Лирик и физик

Мадам Нами очень не любила менять натурщиков — анатомию на третьем курсе она преподавала исключительно на живых людях, даже скульптуры и учебники медфака не принимала. Но когда её постоянный, Силко, пострадал в пожаре и не смог приходить на занятия художественного факультета, пришлось давать объявление. — Господа, познакомьтесь, — женщина протянула руку в сторону тощего юноши лет двадцати. — Виктор сегодня будет нам позировать. Джейс сглотнул. Мадам Нами всегда старалась выбрать что-нибудь интересное в качестве наглядного пособия. Её не интересовала классическая красота и симметрия, куда более полезными она считала наглядность и выразительность. Но этот Виктор… Излишняя худоба, мешки под глазами и основательная трость в правой руке совершенно не отменяли того, что он был удивительно красив. И чертовски выразителен. Он сел на стул, достал книгу, выпрямил плечи, как указали, и замер. Мадам Нами изредка комментировала его внешность. — Обратите внимание на скулы, господа, — это было её стандартное обращение, даже к классу из трёх девушек, — и попробуйте передать эту остроту светом. Следите за пропорциями и их отсутствием. Виктор, прошу вас, переверните страницу побыстрее — на этом развороте иллюстрация, она отвлекает. Джейс оторваться не мог. Проходя мимо его мольберта, преподавательница только хмыкала. Мэл, подглядывая, издавала те же звуки. Три следующих занятия мадам устраивала натурщика по-разному. То лицом, то в профиль, то стоя. А потом… — Виктор, можете раздеваться. Острые скулы покраснели, он медленно снял свитер. Жилет. Рубашку. Медицинский корсет. Опёрся на трость и исподлобья посмотрел на Нами. Та развернула стул и склонила голову. — Спиной к студентам. Благодарю вас. Кейт застонала. — Нам все-все родинки зарисовывать? Тощая спина вздрогнула. Преподавательница нахмурила брови: — Все, мисс Кирамман. Лично пересчитаю, если недостанет хотя бы одной — останетесь без зачёта. Присмотритесь к асимметрии мышц… Джейс не боялся, что упустит хоть одну родинку. Но было невыносимо жаль, что он не видел другие, спрятанные под поясом брюк. — А можно вопрос натурщику задать? — Кейт снова подала голос. Мадам кивнула. — Откуда у вас шрамы симметричные на спине? Ох, племянница полицейского. Джейс, кажется, покраснел за неё, тонкая длинная шея Виктора тоже слегка порозовела. — От операций. Титановые импланты. Его акцент хрустел, как крошки сахарного печенья, терялся в тягучей карамели голоса, оставлял сладкий привкус корицы на языке. Страстно захотелось его разговорить, расспросить — да хоть состав акриловых красок заставить читать! По кругу! Без конца… В следующий раз мадам словно решила порадовать Джейса персонально. Когда они вошли, Виктор уже сидел в аудитории без рубашки. Ремень висел на спинке стула. Едва началось занятие, Виктор молча встал и слегка спустил брюки до середины бёдер. — Вполоборота к студентам. Благодарю вас. Обратите внимание на крестцовые ямочки — у мужчин их называют аполлоновыми… У Джейса зашумело в ушах, дальше он ничего не слышал. — Джейс, ты в следующий раз на анатомический рисунок не приходи, — хихикнула Мэл, когда он проводил её до дома. — Там вроде бы полная обнажёнка планируется. — И что? — Да ничего. Ты сегодня слюной весь лист уляпал, а парень только трусы приспустил. Что будет через неделю… — Перестань, — огрызнулся Джейс. С Мэл они пытались встречаться, но слишком быстро она дала понять, что его мягкость ей неинтересна. А ему показалась излишней её властность. Расстались друзьями, и с тех пор она не прекращала безобидно подтрунивать над его нечастой личной жизнью. В следующий раз действительно была обнажёнка. Только позировал не Виктор. Румяный мускулистый юнец шире Джейса в плечах — и некоторых других местах — совершенно не смущался и возлежал на подиуме. Аж передёргивало от отвращения. — Мадам, — шепнул Джейс в перерыве, — а где предыдущий натурщик? — Не давите на больное, Талис, — вздохнула