Take it all

Темно так, что воздуха не хватает. Хватать его ртом невозможно, рот занят поцелуем. В голове гулко, словно кто-то бьет в гонг и вибрации растекаются по телу в такт. А, это сердце так шибает? Никогда, никогда раньше так его не слышал. Впрочем, какое уже по счету это «никогда раньше» за последние пару месяцев? — Не гони так, ладно? Поцелуй прерывается, воздух въезжает в легкие товарным составом, и голова кружится, словно ушибленная битой. Даже в полумраке видно, как улыбается Умэмия. Его принятие, его способность понять то, что еще не было сказано — это полосует под кожей когтями и разливает по ранам горящий бензин. — Думаешь, мне нужна передышка? — злится Сакура скорей по привычке и скалится. — Я в порядке, ясно? Умэмия не удостаивает его словом, невесомо целует в лоб, и у Сакуры чешутся зубы. Чертов Томияма, счастливчик, что тогда смог таки цапнуть. Даже не цапнул, от души укусил. Сакура приподнимается на цыпочки, цепляясь за плечи Умэмии и рычит ему в ключицу, ощущая биение вены под самым носом. Почему? Почему он пахнет так… так нужно? Словно он весь именно то, чего Сакуре так долго не хватало? По отдельности попробуй разбери — хлопок, удобрения, пыль и влажная земля, соленый пот. Все вместе — самый сладкий воздух, от которого так мокро во рту. Умэмия легко подталкивает Сакуру под затылок, словно разрешая, и нет ничего лучше, чем вонзить зубы в его кожу. От вкуса электричество пробивает до кончиков пальцев. Сакура стонет, забыв постесняться своего голоса. Хорошо. Близко. Где-то на краю сознания катаканой вспыхивает «надо сваливать». Недостаточно ярко, чтобы затмить прожигающие насквозь поглаживания по спине и груди уже пробравшихся под футболку рук Умэмии. В теле Сакуры бушует море, гонимое луной и солнцем, растекающееся в своих приливах по всем клеточкам. Где ладонь Умэмии — там и прилив. Где ее нет — там и обнажается голодное до ласки дно, и Сакура жалеет, что нельзя сделать так, чтобы руки Умэмии были везде. Между ребрами шипит страх. Шипит тем громче, чем меньше одежды остается между ними. Оглушает, когда лопатки Сакуры холодит гладкостью простыни, стоит ему откинуться на постель. Дыхание сбивается… давно уже сбито, но это не мешает Умэмии расслышать захлебывающийся вздох, поймать Сакуру в объятия и снова выпросить поцелуй. Как он это делает? Каждый раз негласно спрашивает разрешения. Каждый раз едва ли касается даже не губами — замирает так близко, что волоски на коже встают дыбом, и не продолжает, пока Сакура не разомкнет губы, позволяя. Безопасно. Как может быть безопасно, когда так близко? Безопаснее, чем когда далеко? А потому — ближе! Мелькает мысль, что завтра Умэмия будет жаловаться на расцарапанную спину. А, быть может, и на синяки над лопатками. А Сакура будет краснеть и надеяться, что никому больше он об этом не расскажет. Но завтра это так далеко. Это после вечности. Недостижимо. И Сакура отвечает на поцелуй все яростней, все сильнее стараясь утонуть в тепле, что жжется сквозь кожу, все крепче стискивает пальцы, наверняка оставляя следы. Если бы можно было вплавиться друг в друга! Он стал бы сильнее, он был бы непобедим… — Страшно? — Нет. Он бы хотел добавить. Что-то, что обозначило бы, как не страшно. Как мешают вопросы, как мешает осторожность. Сакуре не нужно, чтобы с ним возились, как с фарфоровой куклой, не нужно, чтобы Умэмия носил его на руках, будто свои драгоценные помидоры и перцы! Он предпочел бы пережить все как в драке: запретив себе отвлекаться на боль, лишь бы добиться результата. Предпочел бы, чтобы все шло, как идет, а он бы уже разобрался по ходу, как всегда разбирался. Но Умэмия все равно оттормаживает, и даже в полумраке ловит зрительный контакт: — Нет ничего стыдного в том, чтобы отложить. В том, чтобы признаться, что больно. Обещай, что не будешь молчать, Сакура. Да что он предлагает? Скулить? Просить