sic itur ad astra

      Космос — тёмная прожорливая скотина, в пасть которой люди лезут сами. Бездонная дыра, в которую они падают, исследуя её ширину, рельеф стен, состав воздуха, забывая, что в первую очередь именно падают. Космос открывает неприветливые объятия, скалится, стелется во все стороны и нет ему конца и края.       Что ж, признаёт МакКой, идея подняться на обзорную палубу была дерьмовой. Это, конечно, ещё не паническая атака, но близко. Надо уходить. Вот сейчас, только тьма перестанет тянуть к нему свои руки, а сердце перестанет так громко стучать в ушах.       — Доктор, — слышится слегка взволнованный голос. — Доктор, вы в порядке?       МакКой открывает глаза — когда он успел их закрыть? — и с трудом фокусирует взгляд на юном лице в обрамлении тёмных кудрей. Следом приходит понимание, что его осторожно придерживают за плечо.       Павел Чехов. Мальчишка, забывший что-то на этой чёртовой машине.       Леонард запоздало понимает суть вопроса и поспешно кивает. Выдавить из себя хоть слово почему-то не получается.       — Может, Вам лучше присесть?       Какая замечательная идея. Тут действительно были диванчики около стены. МакКой направляется к ним, чувствуя, как хватка на плече становится крепче и испытывая сильный прилив благодарности за это.        На диванчик он практически валится, откидывает голову на спинку, уставившись в тёмный потолок. Он чувствует, как стучит сердце, слишком быстро, и отстранённо думает, можно ли квалифицировать своё состояние, как паническую атаку. Он же врач, чёрт возьми.       Постепенно всё успокаивается, и Леонард сам удивляется, несколько был потерян. Окружающая тьма больше не выглядит, как страшный прожорливый зверь, а выглядит, как, ну, просто приглушённое освещение, ночь же (хотя какая ночь на корабле). Тут же он осознаёт, что Чехов никуда не ушёл, а сидит тут же рядышком на диване.       — Спасибо, — старается быть вежливым МакКой.       Павел только теперь переводит взгляд на него, до этого он смотрел прямо на обзорный иллюминатор, то ли действительно найдя по ту сторону что-то интересное, то ли давая доктору постыдную возможность прийти в себя.       — Не за что, — он улыбается, и в полутьме улыбка кажется какой-то чересчур мягкой.       Он сам в таком освещении выглядит мягким, без юношеской угловатости.       — Что Вы тут делали? — спрашивает МакКой, запоздало соображая, что, наверно, не имеет права спрашивать у энсина, что тот делает ночью в любом общем помещении.       Чехов небрежно пожимает плечами, и да, это движение тоже кажется более мягким и плавным.       — Не мог уснуть.       У Леонарда сегодня мозг, похоже, работает совсем медленно, потому что теперь он обращает внимание на то, что Чехов не в форме, а в простых спортивных штанах и большой футболке. Наверное, от этого складывается ощущение такой мягкости. А ещё он почему-то фиксируется на том, такими хрупкими кажутся чужие запястья, сложенных в замок рук.       — Вас успокаивает космос?       Павел неожиданно смеётся, тихо и приятно.       — Космос никого не успокаивает, доктор.       Леонард удивлённо смотрит на него.       — Да? Мне казалось, вы бредите им.       Чехов переводит взгляд обратно на иллюминатор и молчит какое-то время.       — Космос завораживает. Интригует. Хочется залезть как можно дальше, посмотреть, что там, и изучить. Но это... Не знаю, как лезть в пасть к зверю, наверно. И постоянно думать, она захлопнется сейчас или через минуту.       Вот теперь Леонард действительно удивлён. Возможно, даже сильнее, чем когда узнал, что место навигатора в альфа-смене занимает семнадцатилетний юнец. И тогда Чехов показался ему полным энтузиазма и, возможно, немного беспечным молодым человеком. И он ещё подумал, что ему не место на таком корабле, как Энтерпрайз, впрочем, про себя он тоже так думал.       