Тьма кромешная

“Тьма кромешная” — чёрное пространство небесной тверди, через которую проносятся души умерших на пути к Богу (по Иоанну Кронштадтскому)

      Утренний свет прорезался сквозь оконные витражи, мягко очерчивая силуэты божественных фигур из библейских сюжетов. Нимбы за их головами образовали нечто, похожее на ангельский меч (именно так, как совсем скоро узнают Винчестеры, ангелы называют иллюзию трёх светил в небе), который беспощадно рубил высокие тени, гуляющие между ровных рядов деревянных скамей.       Дина поскребла ногтями чешущийся затылок, что был покрыт плотно облегающим голову накрахмаленным апостольником, ниспадающим на плечи и скрывающим от гнусных взоров грудь и спину. Монашеская ряса с широченными руками стесняла движения и не оставляла ни одного оголённого участка кожи, кроме лица и ладоней. Статус послушницы ужесточал и без того строгие требования к внешнему виду женщин, регулярно посещающих святые места, будто призывал стыдиться самого своего существования, как наготы телесной.       От сладковатого запаха ладана, воскуренного в церкви, так и норовило расчихаться. Оттого Дина то и дело шмыгала носом и тёрла его до красноты указательным пальцем, шумно вздыхая, а Саманта стреляла в неё сощуренными глазами, в которых читался немой укор. Сама она приосанилась, благочестиво сложила руки на животе и монотонно перебирала чётки, одними губами зачитывая отче наш.       — Отец-настоятель скоро проведает вас, ждите.       Пролепетал скороговоркой диакон, прежде чем дубовая дверь, скрипя петлями, с оглушительным грохотом захлопнулась за его спиной. Шарканье туфель удалялось столь стремительно, будто он бежал от нечисти.       Только когда они с Самантой остались одни, Дина с облегчением выдохнула и плюхнулась на скамью, закатывая рукава до локтей.       — Поразительно обременён делами этот дьякон, раз так занят, что не может сопроводить нас к настоятелю лично, а заставляет ждать, — высказала подозрения Саманта, в голосе её сквозило недовольство. — Ещё и разнервничался так. Первый день на службе?       Дина, развалившаяся лениво и по старой привычке вульгарно раздвинувшая ноги, вдруг запрокинула руки на спинку скамейки и склонила голову на бок. Иронично вздёрнула бровь.       — Скорее первый день видит женщину в облегающей одежде, да ещё и с такими пышными формами, — Дина демонстративно сложила ладони у груди лодочкой, присвистывая.       — Хватит.       — Нет, ну правда, даже я заметила, как он пялится на твои...-       — Уймись! — рявкнула Саманта, теряя терпение. — Срамишь себя своим грязным языком.       Дина удивлённо захлопала большими кукольными глазами, не ожидая от обычно робкой и застенчивой младшей сестры такого грозного тона. Пристыженно отвела взгляд, веер ресниц отбросил тень на вмиг разрумянившиеся щёки, пряча россыпь веснушек. Как много в ней ещё изменилось с того момента, как она покинула отчий дом?       — Забываешься, Дина. Мы в божьей обители, — поправила себя Саманта, смягчаясь. — Поведение твоё — святотатство чистой воды.       — Хорошо, сестра, — Дина поднялась со скамьи и сложила руки в молитвенном жесте, с лукавой улыбкой подмигивая Саманте. — Тогда прости мне моё богохульство ещё один раз и, прошу, не гневись. Грех это.       — О чём ты?..       Дина задрала подол рясы и сунула под неё руку, выискивая что-то то ли во внутренних карманах, то ли ещё, как бы сказала Саманта, Бог знает где.       Саманта успела только возмущённо поймать ртом воздух и схватить сестру за плечи, когда та с аппетитным хрустом надкусила яблоко.       — Сумасшедшая, ты как его с собой пронесла?! Забыла, что ли, что в церкви есть нельзя? Настоятель придёт с минуты на минуту, а ты!..       — Фсегда мечтала съефть яблоко в святом месте. Правду говорят, зафретный плод фладок, — прожевав, Дина довольно сощурилась. — Пронесла в бюстгальтере, там, о чём говорить, как ты сама знаешь, — святотатство. А о приходе настоятеля переживать не придётся, если ты наконец отпустишь меня и дашь доесть чёртово яблоко.       Дина отбросила руки Саманты и, повернувшись на носках, пошагала к престолу — богато украшенному столу в середине алтаря, с объёмными золотыми вставками по бокам, изображающими шестикрылых серафимов, и устланный алой бахромой. На нём в раскрытом виде покоилась Библия. В её небрежной потрёпанности скрывалось нечто сакральное. Она выглядела единственной настоящей вещью в окружающей её фальши убранства.       Казалось бы, таинство освящённых страниц стоило постигать стоя, как то делает пастырь, зачитывая молитву перед прихожанами, однако, как говорится, в ногах правды нет, поэтому и Дина решила своим комфортом не пренебрегать: уселась на трон Его Преподобия, положив Библию на колени и облокотившись на подлокотники. Хруст яблока вновь эхом отразился от стен церкви.       Саманта сложила ладони домиком и поднесла их лицу, закрывая глаза и делая три вдоха и выдоха. Это помогало ей успокоиться. С того самого дня, когда Дина вернулась за ней, чтобы заручиться поддержкой в поисках пропавшего без вести отца, только молитвы да медитация поддерживали в Саманте хрупкое душевное равновесие и не давали окончательно съехать с катушек. Такова была судьба каждого охотника, которую она старательно пыталась обмануть.       Постоянное присутствие сестры под боком не давало ей продохнуть, душило и сковывало, ведь то, от чего она так долго и упорно пыталась сбежать, — контроль, созависимость и несамостоятельность в решениях — вновь настигло её. Кошмар, что мучил Саманту после побега из родного дома, однажды вечером бурей ворвался в её жизнь и разрушил всё, что она сумела построить. И снова у Саманты не осталось ничего своего — только общее со старшей сестрой: одна цель, одна старая отцовская тачка, один номер в мотеле, даже одна кровать.       Но вовсе не это смущало в сложившейся ситуации: Саманту даже больше охоты на нечисть из бестиариев и ведьминских гримуаров пугал тот неоспоримый факт, что ей даже не пришлось ко всему этому привыкать. Тайком на кладбище выкопать кости психопата-маньяка и сжечь их, не попавшись на глаза смотрителю? Так чего мы ждём, заводи свою детку! Спасти подростков под кокаином, с девизом "слабоумие и отвага", из заброшенного дома с призраками и выжить самим? Да раз плюнуть! Оказалось, правда, что от федералов сбегать труднее, чем от оборотней и вампиров, но и то им было по плечу.       Может, ей даже нравилось проживать такую жизнь. Может, она соскучилась по сестре (и по отцу?). Только вот один нелепый конфликт как повис над ними два года назад, так и остался неразрешённым до сих пор. И чем сильнее Саманта сближалась со старшей сестрой, тем яснее становилось, что с момента её разрыва всех связей с семьёй и проклинания собственной фамилии ничего толком не изменилось. Иногда их взаимоотношения выходили за рамки сугубо сестринских — и дело было вовсе не в том, что они делили одну кровать. Сколько раз администраторы за ресепшеном принимали их за пару двух лесбиянок — не сосчитать, да и не только они. Как Микки и Мэллори Нокс, сёстры всегда были неразлучны. Как в опасности, так и в здравии.       Раньше Саманта не осознавала этого, ведь друзей у неё в школе не было и сравнить было не с чем. Их с Диной детство больше напоминало вечные попытки сорваться с цепей, которыми их приковали к будке. Хозяин возвращался домой только ради того, чтобы выдрессировать верную ему охотничью овчарку, а недолюбливающей его домашней левретке подкинуть кость и почесать за ушком, задабривая. Со временем цепь заржавела и Саманта догадалась, какое звено надо перекусить, чтобы выбраться на волю, но забрать с собой Дину у неё так и не вышло. Она всё ещё не до конца поняла, в том ли было дело, что присутствие сестры уже мозолило ей глаза или та оказалась слабее и побоялась предать вскормившую её руку, но так уж вышло, что они всё же оказались по обе стороны забора.       