преподавательница. — Наотрез отказался позировать нагишом, можете себе представить? Даже двойная оплата не прельстила. Кошмар. Второй натурщик за семестр — ни в какие рамки. Не удивлюсь, если вы все зачёт не сдадите — разве можно в таких условиях… Давно требую у факультета ставку натурщика, им в таком случае носом крутить не выйдет… Джейс сделал вид, что ему интересно. Дождавшись конца тирады, выдавил: — А может, у вас его контакт остался? Я хотел отдать ему пару скетчей. Мадам Нами подняла бровь и ухмыльнулась. — И когда же вы успели, молодой человек? Ладно, записывайте номер. Только поздно вечером Джейс набрался достаточно смелости, чтобы написать: “Виктор, здравствуйте. Это Джейс, студент мадам Нами из худкласса. Вы нам позировали. Если можно, я хотел бы встретиться, отдать пару ваших портретов”. Ответ пришёл спустя двадцать минут. “А зачем они мне? Себе оставьте”. Чёрт. Более весомого повода Джейс всё равно не придумал. “У нас так принято. Суеверие, если хотите. В любом месте, где вам удобно, на 10 минут”. Джейс и сам над собой смеялся, когда отправлял, но больше ничего в голову не пришло. “Кафе напротив ворот Академии, завтра в 19:30” *** Виктор влетел в кафе — и как умудрялся с тростью двигаться так резко? — секунда в секунду, взял средний американо и стал озираться. Пытаясь привлечь его внимание, Джейс поднялся на ноги. — А, я вспомнил, — проговорил Виктор, опускаясь на стул, — вы в первых рядах были. Отличник? — Вроде того, — пожал плечами Джейс. — Я принёс портреты. — Все? — Виктор оценил взглядом пухлую папку. — Не обижайтесь, но я всё это не потащу, мне некуда. — А? Нет, всё и не нужно, я, — Джейс принялся вертеть в руках ложку, — я принёс, чтобы вы… выбрали. Какие вам понравятся. Виктор приподнял бровь и пожал плечами. — Да выберите сами. Какой-нибудь самый плохонький, который выбросить не жалко. Ну или чей-нибудь, кого вы в группе недолюбливаете. — Тут только мои, — выдохнул Джейс, расстёгивая молнию. Виктор снова взвесил папку взглядом. — А вы плодовитый, — первым на свет выбрался скетч шеи. Джейс рисовал это дома, пока мама заканчивала с чаем. Была его очередь убирать посуду, и он, закончив раньше, ждал и рисовал по памяти. Потом крошечный листок из блокнота. В перерыве между парами Джейс четырьмя штрихами набросал эту тонкую ухмылку. Портрет с их предпоследней — то есть, последней для Виктора — пары. Каждая родинка, каждая очерченная мышца, каждая неровность шрама и скупая округлость самого краешка ягодиц — Джейс дорисовывал дома с фотографии, доводил до идеала почти всю ночь. Набросок руки с тростью, второй, третий, пятый. Четыре листа с Виктором в полный рост, с его неуклюжей сгорбленностью и взглядом исподлобья. Чем больше Джейс доставал, тем больше ужаса он видел в ореховых глазах напротив. — Кажется, вы переборщили, — выдавил наконец Виктор. — Никого поприличнее не пробовали рисовать? — Но вы же… идеальны, — выдохнул Джейс, не успев даже возмутиться. — … Что? — Виктор смотрел ошарашенно. Потом поднял в воздух трость и демонстративно потряс. — Идеальны, — твёрдо повторил Джейс. — Не в смысле общепринятых стандартов — хотя и в них тоже, трость совершенно не имеет значения. В вас нет ничего, что хотелось бы закрасить, стереть, заштриховать и спрятать. Вас хочется рисовать. С любого ракурса, с любой перспективой, при любом свете. Вы не можете этого не понимать, вы же пришли натурщиком. Мадам Нами не взяла бы вас, не будь вы… настолько… — Я просто хотел подзаработать. За общагу заплатить, — ужас не пропадал ни из глаз, ни из голоса. Он вдруг подал идею — может, попросить его позировать исключительно Джейсу? Много не заплатит, конечно, но рядом не будет толпы смеющихся придурков. Может, мама согласится подкармливать. Но это ещё надо как-то собрать в кучу и произнести вслух. — Если вы не против, я бы… вы потрясающий, клянусь, я хотел бы… — слова не вязались в предложения. Виктор вдруг ухмыльнулся. — Так. Ты меня трахнуть