Но то, что он услышал сейчас... Это очень разумный подход к их очень неразумной работе.       — И тем не менее, вы тут, — замечает доктор, не уточняя, где тут: на корабле или на обзорной палубе.       — Я тут, — снова смеётся Чехов.       После этого разговора (по сути, первого) МакКой стал внимательнее присматриваться к Павлу. Не следить, конечно, но... Он был заинтригован.       И Чехов на самом деле был каким-то гиперактивным ребёнком: в свободное от смен время он успевал помогать Скотти в инженерном, обсуждать со Споком что-то очень сложное из космофизики и перекидываться шутками с Сулу. Казалось, его энергии нет конца. Но то, что он сказал доктору тогда ночью, не шло из головы.       Леонард в очередной раз засматривается на светлые кудряшки, когда Павел перехватывает его взгляд. И смотрит в ответ. Просто смотрит. В этом взгляде нет чего-то особого, только чёткое обозначение, что его заметили, и все предыдущие взгляды тоже замечали. Это должно было быть неловко, но получается как-то очень спокойно.       Леонард хмурится, когда их переглядки становятся совсем неприличными. Чехов улыбается и отводит взгляд.       — Ну и как это случилось? — спрашивает доктор, уже заматывая ладони юного гения бинтами.       Он сдержал лишние вопросы, когда на пороге мед отсека появились Чехов с Сулу, причём последний вёл Павла под руку. Ладони же Павла были красными и покрыты небольшими волдырями. Химический ожог, очевидно. Хорошо, хоть несильный и, в основном, только на пальцах.       Он только уточнил у Сулу, что именно это было, а так сдержал вопросы. Ну и возможно, ответил как-то более пассивно-агрессивно, чем обычно. Чехов даже поднял на него изумлённый взгляд, но тут же его опустил.       Выглядел он скорее смущённым, чем сильно пострадавшим, поэтому Леонард не особо переживал. На этом корабле каждый день кто-то калечился, и в основном, по глупости.       И только уже заканчивая с бинтами, доктор задал логичный вопрос.       — Как выяснилось, новое увлечение Сулу плюётся кислотой, — чуть нервно усмехается Чехов.       — Как выяснилось? — скептически переспрашивает МакКой.       Павел лишь качает головой. Очаровательной кудрявой головой.       — Беречь себя нужно, — неожиданно даже для себя выдаёт доктор. — А не к всяким кислотным растениям руки тянуть.       — Я и не тянул, — бурчит Чехов.       И это до того очаровательно, что МакКой сам не замечает, как начинает улыбаться. Сарказм из голоса правда никуда не уходит.       — А они к тебе тянули?       — Я хотел поправить опору... — ещё тише начинает объяснять Павел. — И как-то не учёл, что если растение обладает такими свойствами, то возможно, его подпорка будет покрыта кислотой.       МакКой смотрит на него со странной смесью ужаса и умиления. Мальчишка, какой мальчишка!       Хотя справедливости ради, Джим скорее всего тоже бы не подумал о таком. Но Сулу!..       — А Сулу не предупредил?       — Он не видел, что я собираюсь делать.       МакКой тяжело вздыхает.       — Когда у тебя начинается смена? — переходит он к делам.       — Часа через четыре.       — Пойдёшь? Или написать тебе отгул?       — Пойду, конечно. Если заживёт, — Чехов неловко поднимает перебинтованные руки.       — Заживёт, конечно, — хмыкает доктор. — Мы в каком веке живём. Тогда походи пока так, руки не беспокой, через два часа придёшь на снятие.       Павел кивает, но уходить не спешит. МакКой смотрит на него, смотрит на рабочий монитор. Там пришли новые отчёты, надо бы их просмотреть, у него, в отличие от Чехова, непонятно чем занимающегося с Сулу, сейчас как раз-таки идёт смена.       — Доктор, — несмело подаёт голос Павел. — Можно у Вас тут посидеть?       — Зачем? — тупо спрашивает Леонард.       — Просто так.       — Ну оставайся.       