Имя, которое я не помню

Свет был тусклым и желтым – свеча, как единственный источник света, мирно покачивалась от ветра. В помещении стояла тишина, такая густая, что даже шелест постельного белья казался невежливым. Авалон моргнул. Медленно. Сначала один глаз, затем другой. Пробуждение напоминало обретение сознания после длительной комы. В голове пустота, как после долгого сна, где сновидения не оставили ни цвета, ни запаха. Он чувствовал себя не собой. Тело было тяжелое, холодное, словно только что снято с крючка. Сначала вернулись очертания. Белая чашка на столе отливала золотистым оттенком в мерцании свечи. Шкафы кремового оттенка, небольшой коричневый диван в углу комнаты – все это казалось паладину одновременно болезненно знакомым и далеким. — Наконец-то, — раздался голос. — С возвращением, профессор. Теплый. Спокойный. И... надломленный голос. Авалон медленно повернул голову. Человек в сером халате сидел на краю стула. Руки сомкнуты, пальцы немного дрожат. Он держался прямо, но его плечи выдавали усталость. В его глазах плескалось что-то глубокое и болезненное, похожее на опустевшее озеро, в котором когда-то бурлила жизнь. — Ты заставил нас волноваться. Как ты себя чувствуешь? Авалон смотрел. Просто смотрел. Секунду. Две. Пять. У него не было ответа. Словно все слова улетучились из памяти вместе с чувствами. Ему не хотелось врать — он не узнавал того, кто так искренне за него беспокоился. – Кто вы? – тихо спросил он. — Я вас знаю? Палладиум замер. В груди что-то неприятно щелкнуло. Это было не удивление – он был к этому готов. Это было нечто хуже: подтверждение самого страшного. То, чего он не хотел слышать вслух. Тишина повисла между ними. Потом – улыбка. Едва заметная. Не натянутая, а нежная, как попытка не дать волю слезам от усталости и разочарования. — Я… Палладиум, – сказал он. — Мы коллеги. Ты преподаватель в этой школе. У нас... было много общих уроков. "Было" - казалось, это слово разорвало ему грудь пополам. Да, было. И осталось только в памяти его одного. — Хорошо, – ответил Авалон. Его голос был сухим. В нем не было злобы или страха. Только... пустота. Как у человека, которому назвали имя, но оно ничего не значит. Палладиум кивнул. Он не ожидал другого. Но что-то внутри него сжалось — не сердце, нет. Это было глубже. Там, где жили общие утра, недосказанные шутки и молчаливые вечера с вином и книгами. Авалон отвернулся к окну. Сумерки за стеклом сгустились. – Мне кажется, я здесь впервые. "Это место помнит тебя, я помню тебя, даже если ты нет", подумал Палладиум. — Не совсем. Но я могу рассказать. Если ты хочешь. — Пожалуй, потом, – сказал Авалон. — У меня болит голова. — Да, конечно. Отдохни. Палладиум встал и молча направился к выходу — нужно было сообщить Фарагонде, что профессор пришел в себя. Эльф почти вышел, когда услышал: — Палладиум? — Голос Авалона был тихим, словно шелест книги, которую листает ветер. — Кажется, Вы давно ждали моего пробуждения. Вы… были для меня кем-то важным? Спина эльфа напряглась, словно этот вопрос проник в самые глубокие трещины его мыслей. Палладиум стоял, не оглядываясь. Закрыл глаза, сделал глубокий вдох. В голове пульсировало: "Да. Я любил тебя, ты был всем". Но вслух смог произнести лишь: — Я был рядом. Это все, что сейчас имеет значение. Отдыхайте, профессор, позже я отвечу на каждый ваш вопрос. После этого разговора несколько дней прошли в тишине. Не буквальной – ученицы шумели в коридорах, преподаватели каждый час заходили навестить Авалона. Директриса Фарагонда, кажется, испытала все чары, какие только знала, но никакие заклинания не смогли вернуть паладину воспоминания. Даже Гризельда несколько раз заходила в лазарет — приносила чай с корицей. Утверждала, что Авалону нравился этот вкус. Показывала различные фотографии, но Паладин лишь вежливо улыбался в ответ — в его голове до сих пор не пробудилось ни одно воспоминание. Он с любопытством слушал истории коллег о смелом профессоре Авалоне, но не мог вспомнить ни одного из описанных ими событий. Он продолжал слушать увлекательную историю своей и одновременно чужой жизни, но память не возвращалась. Казалось, что он появился на свет несколько дней назад, и имел всю жизнь впереди, чтобы создать новые воспоминания. Но тишина между ними не исчезла. Она жила в избегающих взглядах, во фразах, которые не договаривались. Палладиум позволил себе один день. Один день на надежду. А потом вернулся в рутину: графики, занятия, порядок. Если бы он знал, как заставить память вернуться к Авалону, он бы давно это сделал. Но вместо этого он просто предложил провести стандартную практику трансформаций. Авалон согласился, хоть и без особого энтузиазма. Просто кивнул — и они очутились в тихом классе перед зеркалом. Помещение для практики трансформаций было пустым. Пол из темного камня сверкал после свежей уборки, в воздухе все еще пахло лепестками розы. Большое артефактное зеркало — то же, что отражало подлинную магическую сущность — стояло в конце комнаты, слегка прикрытое пыльным покрывалом. – Это часть курса, – объяснил Палладиум, стоя сбоку. Его руки были сцеплены в замок за широкой спиной, а голос оставался спокойным, как поверхность воды, под которой кипит все, что нельзя произнести. Авалон кивнул, молча подошел к зеркалу. Ему хотелось почувствовать себя кем-то. Не просто движущимся телом, а человеком. Личностью. Собой. Тем самым профессором, о котором он столько слышал от коллег и студентов. Он на мгновение остановился перед зеркалом, и, сбросив нерешительность, сорвал с него покрывало. Он хотел ответов и готов был их получить. — Что именно я должен увидеть? — спросил Авалон, не отводя взгляда от гладкой поверхности. — Себя, – тихо ответил Палладиум. — Настоящего. Авалон сделал шаг поближе. В зеркале возникла фигура — ​​высокая, темноволосая, с легким наклоном головы и недоверием в светло-серых глазах. Но глаза… Они ему не принадлежали. Они казались... пустыми. Словно там что-то должно было быть что-то еще — огонь, покой, ярость — но осталось только эхо. Он наклонился поближе. В отражении за его спиной стоял Палладиум – и казался гораздо ближе, чем на самом деле. — Это… я? – прошептал Авалон, осторожно коснувшись своего лица в отражении. Он не узнавал себя. — Ты видишь то, что есть внутри, – ответил Палладиум. — Магия не создает новых образов, она отражает только настоящее. — Но там… ничего. Только тень. Пауза. Палладиум хотел кричать: "Твоя тень знает меня лучше, чем ты сейчас". Хотел сказать: "Я помню, как ты смеялся, когда увидел себя в этом зеркале впервые. Тогда ты сказал: "Я похож на поэта, заблудившегося в собственных произведениях". Хотел… но вместо этого измученно улыбнулся: – Это нормально, – ответил он. – Твои воспоминания все еще спят. Авалон вернулся к нему и на мгновение их взгляды встретились. Пустота, страх, неуверенность в одном, и горькое терпение — в другом. – А вы помните, каким я был? Палладиум усмехнулся. Но эта улыбка была похожа на появляющуюся на лице, когда читаешь старое письмо и знаешь, что ответ на него уже не придет. — Каждую мелочь. В зеркале, между двумя фигурами, сверкнул отблеск — крошечный, как вспышка на потухшем угле. Но на этот раз оба молчали.