хочешь, что ли? Джейс дёрнулся так, будто пощёчину получил. Завалил комплиментами, идиот. — Рисовать. Я хочу тебя рисовать, — лицо напротив… разочарованно вытянулось. — Жаль. — Ну… Это тоже. А можно? — Джейс спросил, едва не падая в обморок от собственной наглости. — Так бы сразу и сказал, — проворчал Виктор, — а то развёл тут лирику. Только я живу в общаге, в комнате на троих. — У меня своя комната. Дома никого до утра не будет. Виктор расправил плечи, глубоко вздохнул и ухмыльнулся ещё раз. — Собирай рисунки и поехали. — А рисовать тебя можно будет? — Не раньше, чем я получу свою часть. Рисовать в тот вечер Джейс так и не сел. Руки тряслись, голова плыла и кружилась и когда Виктор уснул, и когда проснулся спустя полчаса, и когда уехал после второго раунда. В следующий раз Джейс написал ему через три дня. Когда у матери снова была ночная смена, а отец ещё не вернулся из поездки. “Привет. Это Джейс. Сможем встретиться?” “У тебя?” Ого. Вау. Не ходит вокруг да около. “Да.” “Хорошо. К 20 подъеду”. В этот раз получилось сделать три наброска. Виктор на пороге его спальни, в куртке на три размера больше. Разомлевший после оргазма. И уютный, закутанный в рубашку Джейса, облапивший большую кружку чая с мёдом. Но свет в комнате просто омерзительный. Надо что-то менять. Отец из командировки вернулся счастливый — не зря съездил. Жирный контракт на поставку оборудования сразу на пять лет, ему два процента от первой сделки и по одному каждый квартал — внушительная сумма. И Джейс решился. — Мам, пап, я бы хотел попробовать… пожить отдельно. Они договорились, что первое время родители будут давать половину квартплаты — пока подработки не станут постабильнее. Мама порывалась оплачивать целиком, но и Джейс, и отец её единодушно осадили — это же никакой мотивации! Так что он помчался выбирать. И через неделю плотных поисков нашёл её. Маленькая квартира-студия на шестом этаже, совмещённом с мансардой. Панорамные окна. Высоченные потолки. Джейс приехал туда солнечным утром — и влюбился в освещение. Никакой отделки на стенах. Из мебели — плита, два шкафчика для посуды и холодильник по пояс. Ни столов, ни шкафов, ни стульев, ни кровати. Да и наплевать, тем более, что из-за этого и цена получилась весьма приемлемой. Через сутки они подписали контракт, вечером он уже переехал, привёз свой стол и трёхметровый матрас — летом Джейс подрабатывал декоратором на перформансе, и после фестиваля команде разрешили брать на память что угодно. Плотный многослойный матрас три на три метра, высотой по колено, оказался никому не нужен, и Джейс забрал себе. Не зря. А назавтра он привёз туда Виктора. Всю прошедшую неделю, пока Джейс искал квартиру, Виктор не отвечал на сообщения, даже не читал. И в ночь, когда Джейс уже решил, что такая солнечная студия досталась ему зря, с той стороны переписки наконец-то прорвало. Телефон звенел и звенел уведомлениями. “Боже, Джейс, прости! Я продолбал все полимеры! Утонул в лабораторных — своих и на заказ. Телефон сел четыре дня назад, я только сейчас добрался его зарядить. А до этого просто не успевал отвечать, прости! Я прямо в лаборатории ночевал. Ебанутая неделя. Я готов позировать сколько скажешь и как скажешь” “У Академии завтра в 9. У меня сюрприз”. Джейс отправил только это, но до самого утра не мог уснуть от невыносимого тепла в груди. В доме был лифт — это Джейс сразу держал в голове и без этого квартиры даже не смотрел, — и Вик странно улыбался, разглядывая подъезд. — Куда мы идём-то? — наклонил он голову. — Ты обещал позировать как скажу и сколько скажу. — Ладно, — он поводил плечами. Чуточку обиженно буркнул: — Я же извинился. — А? Нет, Вик, прости, всё в порядке, — Джейс качнулся к нему и обнял за плечи, — я не обижаюсь. Честно. Просто… сюрприз. Они выбрались из лифта, Джейс, щёлкнув замком, галантно распахнул дверь. — Теперь я буду приводить тебя сюда. Вик замер на пороге. Джейс всё утро мыл полы и заворачивал матрас в