочет Чону в опасной близости с его пульсом на шее. — Ты хотел остаться в нем. Значит, остаешься в нем.       Мунджо раскатисто смеется, отчего Чону ощущает под губами вибрацию.       — Обожаю, когда ты настолько сильно выходишь из себя.       Большим пальцем Чону поглаживает его сосок сквозь слой ткани, обрывая веселый смех на полувдохе.       — М-мх.       Чону поднимает бровь на эту смену интонаций.       — Такой чувствительный? Тебе нравится то, что я делаю?       Мунджо кивает, его глаза прикрываются, когда он смотрит на Чону.       Чону трет еще сильнее, пока бусинка соска не затвердевает под подушечкой его пальца.       — Правда, что ли? — иронически переспрашивает он.       Мунджо тянется к тоненькой бретельке его кружевного комплекта.       — Руки убери. — требует Чону. — Я сказал, оно остается на тебе.       Чужие руки тут же опускаются.       — Ты ревнуешь меня к ней?       Мунджо отрицательно качает головой.       — У вас двоих никогда не было того, что есть у тебя со мной. — отвечает он, когда Чону стекает вниз по его телу. — У тебя никогда и ни с кем не будет того, что есть у нас.       — А что у нас есть? — задает вопрос Чону, задирая подол короткой ночной рубашки. — А? Что у нас есть? — он водит пальцами то вверх по поясу чулок, то вниз по его тесемкам. — Секрет, который мы оба унесем с собой в могилы?       То, как он оттягивает окантовку чулка и отпускает со шлепком от натяжения, заставляет Мунджо со сдавленным вздохом свести ноги вместе.       — Никто не знает, что ты жив. — конкретизирует Чону. — Никто не в курсе того, что я вырезал всю твою семейку. И всё?       Он скользит руками между ног Мунджо, заставляя их раздвинуться.       — Это всё, что есть у нас с тобой, Мунджо?       — Нет. — Мунджо сглатывает. Он смотрит на него снизу вверх, затаив дыхание. — Я видел тебя в наихудшем состоянии, лап.       Чону замирает.       — Видел в самом слабом. — голос Мунджо дрожит. — Видел в самом сильном. Видел в самом лучшем и самом сыром. Я принял тебя.       — Я никогда не хотел этого. — огрызается Чону. — Я никогда, блять, не просил тебя об этом.       — Я любил тебя. — весь ответ.       — Несмотря на то, что я из себя представляю? — выплевывает Чону. — Как будто ты хоть чем-то лучше меня.       — Не «несмотря». — тянется к нему Мунджо.       И...       У него хватает наглости провести пальцами по его щеке.       — А «за».       Ноздри Чону раздуваются от этой неудавшейся агрессии, вырываясь порывами горячего воздуха. Он хватает Мунджо за запястье и сбрасывает его руку с себя — это всё, что он может сделать, чтобы казаться безучастным.       — Перевернись.       Чону ждет, пока Мунджо неспешно сделает то, что он просил.       Он задирает юбку на его бедрах и заводит палец в...       Стринги.       Чону размеренно выдыхает, прежде чем сдвинуть их в сторону. Он разводит задницу Мунджо большим пальцем.       — Ты выбрит.       — Я всегда бреюсь. — шепчет Мунджо. — Для тебя.       Рука Чону спокойно скользит по бедру, только сейчас замечая, какая шелковисто-гладкая у него кожа. Слова «ты жалок» второй раз за вечер вертятся у него на языке, но он не произносит их.       Это было бы иронично, принимая во внимание то, что он именно там, где Мунджо хотел, чтобы он был. Занимается именно тем, что Мунджо и планировал.       Он снова сжимает его ягодицы, разводит их в стороны, наклоняя голову и сплевывая.       Мунджо шипит сквозь стиснутые зубы и втягивает голову в плечи, когда Чону растирает слюну по сжатой складочке, медленно и целенаправленно, раздражающе плавно двигаясь вперед и назад.       