Навеки твоя

Дни превращались в недели, а недели — в месяцы ожидания. Гермиона зажигала камин каждый вечер ровно в семь. Именно в это время Северус обычно возвращался из лаборатории Мунго. Она готовила чай — его любимый, с корицей и мёдом, — раскладывала книги, которые хотела обсудить, и садилась у камина. Но дверь открывалась всё позже. Восемь. Девять. Иногда — совсем поздно ночью, когда она уже задремала в кресле, уткнувшись в плед. Он входил тихо, словно боясь разбудить тишину. Его лицо было уставшим, глаза — потухшими. Он бросал взгляд в её сторону, но не подходил. Просто вешал плащ, ставил на стол купленную в дороге еду и уходил в свою комнату. Он не говорил ни слова. Она тоже молчала. Иногда она слышала, как он работает в своей лаборатории допоздна — мерный стук пестика, шорох пергамента. Иногда — как тихо плачет в темноте. Гермиона хотела войти к нему, обнять, сказать, что она здесь, что она любит его. Но каждый раз останавливалась у порога. Его боль была такой сильной, что она боялась прикоснуться к ней — как боятся тронуть осколки разбитого стекла. Она начала есть одну. Сидеть у камина одна, смотреть в огонь и думать о том, где он — в этот момент — и думает ли о ней. Её подруги звонили, предлагали встретиться, отвлечься. Но она отказывалась. Этот дом был всем для неё. Здесь жил он. Здесь жила их любовь. И здесь она должна была искупить свою вину. Она перестала спать в своей спальне. Ложилась в его постель, вдыхая запах зелий и земли, который остался от него. Иногда он заставал её там по утрам — спящую, с заплаканными глазами. Он только тихо накрывал её одеялом и уходил. Он не выгонял её. Не говорил грубостей. Просто держал дистанцию — как будто между ними выросла невидимая стена из боли и недоверия. Но однажды вечером, когда она снова сидела у камина, он вернулся раньше. И застал её плачущей. Она даже не заметила, как он вошёл. Он приходил домой поздно — слишком поздно, чтобы видеть её глаза. Иногда она уже спала у камина, укутавшись в его плащ. Он смотрел на неё — такую потерянную, такую любимую, — и уходил в свою комнату, чтобы не разбить её хрупкую надежду. Он знал, что она зажигает камин каждый вечер. Что готовит чай. Что ждёт. Но он не мог простить. Ещё не мог. И вот однажды, когда дождь лил особенно сильно, а работа в лаборатории закончилась раньше, он вернулся домой — и застал её плачущей. В лаборатории Мунго он работал допоздна, пытаясь отвлечься от мыслей о ней, о том, как всё разрушилось. Коллекция зелий, которую он разрабатывал для лечения после войны, должна была занять его полностью. Но сердце не слушалось. Когда он открыл дверь дома, в гостиной царила тишина, нарушаемая только треском дров в камине. И плач. Гермиона сидела на полу у камина, обхватив колени руками. Её плечи дрожали. Она не заметила, как он вошёл. Северус замер в дверном проёме. Каждая её слеза резала его, как нож. Он знал, что она страдает. Но видеть это — совсем другое. Он тихо положил плащ на вешалку и подошёл к ней. Опустился на колени перед ней, не касаясь. — Гермиона… Она вздрогнула, подняв заплаканные глаза. — Я думала… ты не вернёшься, — прошептала она. Северус посмотрел на неё — такую потерянную, такую любимую. Его голос дрогнул: — Мне тяжело. Очень тяжело. Каждый день, каждую минуту я думаю о том, что ты… — Он закрыл глаза. — Что ты выбрала его. Что ты предала то, что было между нами. Гермиона протянула руку, но остановилась в воздухе. — Я знаю, как это больно. Я заслужила это. Я заслужила твою ярость, твоё молчание, твоё отвращение… — Нет, — тихо сказал он. — Не отвращение. Боль. Только боль. И любовь, которая всё ещё здесь. — Он положил руку себе на грудь. — Несмотря ни на что. Слезы текли по его щекам — впервые за много лет он не скрывал их. — Я не могу забыть. Не могу оправдать. Но… — Он взял её руки в свои. — Я не хочу терять тебя. Даже если мне нужно пройти через это снова и снова. Он приблизился и осторожно обнял её. — Я прощаю тебя, Гермиона. Не потому что ты заслужила. А потому что люблю. И если ты дашь мне шанс — я буду пытаться. Каждый день. Гермиона зарылась лицом в его плечо, плача ещё сильнее. — Я больше никогда… никогда не предам тебя, — прошептала она. — Я клянусь. Он погладил её по волосам. — Тогда начнём с этого дня. С этого момента. С этого дома. Северус отстранился от объятий и взглянул в глаза Гермионе — она всё ещё дрожала, но в её взгляде уже появилась искорка надежды. — Ты устала, — сказал он тихо. — И я тоже. Она кивнула, вытирая слёзы. — Работа в Министерстве, постоянные дела, разговоры… Всё это не даёт нам ни минуты для себя. Северус задумался. Его разум, обычно холодный и расчётливый, теперь искал только одного — способа вернуть утраченное доверие и покой. — Что если… — начал он, — мы сбежим на пару дней? Просто уйдём из города, оставим все заботы позади. Побыть вдвоём, поговорить, выговориться, понять друг друга. Гермиона посмотрела на него с удивлением. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Мне кажется, нам обоим нужна эта перезагрузка. Не спешка, не работа, а только ты и я. Без прошлого, без будущего — только сейчас. Она задумалась на мгновение, а затем улыбнулась сквозь слёзы. — Мне нравится эта идея. Мне действительно нужно это. Северус встал и подошёл к полке, где стояли карты и путеводители. — Я думал о небольшом домике у озера в Шотландии. Там тихо, красиво и никто не потревожит нас. Гермиона подошла ближе, взяла его за руку. — Тогда поехали. Вместе.

