Ты смеешь говорить о любви?

— Ты смеешь говорить о любви?… Какой еще любви? Сет хотел обмануть ее, себя — их, но сколько бы не плевался ядом, не полосовал жестокими оскалами, полными напускного безразличия, не оставлял на хрупкой шее зацветающие синеватые следы от пальцев — Эва знала, как мерно стучит его сердце в груди, когда она рядом, отбивая свой приговорный ритм — ту самую лю-бо-вь, в которой бог хаоса страшился признаться. Она помнила всякий сквозящий любопытством взгляд, которым Сет окидывал ее, думая, что девушка чем-то отвлечена и не замечает, помнила, как он взращивал в ней смелость и учил ездить верхом. Каждое осторожное касание помнила, каждую самодовольную спесивую улыбку, занимающую в ее голове особенное, едва ли не самое главное место, тоже — и все это было подарено ей одной. Отчего Сет бежал? Главное — для чего? Варился в своих неоднозначных чувствах, которые, подобно тянущимся человеческим нитям судьбы, спутывались в нем все сильнее и туже… и вот, казалось, противиться наваждению он больше был не в силах. Но бог как-то рассудил после предательства бывшей жены, что всякая привязанность к чему бы то ни было — проявление слабости. А слабость значила возможность вновь оказаться… ужаленным предательством. Становилось совсем неясно: заставить девушку отстраниться ему хотелось, потому что сам был неспособен, или лишь одна мысль о ее возможной неверности внушила ему такой животный и первобытный гнев, который пеленой застелил всякий разум. Потерять боялся ее, оттого оказался таким взбешенным. Эвтида на мгновение возненавидела его — за подаренную надежду, растерзавшую ее в клочья жестокость и слишком красивую улыбку, потому совершенно безбоязненно задрала подбородок и процедила, зная, что терять вообщем-то нечего: — Как смею? А ты? Как ты смеешь ее отрицать? Он даже не сразу понял суть сказанного — настолько удивился, ожидая от нее разве что кроткого молчания, рассеяно моргнув. Но Эва, даже не как смертная девушка… как губительный разыгравшийся ураган, сама себе удивляясь, встречала внутри все больше обиды и негодования, и эта буря в ней казалась неукротимой, оттого зрачки яростно налились жгучей кровью, засверкав алыми всполохами огня. Воздух рассекла женская рука. Громкий хлопок знаменовал справедливо прилетевшую от нее пощечину — за то, что едва не удушил ее, потоптал их чувства ногами, не найдя в себе сил принять завязывающиеся между ними отношения. Пусть отсечет голову, пусть замучает до смерти, но все это с красным следом от ее худых пальцев на щеке. Они стояли так близко друг к другу, что могли ощущать, как воздух вокруг каждого тяжелел, не выдерживая праведного гнева, и от обоих, казалось, вот-вот должны были начать отлетать молнии. Напряженная тишина вокруг сгущалась, Сет шарился ощутимым разъяренным взглядом по женскому нечитаемому лицу, волнение на котором выдавали разве что изредка подрагивающие губы. Она больше не знала и не могла представить, чего ожидать от него — в своей непредсказуемости бог хаоса был полубезумен. — Закончи же начатое, не медли, — с явственно ощутимой обидой подначила Эва, горько усмехнувшись. — Чудовище ты бессердечное. Удушить меня вздумал, так не трусь хотя бы здесь. Сет грубо схватил девушку за челюсть, и Эве показалось, что он вот-вот вырвет язык, который не слушал даже хозяйку. Но вместо этого… горячие мужские губы собственнически накрыли женские, с голодом, зверством и нечеловеческой страстью. Он больно оттянул вьющиеся смолистые корни, толкаясь внутрь до того глубоко и жадно, что шезму едва удержалась от падения, обвив для опоры ладонью широкое плечо. Глубже, чем ты есть, тебе уже не забраться, — желала расстроить бога хаоса Эва, с злостью и обидой кусая его нижнюю губу, ощутив тепло заползших под ткани шероховатых мужских рук, оглаживающих ее кожу. Он давно отравил все внутренности и растекающуюся по телу кровь своим запахом, прожегшем слизистую. Брал от женского тела, так лихорадочно требующего после этого заражения лишь его, все, что только мог взять, ревниво помечая изящную шею фиолетово-синеватыми отметинами под сладкую мелодию из девичьих рваных сдержанных стонов. — Будет больно, — шепотом предупредил Сет, приподнявшись и выдыхая в ее висок, а затем, проведя горячим языком по чувствительной мочке, в которой словно собрались в то мгновение все рецепторы, добавил: — И я о не сексе, Эва. Девушка посильнее обхватила сильную мужскую руку, на которой хорошо различались выступившие вены, и, облизав сухие губы, которые пощипывало из-за оставленных им ранок, спокойно ответила: — Я знаю. Иначе бы не стояла здесь. Он одобрительно хмыкнул, продолжая усыпать ее поцелуями, на сей раз щекочущими и едва ощутимыми, с издевательской насмешкой бросив: — Смертница. Она не знала, чего искала и ждала в его объятиях, не знала, почему не прекратила их по-своему странную, успевшую перерасти во что-то губительное для обоих связь сразу после того, как Сет набросился на нее, что-то сам себе надумав. Зато была твердо уверена в одном — любовь к нему была чем-то таким же хаотичным, безрассудным и сумасшедшим, как и он сам. Вечным, к тому же. — Твоя смертница, — поправила девушка, не без удовольствия выделяя первое слово, хотя прекрасно осознавала, на что идет. Сет подхватил возлюбленную под бедра, не прикладывая никаких и усилий, и, соприкоснувшись своим лбом с ее, тихо рассмеялся. А затем, без следа прежнего, отчего-то охватившего его веселья, подтвердил: — Моя.