Отдых

Сумерки давно сгустились, а небесное светило перекатило за горизонт. Тьма окутала собой землю, и лишь романтично расположившийся на небосводе полумесяц тускло поблескивал в ночи. Обычно шумный люд с наступлением тьмы притих, развеялся, и на улице оставались лишь его остатки. Большая часть народа давно поскрывалась за стенами своих домов, и мирно спала, либо же готовилась ко сну. Но по крайней мере один человек из этого большинства в эту ночь, (в целом, как и в остальные) выделялся средь толпы. В кабинете было тихо. Ничего не нарушало оглушающего безмолвия кроме редкого шуршания бумаги и противно поскрипывающего кончика пера, кое ходил по бумаге, выводя ровные буквы, вскоре перерастающие в слова, а после — в предложения. Александр Христофорович Бенкендорф сидел за столом, наполненным важными и не очень бумагами, склонившись над ними, и время от времени заполняя нужные. Впивавшиеся в строки очи понемногу слипались, картина перед глазами мутнела. Недавно выпитая чашка крепкого кофе уже не помогала. Сон отчаянно пытался взять своё, утащить графа в царство забвения и небытия, в котором позволенно отдохнуть от гнетущих в жизни проблем и просто забыться. Отлучая уже клюющего носом Бенкендорфа от работы, раздался стук в дверь кабинета. Пусть столь резкий звук средь всей этой тишины и был внезапен, от него мужчина даже не дрогнул, а лишь несколько раз моргнул, пытаясь размыть заслоняющую глаза пелену, и поднял голову, готовый встречать нежданного гостя. Этим самым нежданный гостем оказался никто иной как Николай Павлович. Дверь отвратно скрипнула, и молодой государь всея Руси объявился на пароходе. Первые несколько секунд мужчины молча глядели друг на друга, но после одному из них быстро наскучило непонятное молчание, а посему он прервал его первым: — Доброй ночи, Ваше императорское величество. — В голосе графа слышалась тщательно скрываемая усталось. — С какой целью вы решили нанести мне свой визит в столь поздний час? Я думал, что вы уже давно спите. Николай с нечитаемым лицом прошёл внутрь, с тем же скрежетом закрывая за собой дверь. Приглушёнными мягким ковром шагами он приблизился к рабочему столу, за которым сидел Александр, и взор императора вкратце пробежался по тому, что на нём лежало. — Я пришел поинтересоваться, как проходит работа. Возможно, звучало это скорее как отговорка, заслоняющая собой истинную причину этого визита, но Александр Христофорович не обратил на это внимание. — О, все хорошо, можете не волноваться. Большинтво бумаг, которые Вы мне выдали ещё утром, уже заполнены и готовы к... — Я рад, — оборвал графа государь, будто и не заинтересованный в ответе на поставленный собой же вопрос. — Я рад, что с бумагами все хорошо. А с вами? Бенкендорф удивленно моргнул. В непонимании своём он даже на миг очнулся от уверенно накатывающей волнами сонливости. — Со мной? — Да, с вами. Уже во второй раз за столь короткий промежуток времени повисла пауза, в которой оба мужчины внове смотрели друг на друга, но на этот раз взгляды были другими. Пока в одих глазах колебалось недоумение, в других было нечто непонятное, чем-то мутно напоминающее собой заботу и волнение. Александр Христофорович, быстро присвоив себе свое прежнее непоколебимое спокойство, вернул взор обратно к заполненному документами письменному столу. — Со мной тоже все хорошо. — По вам так и не скажешь... — Николай, невольно повторяя мимику собеседника, тоже вдумчиво опустил взгляд. Тем временем Бенкендорф уже успел вернуть взор, внове устремлённый на лико юного правителя, стоявшего по правую руку, и теперь уже опиравшегося о край стола. Николай Павлович притворно делал вид, будто читает один из уже заполненных желтоватых литов. Глаза его бегали по строчкам, но в суть государь не вникал. Даже не пытался. Граф продолжал настойчиво глядеть на своего правителя, и во взгляде этом читался вопрос. Император краем глаза заметил этот пытливый взор, а посему не спеша в своей речи продолжил мысль: — Вы выглядите уставшим. Уже на протяжении нескольких ночей я замечаю, как вы возвращаетесь в свои покои только под утро, бесконечно пропадая в собственном кабинете. Слова эти были правдивы, и отрицать их было бесполезно; однако возражения все-таки нашлись. — Ваше Величество, но ведь я надеюсь, вы понимаете, что я не могу так просто взять и бросить все дела. Это моя работа, и хоть с недавних пор её стало больше, это не означает, что я не должен её выполнять. Николай Павлович ничего не сказал. Юный правитель прекрасно осознавал всю правоту этих слов, но что-то мешало ему их принять со спокойствием и без колебаний. Было необъяснимо тоскливо наблюдать за тем, как граф с каждой ночью покидает свой кабинет всё позднее и позднее; однако из покоев выходит всегда в одно и то же время. С каждым днем синяки под глазами Бенкендорфа темнели только сильнее, а взгляд выражал в себе усердно скрываемую усталость. Сам же Бенкендорф принимал это как должное. Он знал, что устает, но старался этого не замечать, отставляя недосып на второй план. Дела государства для графа были превыше своих собственных. Он был отдан своему делу и погружался в него настолько, насколько это было доступно, закрывая глаза на побочные эффекты. — Александр Христофорович,— тихий голос разрезал воцарившуюся тишину,— идите спать. Бенкендорф недоумевающе моргнул. — Но... — Это был приказ.— Всё такой же тихий, но уже куда более твёрдый голос обрывает чуть было не начавшиеся возражения со стороны графа. Однако тон этот быстро сменился, смягчаясь и вновь приобретая ту нотку заботы, уже куда более легко уловимую.— Идите спать, дорогой граф. Сегодня вы и так хорошо поработали и заслужили отдых. Что-то в груди Бенкендорфа кольнуло от этих слов. Обычно холодное как сталь и твёрдое как камень сердце его надломилось. Забота его Величества неким чудом смогла затронуть непробиваемые чувства графа. Александру не оставалось ничего, кроме как беспрекословно повиноваться указанию, отданному тем, кому он служит телом и душой. Николай Павлович, доселе стоявший уже в нескольких метрах от письменного стола спиной к Бенкендорфу, обернулся, будто желая проконтролировать уход графа. Сам же граф послушно поднялся с кресла и, коротко пожелав императору спокойной ночи, бесшумно удалился к выходу. Теперь, оставшись уже один на один с собой, юный государь всем телом развернулся, вновь оглядывая всё такой же заполненный рабочий стол. Пару шагов — и император уже был впритык к нему. Наклонившись, глаза Николая шустро пробежались по оставшейся стопке, которая была предельно маленькой и состояла всего из нескольких листов. Неожиданная мысль озарила царскую голову, Николай I придвинул кресло и устроился на чужом месте. В кабинете было тихо. Ничего не нарушало оглушающего безмолвия кроме редкого шуршания бумаги и противно поскрипывающего кончика пера, который ходил по бумаге, выводя ровные буквы, вскоре они перерастали в слова, а после — в предложения.