***

На следующий день они собрали самые необходимые вещи и отправились в путь. В дороге было мало слов — оба погружены в мысли, но в тишине чувствовалась новая надежда. В домике у озера было тепло и спокойно. Северус разжёг камин, а Гермиона приготовила чай. Они сели рядом, взглянув друг на друга. — Расскажи мне всё, что ты чувствуешь, — попросил Северус. Гермиона вздохнула. — Я боялась потерять тебя. Боялась, что ты никогда не простишь. Но больше всего боялась признаться себе, как сильно я люблю тебя. Северус кивнул. — Я тоже боюсь. Бояться — значит чувствовать. Значит жить. Они говорили долго, открывая друг другу самые сокровенные мысли и страхи. С каждым словом их связь становилась крепче. Гермиона сидела, прижавшись к Северусу, чувствуя, как его рука обнимает её плечи. Впервые за долгое время она почувствовала, что может расслабиться. — Мне нужно кое-что сказать, — нарушил тишину Северус. Его голос был тихим, но твердым. Гермиона почувствовала, как по её спине пробежал холодок. Она подняла глаза на него. — Что такое? Северус глубоко вздохнул, глядя в огонь. — Я хочу увидеть воспоминания той ночи… с Люциусом. Гермиона моментально напряглась. Её дыхание участилось. — Северус… — начала она дрожащим голосом. — Мне нужно понять, — перебил он, поворачиваясь к ней. В его глазах читалась боль, но также решимость. — Мне нужно увидеть всё. Не потому что не доверяю тебе, а потому что… потому что я до сих пор не могу вытравить этот образ из головы. Гермиона почувствовала, как сердце сжалось. Она знала, что это было неизбежно. Рано или поздно он захочет увидеть правду полностью. — Ты уверен? — прошептала она. — Нет, — ответил он честно. — Но я должен. Она кивнула, доставая волшебную палочку. Её рука дрожала. — Pensieve, — прошептала она, и камина появилась чаша воспоминаний. Северус смотрел, как она прикасается к виску, извлекая серебристую нить памяти. Его сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Я добавлю заклинание правды, — сказала Гермиона. — Ты увидишь всё, как было на самом деле. Она опустила память в чашу, и вода заблестела. Северус глубоко вздохнул и наклонился над Pensieve. * После задания Министерства они остались в отеле. Люциус признался в любви и попросил провести с ней ночь. Гермиона согласилась, поставив условие — всё рассказать Северусу. Ночь была наполнена страстью, но и сожалением. Люциус проявлял нежность и уважение, понимая, что она всё равно вернётся к Северусу. Гермиона чувствовала вину, но приняла решение быть честной. Утром она сказала ему, что расскажет правду, и он согласился, понимая, что не может её удержать. * — Я… Спасибо, за честность. — Глаза Северуса были полны слёз, было так обидно и больно, что хотелось выть, хотелось кричать о том, что ему снова сделали больно. — Я ужасно виновата перед тобой и я не заслуживаю прощения, Северус. — Нет, Гермиона. Ты — самое лучшее, самое удивительное что есть в моей жизни. Да будь ты Волан-Де-Мортом я бы тебя любил и люблю.