чёрную ткань — специально мотался на другой конец Пилтовера. И сейчас эта конструкция выглядела чёрным матовым подиумом в сиянии солнечного света. Для идеальной картины не хватало только бледного тела, по уши в родинках, углах и изломах. — Ты целую студию под меня снял, что ли? — Я съехал от родителей. Наконец-то. Так что снял я под себя. Ну, под нас обоих. Взгляд Виктора стал совсем диким. — Джейс, — он прислонился спиной к дверному косяку и заговорил тихо-тихо: — я тебя знаю две недели. Я дважды был в твоей кровати, всё было великолепно, определённо хочу ещё, но… Ты не торопишься? С “нами”? В чем-то Виктор был прав — кроме секса, их связывала разве что нездоровая одержимость Джейса своим натурщиком. Он даже не знает, на кого Вик учится, чем занимается, чем интересуется. Вдруг у него уже есть кто-то постоянный и надёжный, а Джейс — так, отдушина и попытка в свободные отношения? Но… Он сел на пол, поджал губы и выдохнул: — Зато я тебя знаю уже третий месяц. Знаю, что по твоей спине не бегают мурашки, когда ты мёрзнешь — это из-за операции, да? Что от корсета у тебя тёмные следы на боках, и ты не любишь, когда их кто-то видит. Что из твоих родинок на спине можно составить шесть настоящих созвездий, и ещё останутся непристроенные. Когда ты устал или раздражён, ты начинаешь выстукивать пальцами какой-то сложный мотив, я никак не могу его понять. Но очень стараюсь. Вик, я очень стараюсь не торопиться, но я потерял голову ещё в день, когда в первый раз тебя увидел. — Григ, — выдохнул Виктор, не отрывая взгляда от Джейса. — Что? — “В пещере горного короля”. Эдвард Григ. Выстукиваю, когда устал. Он честно пролежал на чёрном подиуме почти два часа и даже не начал стучать пальцами. Но Джейс всё равно отработал его страдания. Сейчас, когда не нужно было подгадывать время под отсутствие родителей, Джейс стал звать Виктора чаще. И знакомиться ближе. Оказалось, что Виктор тоже учится в Академии, на физфаке. Он на год старше Джейса, на четвёртом курсе, но студенты художественного факультета учатся по сокращённой программе, так что через полтора года они вместе получат дипломы. Виктор на хорошем счету у преподавателей, “дошёл до этапа, когда зачётка на тебя работает”. Декан уже пообещал придержать для него место после выпуска, ему уже доверили ключ от лаборатории, и на него уже стоят очереди из старшекурсников, чтобы он за них лабораторные делал. Он родом из Зауна, переехал в Пилтовер на первый курс. У него вечно разряженный древний смартфон, три титановые пластины в спине, искусственный коленный сустав и трость, в которой на всех пропускных пунктах обязательно ищут наркотики. “Я же заунит, мы же все дилеры”. О поисках натурщика он узнал, пока шарился по соцсетям, ища подработку. Он обговорил с мадам Нами с самого начала, что догола раздеваться не будет, но она не оставила попыток. А ещё в нём оказались невероятные залежи тепла и нежности, в которые поначалу не верилось. Джейс хотел заглянуть под эту броню из язвительности и наглости, но боялся надавить, боялся, что его просто выкинут из жизни тощего совершенства. Он старательно ловил мелочи и детали: один раз его физик обмолвился о горячем молоке с мёдом — в следующий раз получил целую кружку. А потом принёс упаковку аниса, “молоко с ним приятнее пахнет”. Джейс заставлял его есть хоть иногда, учился готовить, разминать колено и слушать. Слушать было невероятно. Джейс не понимал и половины, и Вик смеялся над “бестолковым лириком”, гордо кивая на “заумного физика”. Отбирал карандаши и рисовал схемы прямо поверх неудачных скетчей, объяснял, разжёвывал и переводил на человеческий. А ещё помогал мыть кисти и отскребать палитры. И первым целовал на прощание, когда уходил. Чем глубже он доверялся Джейсу, чем твёрже верил в “них”, тем раньше приезжал после учёбы, тем ближе льнул в объятия, тем чаще садился рядом, чесал за ухом, трогал, гладил или просто прижимался к плечу с книжкой. Книжки, кстати, стал