Чехов остаётся и на удивление вообще никак не мешает доктору заниматься своими обязанностями. Он скидывает обувь и устраивается на кушетке в кабинете Леонарда, тихонечко перелистывая что-то в своём падде. А когда спустя два часа, Леонард снимает повязку, и кожа под ней снова гладкая и чистая, пусть и излишне чувствительная, приносит им по чашке чая и куску какого-то сладкого ягодного пирога, очень похоже, что не реплицированного.       На корабле трудно наладить режим. Да, у них есть условный "день" и условная "ночь", ознаменованные сменой освещения в коридорах. Но во всех основных помещениях работы идут круглосуточно, а смены претерпевают постоянную ротацию, целью которой является обеспечение нахождения на мостике свежего хорошо квалифицированного экипажа в любое время суток на случай непредвиденных обстоятельств. И лично МакКой страдал от этого рваного ритма жизни. У него подходила к концу его смена, и по его биологическим часам был скорее вечер, а для Павла это было скорее утро.       В любом случае, он был благодарен за такую заботу, хотя и боялся думать, чем она может быть вызвана.       — У вас такое выражение лица, доктор, будто я вам не пирог принёс, а предложение руки и сердца сделал.       Леонард давится чаем и во все глаза смотрит на Чехова. Тот смеётся.       Этот. Мальчишка.       Но почему-то юным рядом с ним начинает чувствовать себя именно Леонард.       После этого случая Павел поимел привычку захаживать в мед отсек просто так, не очень часто, насколько позволял график службы в альфа-смене и регулярная занятость буквально всем на корабле. Иногда он делал доктору чай, обычно просто лежал на кушетке с паддом в руках, пару раз дремал.       — Почему ты сюда приходишь, Паша?       Русское имя ложилось на язык странно, но Леонарду нравилось произносить его мягко.       МакКой сам предложил оставить формальности, имея в виду переход на имена, но Павел заявил, что в России не принято называть собеседника полным именем в неформальной обстановке. Почему в сокращённой версии букв было почти столько же, сколько в полной, осталось для Леонарда загадкой.       — Мне тут нравится.       — Никому не нравится в мед отсеке, — хмыкает МакКой. — Слишком яркий свет, запах медикаментов и белые больничные стены. Буквально любое помещение на этом корабле выглядит живее мед отсека.       Паша немного помолчал, после чего предложил:       — Хочешь, принесу тебе цветочек?       — Зачем мне цветочек? — опешил МакКой.       — Поставишь на стол, — снова пауза, и вот теперь можно было с уверенностью сказать, что он издевался. — Чтоб живее было.       Леонард тяжело вздохнул и потёр уставшие за день глаза.       — А цветочек ты у Сулу возьмёшь?       — Не волнуйся, он не будет плеваться кислотой.       — А будет плеваться щёлочью, да.       Чехов поджал губы.       — Не хочешь, как хочешь.       МакКой не хотел на него давить, но ему было интересно:       — Ты не ответил на вопрос. Почему ты сюда приходишь?       — Я ответил, — недовольно отозвался Паша, но потом будто что-то вспомнил и продолжил уже по-обычному доброжелательно. — Мне здесь нравится. Здесь спокойно и тихо. Когда там... становится слишком шумно.       Это МакКой уже заметил. При всей своей энергии у Паши явно была повышена чувствительность к раздражителям. Будь это что-то серьёзное, его бы просто не допустили к полёту, поэтому МакКой не сильно переживал, но факт гиперестезии отлично объяснял его любовь к аскетичному кабинету доктора. Странным оставалось только, почему он выбирал его компанию вместо собственной каюты? Разве присутствие другого человека не должно было его раздражать?       МакКой ещё раз вздыхает и поднимается на ноги:       — Сделать тебе чай?       — Да, пожалуйста.       