о пощаде? После того, как Сакура уже перешагнул собственное дурацкое смущение и пришел к нему? Нет, нет, он не слабак. Он будет нести ответственность за собственное решение до конца, как и положено достойному члену Фурин. Как положено сильному. — Увижу, что терпишь через силу, и мы закончим сразу же, — напутствует его Умэмия, строго подняв брови. И, черт!, он не шутит. Сакура спешит зажмуриться, чтобы не видеть укоризненного взгляда. Разве он может повернуть назад? Разве может испугаться и отступить? Но тело горит — мышцами, сухожилиями, даже кости в огне и прекратить означает убить себя на месте. Быть изгнанным из рая, да что может быть хуже? А Сакура в раю. Пусть на его языке колкости, которых он сам себе не простит, пусть он готов забыть о субординации и вмазать Умэмии за пути к отступлению — он не хочет делать ни того, ни другого, лишь бы остаться здесь. Здесь: среди поцелуев и ласк, в пламени, которого никогда не ждал ощутить. В аромате кожи Умэмии, в его комнате, на его постели. Мысли рвут реальность, и боль ниже среднего шва промежности не может ее восстановить. Это саднящее, жесткое ощущение ранит сильнее удара кулака в челюсть, и Сакура жмет щеку к прохладной подушке, стараясь не зажиматься. Он сам принял это решение. Он прощупывал его так долго, что, наверняка, смог бы вслепую изваять его из мрамора. Оно далось Сакуре сложнее, чем признание, что Фурин и город дороги ему, сложнее, чем звание старосты, сложнее боя с Эндо. Но в итоге оно именно таково: Умэмия. Быть с ним, знать его, чувствовать. Ближе, чем кто-либо, сильнее, глубже. И здесь нет поддержки друзей: не знает даже Ниреи. Сакура снова сам по себе и в то же время настолько цел, что больше ни в ком не нуждается. — Тише, — шепот, перемежающийся поцелуями по кромке уха, стирает боль. — Тише. Мы не спешим. Сакура мотает головой, ударяется скулой о челюсть Умэмии, ловит поцелуй. Нет, никакого «не спешим». Пусть больно, но чем скорее, тем лучше. Умэмия улыбается и все равно растягивает прелюдию. Его пальцы обжигают, Сакура нетерпеливо дергает бедрами и невольно шипит от боли ему в рот. — Тише. И море становится океаном. Лижет волнами по груди и шее, захлестывает по ногам, накрывает с головой, заставляя захлебываться. Сакура пытается отвечать. Пытается хоть немного отдавать ласки взамен тех, которые получает, но оказывается вжат в постель и зацелован в лицо: — Разве это не твой первый раз? Расслабься, получай удовольствие. Сейчас моя обязанность — заботиться о тебе. — Не нужно… Ничего особенного… Умэмия лишь усмехается. Как умеет лишь он — одними уголками губ, и Сакура больше не существует в этом мире. Сердце грозит разорваться, как на долгой пробежке. Терпеть боль — мелочь. Переживать холод — нормально. Гореть в любви и сходить с ума от удовольствия — запредельно. Едва ли он понимает, где находится, спустя некоторое время, за которое саднящее чувство растяжки уходит с первого плана, а его место занимает острое, болезненное желание заменить пальцы Умэмии чем покрепче. Словно пока этого не произошло — и нет ничего между ними. Так глупо, так грязно и так… честно, что скулы изнутри жжет. — Да? Сакура благодарен за такой короткий вопрос. Он не смог бы осмыслить больше. Он кивает, стиснув зубы и крепко зажмурившись, чтобы не подвести, не вздрогнуть, не увернуться… И происходит ничего. И лишь распахнув глаза из страха, что все вдруг закончилось, Сакура вновь встречает поцелуй, достаточно глубокий, чтобы выбить из его головы все едва случившиеся в ней мысли. Медленно. Постепенно. С подсказками — спасибо, что не вслух! — от которых может остановиться сердце. Выше колени. Дышать. Расслабить все от поясницы вниз. Невозможно! Неотвратимо… — Б-б-блядь! — Умэмия тут же отстраняется, и все, что может Сакура, так вскрикнуть вслед, — Останься! — Хорошо. Почему он любуется? Сакура видит