привозить со второго же раза. Джейс однажды пошутил: “Ты ещё ни разу не ночевал со мной, а десяток твоих книг тут уже прописались”. И Вик в тот день остался до утра. Джейс без конца его рисовал. Отвлекался на учебные материалы, на зачёты, на обязательные пленэры, на короткие подработки, но в любую свободную минуту возвращался к нему. Пастелью, углём, карандашами, маслом, акрилом, акварелью, пальцами — он рисовал Виктора всем и на всём. Проставлял даты и постепенно, понемногу, начинал видеть закономерности. Линии. Связи между картинами. Выбрав пять самых-самых, он съездил к арт-агенту, с которой познакомился на одной из подработок. Она молчала минут двадцать, а потом хлопнула по столу. — Сделаю всё, что в моих силах. Позвоню. Ждите! Когда Вик стал оставаться на ночь, выяснилось, что лучше всего рисовать его рано утром. Солнце смело, но не оглушительно светило на его половину матраса. Джейс выкручивал обогреватель на максимум, и спящий Вик вылезал из-под одеяла, не прикрываясь даже простынкой. Он расслаблялся, растекался по кровати, выворачивался в забавные позы или просто вытягивался в струнку. Джейс рисовал его два-три часа, пока свет лежал идеально, а потом забирался рядом, зарывался носом в каштановые лохмы и снова засыпал. Джейс учился правильно его фотографировать — делать референсы. Близилась очередная неделя лабораторных, Вик предупредил, что пропадёт, и Джейс забил им память телефона. И, пока его не было, чуть не дошёл до ручки с невоплотимой идеей. — Вик, а можно я… запишу? Нас? На камеру? — ореховые глаза недоумённо уставились на него. Его физик вынырнул наконец-то из курсовой и уже почти заснул, когда Джейс вытолкал из себя вопрос. — Чего? В смысле “нас на камеру”? Как мы сексом занимаемся, что ли? — Да. Я… — Блять, Джейс! Все художники такие ебанутые или только ты? Справедливо, конечно. Джейс вздохнул. — Ну и нахрена тебе такое хоум видео? Порно в интернете не хватает? — Виктор уже проснулся и сел. — Для референса. — Какого, нахуй, референса? — Вик, — Джейс поймал его за левую руку, — ты себя ни разу со стороны не видел, когда… в процессе. Ты безумно красивый, безумно страстный. Такой открытый — у меня иногда руки дрожат от трепета. Я так хочу тебя такого зарисовать — но по памяти не получается, я пробовал. — Лирик ебанутый, — горестно вздохнул Виктор, растирая лицо правой ладонью. Левую у Джейса он так и не отнял. — Ложись спать, может, к утру башка прояснится. А следующим же вечером, распахнув дверь, Виктор заявил: — Расчехляй камеру, придурок! — Что? — на Джейса навалилось тощее тело и дохнуло парами крепкого алкоголя. — Я пьян, — сразу призналось тело, — сильно. Недостаточно, чтобы вообще не соображать, но достаточно, чтобы мне стало по барабану. Так что у тебя десять минут, чтобы настроить свет и камеру, а дальше я жду тебя на мне. И во мне. А потом поменяемся. — Вик, это неправильно. Это будет как… — Джейс, — перебил Виктор, — время тикает, я трезвею! А ещё один алкогольный заход мне уже не по карману. Второго шанса у тебя не будет, действуй! Ещё две минуты Джейс сопротивлялся. Потом торжественно пообещал себе уничтожить запись, когда дорисует, и установил штативы. И окно ширмой закрыл. Референсы получились что надо. И три картины по ним. Виктор редко интересовался готовыми портретами (“Когда захочешь, мне не горит”), но тут попросил показать. — Это я? — он не поверил. — Да быть этого не может, это же полубог какой-то. — Ты потрясающе красивый, Вик, — Джейс обхватил его со спины и ткнулся носом в волосы. — Полубог, не меньше. — Джейс, мы договаривались. Я — креветка со сколиозом, — Виктор ткнул пальцем в одну из любимых картин Джейса. Он поймал свою музу за книгой в совершенно дурацкой позе — на полу, зажатый между матрасом и окном, свернувшийся в клубок с торчащей кверху больной ногой, Вик и правда напоминал креветку. Джейс хохотал до икоты, когда из этого комочка, из анатомически невозможного места высунулась рука, сделала