То, что МакКой не раздражал Павла, было удивительным. Но ещё более удивительным было то, что Паша не раздражал МакКоя. Ну то есть он был абсолютно убеждён в том, что к Чехову нельзя испытывать негативных эмоций просто по факту, что первое впечатление о нём буквально у всех было наилучшее и что большая часть экипажа отзывалась о русском мальчике с теплотой в голосе, а у остальной были проблемы с психикой. Но то, что спустя время постоянного общения, он от него не устал и не начал беситься на одно его присутствие, стало открытием. Леонард хорошо себя знал и знал свои недостатки. И свой характер. И уже однажды чувствовал, как когда-то дорогой человек постепенно становится привычным, затем ненужным, а затем раздражающим и неприятным.       Павел всё ещё вызывал только положительные эмоции.       — Привет, ты уже заканчиваешь? — в дверном проёме появилась кудрявая голова. — Я принёс шоколадку.       МакКой бросил взгляд на монитор: его смена закончилась почти двадцать минут назад, Пашина скорее всего тоже, но если мостик отпускали сразу, как приходили сменщики, то самого себя МакКой не отпускал, пока не закончит дела. Взамен он сам же себе прощал опоздания на смены. Хорошо быть главой медицинской службы корабля. Или лучшим другом капитана, чёрт его разберёт.       — Привет. Сделай тогда ещё чай, пожалуйста.       Паша кивает, заходит и, положив шоколадку на стол, скрывается в недрах мед части, где есть небольшая кухонька для мед работников.       Леонард смотрит на таблицы исследований, проводимых разными членами экипажа в стенах мед отсека, и думает, как бы хорошо было бы, если бы они сразу отображались в одном документе, только на разных листах... Только доступ к этому документу должен быть лишь у него, а у учёных только к своему исследованию. Да, было бы удобней. Должна же быть такая функция? Нужно спросить у Паши.       Тот заходит с двумя кружками чая, когда МакКой, не глядя, одной рукой разворачивает шоколадку и отламывает от неё кусочек.       — Зачем? — достаточно возмущённо произносит Паша, чтобы МакКой поднял на него непонимающий взгляд.       — Что?       — Зачем развернул? — Паша ставит кружки на стол и берёт в руки шоколадку. — Шоколадки едят не так. Их сначала ломают, а потом открывают.       Чехов заворачивает плитку обратно и методично ломает её на квадратики, и только затем снова кладёт на стол. МакКой смотрит на это со скептическим смирением.       — Хорошо, ребёнок.       — Я не ребёнок, — хмурится Чехов.       — Тебе семнадцать.       — Уже восемнадцать.       Теперь хмурится Леонард.       — Да?       Павел ничего не отвечает, но смотрит взглядом, в котором явно читается: "да, представляете, доктор, люди становятся старше каждый год". Удивительно, что не отвечает.       — И давно?       — Около полугода, — он закатывает глаза.       — Что ж... с прошедшим. Я не знал.       — Конечно, ты не знал, я же не говорил.       — Почему, кстати?       Чехов смотрит чуть удивлённо и пожимает плечами, а потом тянется к чаю.       Ему уже восемнадцать. Это... наводит на определённые мысли.       — Паша, честно, день у меня был длинный, и я бы с удовольствием закончил его не чаем. Пойдёшь, если я приглашу тебя выпить?       Павел выглядит сомневающимся. Признаться, Леонард не помнил, чтобы видел его таким неуверенным. При всей своей очаровательной юности и искренности Павел обычно вёл себя максимально уверенно.       — Я не любитель, но можно...       — Пойдём.       МакКой начинает сомневаться сразу после того, как встаёт из-за стола. Возможно, даже раньше, сразу после произнесённых слов. Он не может сказать, что сподвигло его пригласить Павла к себе, но глупо отрицать, что существует принципиальная разница между посиделками в мед отсеке за чаем и приглашением в свою каюту. Но день правда был долгим.       Паша с не особо-то и скрываемым интересом вертит кудрявой головой, рассматривая каюту доктора, заставляя МакКой чувствовать себя ещё более неловко.       — Ты пьёшь виски?       