это в голубых, бледных в лунном свете, что падает косым дождем, глазах Умэмии, и стыд, глупый, первородный стыд, поджигает его волю дышать. Не откажись, не уходи! — Ты потрясающий. Слишком честно, чтобы Сакура не поверил. Умэмия продолжает: — Не нужно торопиться. Привыкни. Мы успеем. И снова одно дыхание на двоих. Снова вкус слюны на языке, которым нельзя насытиться. И что-то там промеж колен и ягодиц, что можно и не замечать. Сакура и не пытается. Разве может быть лучше? Разве можно быть ближе? Постепенно пламенный океан перестает зависеть лишь от ладоней Умэмии. Теперь есть водоворот, что разворачивается под крестцом и в самом низу живота, под лобковой костью, и он куда жарче, чем все, что Сакура мог дать сам себе раньше. В конце концов, он был подростком. Сосредоточенным на силе, на тренировках, на уединении, но подростком. И порой его подростковая сущность, обвыкавшаяся с гормонами, требовала выхода. Но… Но все его рукоблудие было про механическую дрочку, от которой было чуть неприятно, но в конце концов с облегчением. Сейчас… Сейчас тело то ли пело, то ли билось в агонии, загнанное в угол удовольствием. В горле сухо, в горле жалко. Хочется стонать, но голос вряд ли выйдет достойным. Признать, что короткие, методичные толчки едва ли лучшее, что Сакура когда-либо чувствовал, выше его сил. Он мечется по подушке, вжимаясь в прохладную ткань то одной, то другой щекой, жмурит глаза до влаги на ресницах и вздрагивает, вздрагивает на каждую вспышку у основания члена, насилу выдыхая без единого звука. — Сакура… Он знает, что должен сделать. Посмотреть Умэмии в лицо. Разлепить веки, увидеть его промеж своих разведенных бедер. Увидеть его ладони под собственными коленями, растрепавшиеся светлые волосы, мокрую от пота грудную клетку и напряженный, блестящий от желания член. Увидеть себя и принять это не только кожей. — Все хорошо? Сакура кивает, кусая губы до крови. — Страшно? Что он не справится? Что сделает что-то не так? Что не сможет отреагировать правильно, и Умэмия после отвернется от него? Что его собственное сердце сейчас не выдержит этих ощущений и остановится, так и не дождавшись разрядки? Что он не достоин такого — заботы, любви, стараний? Подбородок сводит судорогой, когда Сакура дергает головой, подтверждая. — Но лучше, чем ты ожидал. — Спасибо, что это больше не вопрос, потому что отвечать за себя нет больше ни сил, ни принципов. — Как с людьми, верно? Хоть бы было что-то в голове! Сакура насилу щурит глаза в полумраке. Он знает, о чем Умэмия сейчас. Ему сложно доверять, сложно не ждать удара в спину или нападения. Но когда он умудряется откреститься от прошлого опыта, то результат превосходит любые ожидания. Как сейчас, когда логика твердила — ничего приятного, все оказалось совершенно наоборот. Новое прикосновение губ к губам, от которого в легкие входят и воздух, и электричество: — Позволь мне привести тебя к вершине. Довериться и здесь, и… потом? Вот так сразу доверить и себя, и страхи, и мечту? Сакура обвивает шею Умэмии руками. Он уже свыкся с невероятной мыслью, что за этим человеком он готов последовать и в огонь, и в воду. Отдать контроль? Да. Отдать собственную жизнь? Да. Оргазм — меньшее из того, что Сакура может предложить. А потому: — Давай. Может, это можно было сказать вежливее. С какой-то честной страстью. Увы, Сакура сам еще с этим не разобрался. И благодарен за то, что разбираться нужно не сейчас. Потому что еще один напуствующий поцелуй, прожигающий кожу на щеке своей искренностью, и Умэмия отклоняется назад, и потолок над головой Сакуры разрывается на миллионы осколков. Предупреждающее «сейчас может быть чуть-чуть слишком, попробуй потерпеть» не имеет ничего общего с происходящим. Слишком настолько, что Сакуру словно изнутри подключают к трансформатору. Тело, непривычное ни к контакту, ни к ласке, сходит с ума. Его