С его губ срывается стон, ноги разъезжаются еще больше.       Такой нуждающийся. Чону почти смешно с этого.       — У нас с ней никогда не было секса, кстати говоря. — произносит он флегматично, проводя пальцем по тугому входу, а затем наклоняется: — Я никогда не хотел ее так сильно.       Он проводит языком по ободу сокращающихся мышц, обводя кончиком.       — Что ты-.. — начинает Мунджо, оборванный на полуслове и съежившийся, заведенной назад рукой неловко поглаживая Чону по голове. — Трахни меня. — он тяжело дышит. — Трахни меня. Малыш, вторгнись в меня. Уничтожь меня так же-..       Чону сцеживает еще больше слюны на его ложбинку.       — Как, по твоему мнению, я уничтожил тебя. — выдыхает Мунджо.       Чону отодвигается, чтобы провести по его колечку мышц самым кончиком пальца, прежде чем скользнуть внутрь.       Проникновение заставило ноги Мунджо задрожать, едва ли не подкашиваясь.       Чону погружает палец еще глубже внутрь до тех пор, пока не чувствует пульсирование Мунджо вокруг него.       — Больно?       — Мх-м. — Мунджо кивает, утыкаясь лбом в подлокотник. — Я скучал по твоей жестокости, лап. Продолжай... Сделай мне еще больнее.       Чону двигается медленно, одной рукой продолжая придерживать трусики в стороне, а другой растягивая его.       — Ты хорошо принимаешь меня.       — Создан для тебя. — скулит Мунджо, его слова мокрые от скопившейся слюны. — Только для тебя.       — Ты серьезно несешь эту ерунду сейчас? — Чону специально сгибает пальцы. — Даже сейчас? Пока я делаю это?       Мунджо всхлипывает сквозь еще одно из своих уменьшительно-ласкательных обращений.       — Это твое слабое место? — спрашивает Чону, наклоняя голову, чтобы бегло взглянуть на чужое лицо. — Я доставляю тебе удовольствие? Это то, что было у тебя на уме, когда ты надевал это?       — М-гм. — Мунджо кивает.       — Хочешь, чтобы мне тоже было приятно?       Он сжимается вокруг пальцев Чону, клубки мышц на задней поверхности его бедер сокращаются под кожей, когда он толкается в ответ, жаждая большего.       Чону выпускает пальцы и облокачивается спиной на подлокотник сзади, развязывая шнурок на спортивках.       Мунджо следит за ним из-за плеча, его зрачки расширяются от возбуждения, когда Чону стягивает штаны и вышвыривает их пинком.       Его член слегка ударяется о живот, выделяя предэякулят на ткань собственной рубашки.       — Лап...       — Подготовь меня, — Чону берет член в руку. — Иди сюда.       Мунджо едва удерживается, чтобы не коснуться губами головки. Он задерживается на мгновение, глаза поднимаются в ожидании разрешения, прежде чем он берет ее в рот.       Чону старается держать глаза открытыми, контролируемое дыхание еле-еле выходит через нос.       Эта мокрая теплота переходит все границы терпимого. Брови Мунджо сосредоточенно ломаются, слюна стекает по подбородку и с каждой неровности на контуре нижней части лица.       Ему идет выглядеть так. Этот его вид — наименее раздражающий из всех тех, которые он наблюдал за последнее время. Чону убирает темные локоны волос с лица Мунджо, накручивая один завиток на палец.       — Не спеши, — направляет он хрипло.       Мунджо выпускает член, только тянущаяся нить слюны продолжает соединять их. Он держит ствол в руке по всей длине, осыпая поцелуями каждый сантиметр.       Чону требуется неопределенное количество времени, чтобы осознать, что Мунджо носит на запястье его браслет, и понимание этого почти заставляет его излиться ему на лицо.       Его конец блестит от сочащейся смазки, и Мунджо размазывает ее по всей длине.       — Можно я... — произносит он сипло.       Чону смотрит, как он выпрямляется, раздвигая ноги, готовый сесть сверху. Он позволяет Мунджо стянуть с себя рубашку через голову и в ответ подцепляет кромки его ночной рубашки, поднося кусок ткани ему ко рту.       — Держи.       Мунджо слушается, вцепляясь в нее зубами, прежде чем дотянуться до ремешка на трусиках.       — А это остается на тебе. — Чону ловит его руку и мягко отстраняет.       Этот откровенный запрет заставляет Мунджо заскулить сквозь закушенную ткань.       — Просто сдвинь в сторону. Перестань хныкать.       Мунджо и без того уже выглядит затраханным во все щели: слезящиеся глаза, раскрасневшиеся щеки, блестящие капельки пота на лбу и шее. Он заводит руку назад и берет член Чону в руку, когда приподнимается на дрожащих ногах и подносит головку к самому входу.       Размазывает его предэякулят по себе и...       Опускается на него. Без всяких усилий. Он принимает его в свое тело, будто Чону там самое место.       Чону откидывает голову назад, его челюсти сжимаются, когда он чувствует тугое напряжение, ползущее по спине и вызывающее болезненный жар.       Мунджо приглушенно стонет, его рука едва ощутимо ложится на шею Чону, когда он садится на него.       Чону никогда не думал, что это может быть настолько приятно. Он уверен, что теперь, черта с два, пути назад у него уже нет. Он никогда не насытится целиком.       Он гладит ляжки Мунджо, гладит его обтянутые бедра, гладит талию, начинает вслепую играться с заклепками пояска, прежде чем отстегнуть их одну за другой, снова встречаясь глазами с Мунджо.       Ткань выскальзывает из его рта, волосы беспорядочно рассыпаются по лицу.       Он всё еще не двигает бедрами, терпеливо ожидая распоряжения.       Чону сдерживает улыбку, аккуратно освобождая талию Мунджо от ремешка. Он открепляет застежки, фиксирующиеся на чулках и выбрасывает их в сторону, чтобы свободно положить руки на его поясницу.       Кожа на ней влажная от долгого пребывания под ремнем — так даже легче оставить отметки.       — Продолжай.       Кивок. Мунджо двигает бедрами, глаза закрываются сами.       — На меня смотри. — командует Чону.       Мунджо распахивает слипающиеся глаза и прилагает все усилия для того, чтобы не прикрыть их снова, пока пальцы Чону медленно водят по его ногам вверх-вниз.       Он размеренно двигает бедрами и останавливается, чтобы перевести дыхание. Чону не по душе такой темп. Он принимает сидячее положение и тянется к лямке сорочки, стягивая ее вниз с плеча Мунджо.       Губы мажут по шраму под ключицей, и продолжают свой маршрут влажным поцелуем смуглой кожи вокруг соска.       — Такой красивый.       — Красивее, чем она? — шепчет Мунджо в ответ бывшие наготове слова.       — Да. — признает Чону, глядя на него из-под ресниц. — Красивее, чем она.       Мунджо кивает, бездыханно открыв рот. Он снова седлает его, цепляясь за плечи Чону, пока набирает темп и дает себе привыкнуть.       Чону еще раз целует его грудь и касается губами соска, прежде чем обхватить его ртом.       Мунджо сжимается вокруг него, пальцы зарываются в волосы Чону, когда он погружается глубже на каждом толчке, вскидывая бедра раз, затем другой. Он замирает, находя правильный угол.       — Вот так хорошо, — его грудь вздымается от тяжелого дыхания, рука укладывается Чону на затылок.       Чону опускает руки на его бедра, помогая двигаться вдоль члена, пока языком обводит ареолу.       — Растяни меня хорошенько, — бормочет Мунджо. Чону чувствует, как его пальцы вдавливаются в растянутый вход, что так сводит Мунджо с ума. — Ты тоже создан для меня, солнце.       