Повзрослевшая и начавшая новую главу жизни Саманта выбралась из-под опеки и вечного надсмотра сестры, на который её натаскал отец. Нашла своё призвание в получении и впитывании, как губка, новых знаний в колледже. Даже завела роман с королём выпускного — красавцем Джесси Ли Муром. Однако каждый поцелуй с ним заканчивался тем, что мысленно перед ней всплывало лицо Дины, её пухлые раскрасневшиеся губы, их вкус на её губах и неопытность действий, смешанная с почти болезненной решительностью и после металлическим привкусом крови от первой пощёчины.       Нет, била её не Дина, она ни при каких условиях не смогла бы поднять на сестру руку, а сама Саманта. Каждый раз она награждала себя хлёсткой пощёчиной, стоило ей лишний раз напомнить себе о том, что целоваться тогда полезла именно она. Именно Саманта оттолкнула её сразу после и пригрозила рассказать отцу, что Дина домогается до неё, обвинив в произошедшем. Саманту приводила в ужас одна только мысль, что это было её искренним желанием. Подумаешь, мало ли, сколько подруг тренировались целоваться друг на друге, чтобы в будущем произвести впечатление на своих возлюбленных, подарив им самый искусный и опытный французский поцелуй? Но много ли таких подруг хотели продолжать делать это вновь и вновь? Много ли тайно грезили о новых поцелуях, пытаясь перекрыть эти противоречивые, совершенно чуждые им чувства, придумывая себе влюблённости в сверстников? А сёстры, как они должны себя вести?       Саманта до последнего не хотела признавать, что её зависимость от сестры гораздо сильнее, чем она могла себе представить, и решение проблемы нашла в отдалении от семьи, учёбы и даже первой любви (любви ли?) в лице Джесси — в вере. Она всем сердцем верила, что покаяние перед Всеотцом и воскресная служба каждую неделю избавит её от греховных мыслей и наставит на путь истинный. На душе на какое-то время действительно стало легче, и по возвращении Дины Саманта осознала, что смотрит на неё без задних мыслей, только вот как долго это продлится с её совершенно новым графиком жизни?       Густая русая чёлка, отросшая почти до самых глаз, небрежно выбилась из-под апостольника, и Саманта заправила её обратно.       Стоило вправить и Дине мозги, пока не стало поздно.       — Ещё час назад, в забегаловке, ты поглощала бургеры дальше чем видела, и вновь голодна. Никогда не встречала людей с желудком более бездонным, чем у...-       — Сэмми, смотри под ноги, там!.. — обеспокоенно вскрикнула Дина, прежде чем Саманта, видя амвон и не видя препятствий, споткнулась о самую первую ступеньку.       Размахивая руками, как идущая по канату косолапая акробатка, Саманта изо всех сил пыталась удержать равновесие, уже наклонившись всем корпусом вперёд, дабы встретить лицом ковёр. Но подоспевшая вовремя Дина схватила сестру под мышки, не давая совершить самое глупое в её жизни фиаско.       — Там ступеньки.       Поставив Саманту на ноги, Дина заботливо оглядела её с головы до пят и уж было присела на корточки, чтобы стряхнуть пыль с подола длинной мантии сестры, однако та мягко перехватила её локоть и с благодарной улыбкой покачала головой, протестуя.       — Ты... Библию уронила, — кивнула Саманта Дине за спину.       — Упс, — Дина обернулась через плечо, смущённо заводя руку за голову и давя нелепую улыбку. Происходящее её явно забавляло. — Знаешь, пожалуй, я нашла кое-что, что развлечёт нас получше этой твоей Библии.       