пару пометок в тетради и спряталась обратно. За месяц до весенней сессии позвонила арт-агент. — Есть слот, на который нас согласились поставить. В галерее современного искусства, последняя неделя мая. Минимум пятнадцать картин, минимум половина на продажу. Успеете? — У меня готовы двадцать восемь и ещё четыре в процессе. Вы сможете приехать в студию? — Джейс отказывался верить, что у него не дрожит голос. — Ого, — выдохнула женщина. — И на всех он? — Да. — Это, должно быть, уникальный человек. Я приеду завтра. Они выбрали двадцать, она сразу забрала их на сканирование и оформление. “Мне очень хочется познакомиться с вашим натурщиком. Я по опыту знаю, что рука художника всегда приукрашивает того, кого рисует, но чтобы один человек на тридцати полотнах выходил настолько по-разному… Нет, в нём определённо что-то есть”. Джейс отказался — пусть будет сюрпризом. Открытие выставки назначили на двадцать пятое мая. Джейс не боялся рекламы, не боялся того, что Виктор как-то узнает — тот погрузился в учёбу и закрытие чужих хвостов настолько, что не заметил, как Джейс перекрасил стены, развесил его особенно удачные портреты, поставил для него отдельный стол, привинтил полки к самой тёмной и бесполезной стене, чтобы составить туда все книги, случайно оставшиеся в квартире насовсем. На полках вперемешку стояли пособия по устройству лазеров и учебники по теории цвета, биографии именитых художников и справочники по теориям устройства вселенной, сборники стихов и распечатки кандидатских. Двадцать четвёртого, вечером перед открытием, Джейс сгрёб своё полусонное чудовище и повёз в город. Виктор вяло сопротивлялся, но затих и задремал на плече. Когда они вышли из метро, хмыкнул. — Ты впервые меня сюда привёл. Мне ж никто не верит: я с художником встречаюсь, а в Галерее ни разу не был. А она не закрыта? — Закрыта. Но я договорился. Джейс быстро завёл его внутрь, пока он не обратил внимание на знакомую линию плеча на рекламном плакате. Их впустили в здание, проводили до нужного зала и включили свет. Агент пообещала, что им дадут два часа, хотя очень уговаривала привести Виктора на открытие. “Он не выносит толпы”, — оправдывался Джейс. На всех картинах, которые они отобрали для выставки, стояли даты. И вот так, выстроенные в хронологическом порядке и с правильными акцентами, портреты рассказывали историю. Историю о тонком, невесомом, невозможном юноше, который медленно влюблялся в кисть, что его рисовала. Как сначала прятался от неё, закрывался в броню из одежды, чёрного карандаша, каменных мышц и поджатых губ. Как постепенно раскрывался, разрешая то снять с себя рубашку, то чуть свободнее повернуть плечо, то добавить каплю цвета в брызги родинок. Как расслаблялся, показывая чуть больше, маня и поддразнивая, окрашиваясь и улыбаясь. Сжавшийся на первом полотне в комок, закутанный в слои из рубашек, свитеров и корсетов, точно нераскрытый чёрно-белый бутон, к концу герой расцвёл и обнажился догола. Последней картиной был то ли танец, то ли оргазм, полный красок, криков и песен. Ни на одной из картин его лицо не было прорисовано до конца, Джейс предпочитал детали: излом губ, бритву скул или остриё подбородка. Узнаваемые, если знать Виктора, но недостаточно явные. На последней он выбрал глаза — распахнутые, глядящие даже не в душу — глубже. Взмах ресниц повторял всплеск рук, расслабленное и свободное тело парило в воздухе, растворяясь в удовольствии, кричало и пело одновременно. Вик узнал себя ещё на первой картине. Начал растирать слёзы уже в середине, а у последней картины сел на пол. Джейс опустился рядом. Растерянные ореховые глаза метались от картины к нему и обратно, хриплые всхлипы рвались из груди. — Я не думал, — пытался говорить Вик, но задыхался, захлёбывался рыданиями, — что когда-нибудь… кто-то сможет вот так…. Меня! Вот так! Полюб… “Он понял, — Джейс прижал лохматую макушку к груди и счастливо улыбнулся. — Он всё понял”. — Кто ещё тут лирик.