Чону на полпути к мысли о том, чтобы откусить ему сосок.       — Вот бы она сейчас видела нас.       Раздражение полностью растаивает, слова выстреливают Чону прямо в низ живота, где под пупком пульсирует тепло. Он вколачивается в Мунджо еще быстрее, отстраняясь от его груди.       Какая бы реакция была у Джиын, если бы она застала Мунджо, одетого в красивое, прозрачное, мягкое кружево, который любит его больше, чем она когда-либо вообще любила его?       Мунджо откидывает его голову вверх, придерживая за подбородок двумя пальцами. И целует его, приоткрыв рот, и это ужасно хуёво. Ногти Чону впиваются ему в поясницу.       — Я... О боже, — каждый толчок накаляет воздух между ними всё сильнее, влажные шлепки кожи о кожу заставляют его голосовые связки сорваться на стон. — Почти, — выдыхает он в слабо приоткрытый рот Мунджо. — Слезай, слезь с меня, ты-..       — Останься внутри, — возвращает ему выдох Мунджо. — Я хочу, чтобы ты стекал по моим бедрам.       Ёбанный монстр.       Чону откидывается назад, не в силах удерживать руки в прежнем положении — возбуждение делает его слабее.       Без правильного источника направления и поддержки, ритм движения Мунджо становится неаккуратным и беспорядочным, рука тут же перемещается на пах. Зубы вместе с металлическими звеньями на его запястье бряцают, когда он поглаживает себя сквозь кружева.       Чону смотрит на него такого — доведенного до отчаяния, взмокшего, так старательно пытающегося доставить удовольствие им обоим. Его взгляд плывет. Он тянется к головке его члена, торчащего из-за пояса и сочащегося. Большим пальцем он растирает местечко под самым кончиком и хмыкает, глядя на жемчужную награду, стекающую вниз по пальцам.       — Самое красивое, что я когда-либо видел в своей блядской жизни.       Их губы встречаются на полпути, пальцы Мунджо сжимаются на его затылке, пока Чону гладит его через тонкую сеточку. Вторая рука хватает Чону за предплечье, молча умоляя его притормозить и в то же время позволяя ему двигаться настолько быстро, насколько хочется.       Ему нравится эгоистичный Чону.       — Это то, что ты хотел услышать, правда? — слова Чону наполняют его мокрым отчаянием.       Мунджо кивает, выдыхая со всхлипом на губах. Его глаза впиваются в чужие, когда раскаленное добела удовольствие опустошает его нутро. Пальцы на ногах сжимаются, намертво зацепившись за чулки, ногти расцарапывают кожу на плече и затылке Чону.       Облегчение разливается по его венам подобно потоку. Струны лопаются, заставляя осесть на Чону, когда тот тоже доходит до грани наслаждения, выплескивая себя глубоко внутрь него.       Чону тыльной стороной ладони растирает влажную переднюю часть трусиков на Мунджо, другой рукой поглаживая его бедро то вверх, то вниз. Резкая линия шрамированного разрыва на фоне остальной гладкой кожи Мунджо выделяется своей шероховатостью — захватывающий контраст.       Он откидывает голову, его грудь поднимается и опускается, когда Мунджо делает вдох или выдох.       — Сними его. — произносит он, выдыхая глубокий порыв воздуха. — И отнеси в химчистку.       — Гх-мг. — невнятно мурчит Мунджо.       — В другую химчистку. — уточняет Чону.       Двусмысленность сказанного доходит до него слишком быстро, но Мунджо уже издает смешок.       — Никогда доселе не замечал твоих воровских наклонностей, лап.       Чону толкает его без особого запала, что выдавливает очередной смешок из горла Мунджо. Своей переносицей он льнет к подбородку Чону, щекоча его лицо своими волосами.       — Насчет каблуков-..       — За-ва-ли-сь.