Саманта, приподняв полы мантии, спешно поднялась на амвон, минуя три небольшие ступеньки, чтобы поднять священное писание и вернуть его на законное место, предварительно сдув со страниц все пылинки.       — В церковь приходят не за тем, чтобы развлекаться.       — Но и ты не настоящая послушница, — парировала Дина, терпеливо дожидаясь, пока Саманта закончит возиться с Библией, как с выпавшим из коляски младенцем. — Взгляни-ка сюда.       Саманта оторвалась от разглядывания книги, и, ожидаемо, брови её сошлись над переносицей, стоило ей узнать в деревянной кабинке со скамейкой для священника исповедальню, в которой она несколько лет назад, в качестве исповедующейся, коленопреклоненно совершала исповедание самых страшных своих грехов.       Дина осторожно, словно боясь сломать хлипкую скамеечку, присела на самый её краешек и стала ритмично постукивать по дереву ногтями. От прежнего озорства не осталось и следа: что-то грызло Дину изнутри и не давало покоя.       — Думаешь, отец когда-нибудь посещал церковь? Каялся ли, ставил свечку за наше здравие, когда очередное Рождество мы проводили без него?       Они ведь даже не праздновали — просто проводили.       — Если он вообще когда-либо считал себя виноватым, — равнодушно пожала плечами Саманта, она не хотела вспоминать промашки отца в их воспитании. Только не здесь и не сейчас. — Джон считал, что делал всё прави…-       — Отец. Не называй его так.       Зло перебила сестру Дина, вскакивая со скамьи так резко, что та зашаталась у её ног. Одна искра в её глазах — светло-зелёных, цвета луговых трав — могла разжечь пламя, опалив им нежную душу Саманты, но та погасла так же быстро, как и вспыхнула. На место её пришло уже знакомое зубоскальство — защитная реакция.       — Окажи услугу, послушница, отпусти мне мои грехи.       Настал черёд Саманты хлопать глазами, когда Дина, поставив скамейку в прежнее положение, сделала пригласительный жест рукой.       — Ты же знаешь, что я не вправе, — замялась Саманта. Просьба казалась странной и не к месту.       — Ну же, Сэмми, — канючила Дина, дуя губы, — что я точно знаю, так это то, что ты не такая скучная, какую пытаешься из себя строить.       Сопротивление казалось невозможным — Дина прекрасно знала слабые места сестры и умело давила на них, когда ей это было нужно. Дина воплоти была этим слабым местом, и просьбы её не могли остаться неуслышанными, ведь в такие моменты Саманта превращалась в один оголённый нерв, чувствительный ко всему, что та ни попросит.       Саманта подавила рвущийся из груди тяжёлый вздох и, ропща на свою мягкотелость, таки зашла в кабинку и с досадой отметила, что с её ростом сидеть в ней, почти упираясь затылком в низкий потолок, казалось не самой приятной задачей. Скамья, больше похожая на маленький табурет, лишь усугубляла ситуацию, вынуждая сгибаться в три погибели. Самый настоящий ад для клаустрофобов. Оставалось надеяться на то, что Дина не взяла на душу столько грехов, что перечисления их хватит на добрый час. Да и были ли у неё те, о которых Саманта ещё не знала? В этом она сильно сомневалась.       Тем временем Дина, будто специально, сначала неспеша опустилась на колени, а после воззрилась на Распятие, не сказав ещё ни слова.       С того момента их с сестрой разделяла непрозрачная сетка, но даже через неё Саманта видела, как сильно были поджаты губы сестры, искусанные от терзающих её сомнений. Она, всё так же сохраняя молчание, беспрерывно смотрела перед собой немигающим взглядом, размышляя, видимо, над тем, в чём собирается сознаться.       Грудь сдавило от нежности — Дине хотелось помочь, напомнить ей о том, что сестра рядом и простит ей всё, в чём бы она ни призналась, а убийства, стало быть, в их случае не были таким уж чудовищным грехом.       — Послушай, тебе не нужно делать этого, если ты не готова. У каждой из нас есть скелеты в шкафу, и это нормально, понимаешь?       