дергает с каждой фрикции, на животе мокро от собственного предъэякулята, а в горло бесстыдно вздрагивает в крике. Внутри все сжимается, но легче не становится. — Умница, — достаточно, чтобы подпалить шкуру промеж лопаток. — Не прячься, иди навстречу. Я здесь для тебя. Для него? Для Сакуры? Лидер Бофурин, Умэмия, здесь для Сакуры Харуко?! Невозможно! Невозможно отказаться! Сакура вцепляется пальцами в его запястья, взглядом — в глаза, и весь подается на встречу в момент, когда, казалось, бы, внутри уже нет сил терпеть. По телу разносятся волны, куда более сильные, чем от ручных оргазмов, и это вовсе не предел. От них должны разорваться сухожилия или взорваться вены, но Сакура уже не заботится ни о чем, кроме того, чтобы быть еще ближе. Каждая вспышка в промежности, поджигающая нетерпеливый крик, лишь новое свидетельство о том, как близко они сейчас с Умэмией. Как они рядом. Десяток все более быстрых толчков, и Сакура срывает голос, разбившись о вспышку сверхновой. Он дрожит, разорванный на сотни кусочков, пока оргазм выжимает из него сперму порцией за порцией. Раз, два… трижды подряд. Член болит, и задница ноет. В горле, как после пожара: сухо и глубокие трещины, что наливаются болью изможденных тканей. А в остальном… Сакуры больше не существует. Его тело растворяется в ласке, в поцелуях и долгих прикосновениях, невесомое, не принадлежащее ему. Слабость густой патокой затапливает разум, и только глупое, ребяческое «я ему нравлюсь» смешно выпрыгивает густоты сладкого бессилия. Увы, поцелуй не может длиться вечно. Увы, постепенно ощущение члена и еще чего-то мокрого между ягодиц становится чужеродным. От вида собственной спермы ниже пупка тошнит, и Сакура долго кашляет, сдерживая рвоту. Но что-то невозможно таки испортить совершенно ничем. — Пей. Вода сладкая. Наверное, из рук Умэмии сладкое совершенно все. Нет ничего, что не стало бы великолепным, к чему бы он не прикоснулся. Сакура знает, что хотел бы так же. Он снова тянется за поцелуем, не уверенный в своем праве на него, но все же получает, и наслаждается все то время, пока по животу и бедрам гуляют влажные салфетки, стирающие беспорядок. Черт, ему стоило бы взять все в свои руки, но сейчас он вдруг не испытывает вины за собственное бездействие. Потом будут душ и постель. Душ придется немного подождать, потому что дом старый и горячая вода долго поступает. Странно сидеть на коленях, позволяя Умэмии помыть ему голову и обтереть всего мыльной мочалкой. Странно, но Сакуре не хочется сопротивляться. Быть может, это то, о чем говорила Котоха. Он смотрит на неуловимую улыбку Умэмии, принимает его заботу и нет ничего на свете лучше. Нет ничего лучше, чем чувствовать себя… дома? — Я знаю, ты все можешь сделать сам. Но мне было бы приятно позаботиться о тебе. Умэмия читает мысли. Ну да, как иначе объяснить случившееся и настоящее? Сакура пожимает плечами: — Мне тоже. Слетает с языка легко. Легче всего, что было сказано в Бофурин. Заснуть в объятиях и в чужой постели вдруг тоже вовсе не сложно. Потому что запах Умэмии успокаивает. Прикасаться к его коже как будто бы правильно, и Сакура не торопится убирать голову с его плеча. Люди теплые. Их прикосновения могут нести не только боль. Он убедился в этом на собственном опыте. Но вряд ли хоть чьи-то руки могут дарить столько тепла, сколько руки Умэмии. Сакура чувствует себя котом, забравшимся на камин. Даже не хочется шипеть и защищаться, только впитывать в себя костер, что лижет его кожу нежными горячими языками. Он дышит запахом — странной, но невероятно нужной ему смесью пота, удобрений, хлопка и мокрой земли, и засыпает, игнорируя любое завтра. А Умэмия долго гладит еще влажные волосы Сакуры, едва бормоча что-то успокаивающее себе под нос, и смотрит в потолок. Белый, бесконечно белый. Совсем не такой, как время, отведенное Умэмии в старшей школе.