Саманта просунула пальцы в прорези перегородки, и Дина, словно ото сна пробудившаяся, подняла на неё грустные глаза. Сёстры в гробовой тишине переплели пальцы.       Губы Дины слабо зашевелились, и Саманте пришлось напрячь весь свой слух, чтобы услышать то, чего бы она, несмотря на прежнюю уверенность, не хотела бы слышать:       — Что, если главное моё прегрешение — это ты?       Пальцы, касающиеся чужой невинной кожи, стало нестерпимо жечь, и Саманта выдернула руку, в ужасе хватая себя за запястье.       Она почувствовала себя Иудой на Страшном Суде, а судьёй был не кто иной, как преданный им Иисус, чей взгляд, на удивление, выражал не злобу и даже не презрение, а раскаяние в том, чего не совершал.       — Я н-не понимаю, о чём ты говоришь.       Ложь. Ещё одна бессовестная ложь, выплюнутая в лицо человеку, который смиренно принял вину, нисколько не пытаясь её отрицать, потому что не было в жизни Дины ничего важнее, чем оберегать младшую сестру, пускай и неся на спине её тяжёлый крест.       — Ответь, ты поэтому сбежала из дома? Тебе невыносимо было видеть меня после того... того... — Дина была не готова произнести это вслух, те слова сами вырвались из неё, жаждущие выбраться на волю после стольких лет заточения в темнице груди.       — Не поэтому! — отчаянно вскрикнула Саманта, отворачиваясь. — Вернее, не только поэтому.       Саманта нервно сглотнула и стиснула в пальцах рясу, гармошкой собравшуюся на коленях.       — Чего же ты тогда просто не посмотрела мне в глазах и не сказала, что это было глупой ошибкой, совершённой наивными нами? Почему предпочла побег и изоляцию от семьи? От меня.       Дина схватилась за решётку второй рукой, будто желая сломать её и так добраться до сестры: привлечь внимание, заставить ответить.       Саманта же не могла даже взглянуть на неё. Стыд горячей волной окатил грудь и добрался до щёк, румянец которых апостольник, к её сожалению, скрыть был неспособен.       — Не тогда, так сейчас, Сэмми. Скажи же наконец, что это была просто ошибка. Не более, чем наша тогдашняя инфантильность.       Саманта, прикрыв глаза трепещущими ресницами, продолжала молчать, как ранее это делала Дина, потому что сказать было нечего. В исповедальне, как о покойнике, — либо хорошее, либо ничего, кроме правды-матки. А правда могла ранить их обеих.       — Почему ты молчишь?! — сорвалась Дина, тряся решётку. — Разве я так много прошу, Саманта? Всего одна фраза, одна правда, и я наконец перестану чувствовать себя грязной. Недостойной дочерью и такой же сестрой! Скажи же, что ни ты, ни я не хотели этого!       Саманта внимала каждому её слову, и все они поглощались ею, как раскалённые угли, что мучительно драли горло и жгли голосовые связки. Скамейка под ней вдруг стала ощущаться нагретой под палящим солнцем плитой, и она не удержалась от того, чтобы вскочить с неё и птицей выпорхнуть из кабинки.       — Почему продолжаешь убегать?!       Дина, разумеется, последовала за ней, боясь, что та, в попытке укрыться от разговора, сбежит из церкви и умчит на импале в закат.       Однако страхи её не оправдались, и Саманта мраморной статуей замерла на месте. Сжала дрожащие кулаки до белизны костяшек, усилием воли встречаясь с Диной взглядом.       — Не отвечаешь, потому знаешь что-то, чего не знаю я, — осторожно предположила Дина, скидывая капюшон мантии. Голову её теперь скрывал только апостольник. — Поцелуй не был случаен, так? Значит, и не я тебя соблазнила?       Дина всмотрелась в испуганные круглые, как у оленёнка, глаза Саманты, пересчитала родинки на её хорошеньком лице. Для загнанной в угол лгуньи она держалась, на удивление, молодцом. Уже даже не пыталась поддерживать образ благочестивой послушницы, позволив вновь выбившейся из-под белоснежного платка чёлке лезть в глаза. Смаргивала непослушные волосинки.       Что же до крутящихся у Саманты в голове мыслей: она не понимала, как начать объясняться — как далеко в прошлое заглянуть, чтобы Дина и вовсе не приняла её за вендиго.       Сказать правду — предать себя, память Джесси, веру. Солгать — предать доверие самого близкого в её жизни человека, которого она ни при каких обстоятельствах не могла потерять.       Как, самое главное, объяснить себе самой этот чуждый, но открывший новые грани ощущений, спектр чувств: начиная от лёгкого головокружения и заканчивая жжением в животе от гипнотизирования сестринских острых скул, вздёрнутого носа и приоткрытых так сладостно нежных губ. Уж это, конечно, не могло укрыться от внимания Дины.       На протяжении минуты они просто снедали друг друга жадными переглядками.       — Знаешь что, к чёрту всё это! — сдалась Дина первой, стаскивая через голову опротивевший апостольник. — К чёрту тебя и твоё молчание!       Дина покрутила головой, смахивая прилипшие ко лбу русые прядки, влажные от пота. Небрежно брошенный на пол платок она с огромным удовольствием затоптала ногами, не удосужившись перешагнуть через него, пока хищной походкой надвигалась на сестру.       Глаза Саманты округлились ещё сильнее, и она отступила к амвону, цепляясь за полы мантии. Ужас, сводящий челюсть, и шок отразились на её лице. Она давно предвидела нечто непоправимое, спала и видела этот момент в самых постыдных своих снах…       — Постой, Дина!..       — К чёрту и меня тоже: всю мораль и попытки игнорировать происходящее между нами. Не хочешь признаваться? Чу́дно! Тогда ты замараешь о меня свои чистые ручки.       Саманта не успела полностью осмыслить происходящее, как губы Дины прильнули к её, и она оказалась пленницей чужого нарастающего, как снежная лавина, желания, которое она уже неосознанно разделяла. Сестра кусалась, почти до крови, призывая неумелые губы ответить ей тем же. Не давала толком продохнуть и вела её. Дина шаг вперёд — Саманта назад, и так они дошли до первого на их пути препятствия.       — Ступеньки, — дыхание Дины мазнуло Саманте ухо, и она зажмурилась, когда острые ногти впились в ямочки на её бёдрах, не давая упасть навзничь, как и в прошлый раз.       — Вижу, не дави, — наказала Саманта как отрезала.       Дина плавно перенесла ладони Саманте на талию, а после и вовсе отняла от неё руки, давая, как она посчитала, больше личного пространства. На что в ответ получила досадливое цоканье, чему, мягко говоря, удивилась.       Саманта с трудом, но отпустила себя, позволив подавленным желаниям взять над собой верх. Затолкала взывающий к ней голос здравого смысла куда-то настолько глубоко, что не могла думать ни о чём другом, кроме мыльного запаха дешёвого шампуня из мотеля на волосах Дины да сладкого яблочного вкуса, насытившего её губы.       — Не дави, я сказала, а не "отпусти". Господи, Дина!       Первая ступенька, вторая, третья — и вот уже пальцы Саманты зарылись в волосы на макушке Дины. Локоны подлиннее она стягивала на кулак, подставляя незащищённую шею под свои зубы. Саманта целовалась так рьяно и настойчиво, что вскоре Дина перестала поспевать за ней и оказалось в крайней позиции, вместо ведущей вмиг став ведомой.       Стоять на месте не получалось, они кружились в своеобразном вальсе, раскачиваясь то взад, то вперёд, в зависимости от того, кто проявлял инициативу. Вдруг Дина упёрлась поясницей в острый край жертвенного стола. Не совладав с ногами, ватными от вожделения, и напором зажимающей её Саманты, она совсем не грациозно приземлилась прямо на него.       Оставалось искренне поблагодарить всех святых духов за то, что он, предназначенный для хлеба да вина в чашах, только если чудом выдержал её вес. Стол хоть и устоял, но сама она — не очень-то.       Дина поджала ноги и болезненно зажмурилась, потирая прилично ушибленный зад. Несмотря на комичную неловкость ситуации, в глазах Саманты она была сейчас особенно похожа на принесённого в жертву агнца. И это испугало её не на шутку.       — Вау, Сэмми, я прям вся дрожу.       Смущённая Дина дразнилась, чтобы разбавить повисшее между ними напряжение. Растягивала губы в слащавой улыбке. Опухшие от зверских поцелуев, в них, будто в игольницу, втыкали крохотные булавочки, и Дина потрогала губы пальцами, морщась.       Саманта, ведомая сомнениями, истолковала этот жест неправильно и отступила на шаг, чувствуя, как земля медленно, но верно уходит из-под ног. Осыпается. Вместе с ней сыпалась и вся её уверенность.       — Прости. Прости меня, если сможешь. За обвинения, за ложь. За всё, — глянец слёз застыл на ресницах Саманты, и не сморгать ведь. — Если нет, то…       — Если нет, то что? Снова сбежишь?       Саманта смирилась с любовью Дины отвечать вопросом на вопрос, но горькая обида вдруг сама подступила к горлу: на её вечные подстрекательства, никогда не приводящие ни к чему хорошему. На своё перед ними бессилие. На свою жажду и голод по Дине. На грязь, в которой она вымазалась от пяток до макушки. На осевшую на душе копоть и сгнившее сердце её как виновницы.       Дина привстала, вытянула руку и поймала Саманту за наперсный крест, покоящийся на её груди, рывками вздымающейся от беспокойства. Притянула к себе, заставляя взглянуть в глаза.       — Не выйдет, — дёрнула на себя, желая порвать цепочку, но лишь сдавила сестре горло. — Не позволю.       Саманта закашлялась, хрипя, и вцепилась Дине в плечи. Та тут же ослабила хватку и мягко перехватила запястье Саманты, кладя её большую и нежную ладонь себе на лицо. Прижалась к ней щекой, утыкаясь носом. Ластилась, как пёс, который пытался убедить хозяина не оставлять его у обочины.       — Не позволю церкви, обществу, кому угодно забрать тебя у меня. Ненавидь или люби, лишь не будь равнодушной, — шепчет с придыханием. — Верь в меня, как веришь в своего Бога, потому что я приму тебя любой.       Саманта вновь ощутила себя лишённым всякого смысла существом, которого Дина силком вытащила из горящего дома после убийства демоном Джесси, корчащегося в агонии на потолке. Которому она подарила новый.       Неважно, какого рода отношения связывали их, каждая из них будет рисковать собой ради безопасности другой. Они просто не видели жизни друг без друга. Пускай это нездоро́во, сёстры ни за что не назвали бы это ошибкой.       Нет Дины — нет и Саманты, в этом суть их веры.       Лёгкий поцелуй — напоследок, решила Саманта, но забытый сёстрами напрочь отец-настоятель, ради допроса которого они и вырядились в послушниц, неслышно объявился, будто самим Господом Богом посланный. Видать, Всеотцу было уже невмоготу смотреть на разыгравшееся святотатство.       — Что, Бога ради, здесь происходит?! — проскрежетал он, смакуя старческими сухими губами каждое слово и трясясь от злобы.       Дина, не потерявшись, взяла Саманту за руку, медленно пятясь к боковому выходу из церкви, выходящему во двор, где они очень предусмотрительно оставили импалу. Пора было бежать, пока на динину детку не пошли с копьями и вилами, чего её тонкая душевная конституция ни за что не выдержала бы.       — Как же, Ваша святость, сестринская любовь: как Ада любила Каина, а Селла Авеля. Байрон. Не читали? — сострила, как всегда, с улыбкой такой умиротворённо-обворожительной, что Мона Лиза позавидует.       Усмехнувшаяся про себя Саманта была более чем уверена, что и Дина до библиотеки английской классики не доходила.       — Лучше б молчала.       — БОГОХУЛЬНИЦЫ!!! ПОКАРАЕТ ГОСПОДЬ ДУШИ ВАШИ ГРЕШНЫЕ!       Ладно, пожалуй, церковники страшнее даже федералов.