Паша пожимает плечами:       — Можно и виски.       Он садится на предложенный стул, слишком аккуратно, так, что становится сразу понятно, что ему тоже неловко. Возможно, даже некомфортно.       Чёрт, чем Леонард вообще думал?       — Ты не любишь виски, да?       Паша улыбается:       — Скажем так, я люблю другой алкоголь. Но могу выпить и виски.       МакКой тяжело вздыхает.       — Ты ел хоть?       — Нет.       — Хорошо. В смысле, я тоже. Сиди тут, реплицирую нам пока что-нибудь.       — Может включим что-нибудь? — предлагает Паша. — Фильм какой-то.       Леонард подходит к столу и вводит пароль от личного компьютера.       — Включи.       — Что? — Паша тоже вздыхает. — Хотя бы жанр какой?       — Что-нибудь лёгкое.       — Комедию?       — Давай комедию.       МакКой отходит к репликатору, выбирая из стандартного набора перекусов что-то посытнее. Он как-то спросил у Спока, почему в личных репликаторах нет нормальной еды. Что тот ответил, он уже не помнит, помнит только, что Джим пошутил, что, если бы была, он бы вообще перестал появляться где-то помимо своей каюты и мед отсека.       Когда они устраиваются перед экраном, Леонард чувствует себя ещё более неловко. Он на первом свидании, кажется, чувствовал себя спокойней. Паша, невзначай оглядывающий каюту доктора, уверенности не придаёт. Ощущение, что зря он это затеял, не покидает.       — Ты включил субтитры? — удивляется доктор, когда они запускают фильм.       — Да... Мне с ними проще.       — Ты же хорошо разговариваешь.       — Скажи это бортовому компьютеру, — смеётся Павел.       — Это акцент, а так-то ты разговариваешь нормально.       — У меня хороший английский, когда дело касается работы, — пожимает плечами Чехов. — Всё, что касается корабля, мой специальности, в целом, физики или химии... с этим проблем нет. В бытовом общении обычно тоже, так как используются простые языковые конструкции. А вот когда разговор затрагивает узкие темы, никак не связанные с работой, я понимаю, что у меня просто не хватает словарного запаса. А, ну и ещё акценты. Иногда люди просто говорят непонятно.       — У меня южный акцент, а он так-то считается одним из самых непонятных, — хмыкает Леонард.       — Да.       — Что?       — Я согласен.       Паша улыбается, в его глазах пляшут озорные искорки.       Леонард закатывает глаза и разливает виски по стаканам. Они пьют. Доктор решает на всякий случай присматривать за мальчишкой.       — Паша, какого жанра, ты говоришь, фильм? — подозрительно тянет МакКой, глядя на расставание какой-то парочки на экране.       — Написано: мелодрама, комедия.       — Мелодрама?       — Не люблю обычные комедии.       — Почему?       — Они не смешные.       — Ладно.       —Он действительно бросил её и подарил собаку вместо себя?       — Ага.       — Хорошо же он оценил свой вклад в эти отношения.       — Он страхивает собак?       — Разводит вроде.       — На кухне! Пока она разговаривает со своей мамой!       Паша не может перестать смеяться, он наклоняется, и МакКой слишком уж фиксируется на чужих кудряшках. Они обязаны быть мягкими. Они... оказываются не такими, как Леонард себе представлял, гораздо жёстче, но не сухими, как солома, а приятными.       Паша снова садится ровно, вопросительно глядя на доктора, явно удивившись внезапному порыву. МакКой неловко убирает руку из чужих волос и спрашивает:       — Ты в порядке?       — Да, в полном, — и снова у него насмешка в глазах.       Фильм досмотрен, МакКой встаёт, чтобы убрать со стола немногочисленную посуду.       — Я помогу, — Паша тоже встаёт, делает шаг в сторону, и его ощутимо ведёт.       Леонарду приходится придержать его за локоть. Кажется, он всё-таки напоил мальчишку.       — Да ты пьян, малыш, — обращение вылетает случайно, и Леонард тут же готов себя проклясть, но, кажется, его оговорку не замечают.       — Не сильно, — упрямо машет головой Паша.       — Это смотря, что считать за "сильно". Иди лучше присядь.       Он подталкивает Чехова в сторону стула, но тот доходит до кровати, садится на неё, а потом откидывается на спину, наполовину ложась. Ну просто замечательно.       МакКой всё-таки убирает со стола. А ещё наливает в стакан воды и приносит Павлу.       — Выпей, полегче станет. Да и с утра будешь чувствовать себя лучше.       Паша садится и послушно принимает из его рук стакан. Леонард следит за тем, как движется его кадык при глотании. Что-то это уже совсем никуда не годится. Он покорно готов признать, что Паша красив. Вспомнив колледж и всё, что было до женитьбы, он так же готов признать, что Паша полностью в его вкусе. Но он не собирается с ним спать, они общаются уже какое-то время, и он абсолютно не может воспринимать Пашу как того, с кем можно провести ночь и забыть.       Единственное, что он понимает ясно, это то, что одного он его в таком состоянии из каюты не отпустит, пусть и идти недалеко. Надо проводить, а то мало ли. А провожать не хочется.       Леонард относит пустой стакан и садится рядом:       — Паша, как ты смотришь на то, чтобы переночевать тут?       Паша смотрит на него и пожимает плечами. Нет, так не пойдёт. Леонард вздыхает и пробует снова:       — Паша, мне очень лень сейчас идти до твоей каюты, поэтому если тебе будет комфортно, то ты мог бы остаться на ночь тут. Но если тебе такое не окей, то мы сейчас встанем, и я отведу тебя к себе.       — Да не, нормально всё, — Чехов улыбается, немного неловко, немного пьяно, и очень очаровательно. — Мне тоже лень идти до своей каюты.       Не сказать, что кровати на корабле очень большие, но при желании устроиться можно и вдвоём. Это кажется хорошей идеей после тяжёлого дня и некоторого количества алкоголя.       И отвратительной идеей, когда МакКой просыпается утром и видит размещавшиеся по подушке кудри. Теперь он знает, какие они на ощупь.       Он понимает, что Паша проснулся, когда тот приоткрывает на секунду глаза, натягивает на голову одеяло и снова замирает. Очаровательно. Через несколько секунд Паша вспоминает, что засыпал не у себя, и просыпается уже окончательно, стягивая одеяло с лица.       — Как ты? — спрашивает доктор.       — Нормально, — с заминкой отвечает Чехов.       Он садится на кровати, рассеянно скользя взглядом по каюте.       — Можно я у тебя умоюсь? — наконец выдаёт что-то более осмысленное.       — Конечно.       Павел ненадолго скрывается в ванной и сразу уходит. Наверно, для него это всё же немного слишком.       МакКой думает об произошедшем гораздо больше, чем если бы это был любой другой член экипажа, что, конечно, наводит на определённые мысли, но он правда не хочет усложнять себе и так чертовски запутанную жизнь на герметичной посудине посреди бескрайнего космоса. В конце концов, им ещё торчать в замкнутом пространстве и неизменном составе больше четырёх лет. Но чего он не ожидает, так это Джима, пришедшего вечером и задавшего прямой вопрос:       — Что у вас с Чеховым, Боунс?       — С Чеховым? — тупо переспрашивает МакКой, чувствуя себя как во вчерашней мелодраме.       Но Кирк на удивление серьёзен.       — Он ночевал у тебя.       — Иногда мне кажется, что ты следишь за каждым членом экипажа, — ворчит МакКой.       — Я капитан. Конечно, я слежу за каждым членом экипажа, — хмыкает Кирк.       Впрочем, уже по-доброму, и проходит к шкафчику, в котором, он знает, Леонард прячет выпивку. Достаёт что-то на свой вкус и стаканы.       МакКой старается не пить два дня подряд, но как тут откажешь.       — И всё же?       — Джим, что у меня может быть с Чеховым? — устало спрашивает Леонард.       — Вы спите? — предполагает Кирк.       — Он же ребёнок, Джим!       — Могу поставить половину Энтерпрайза на то, что Чехов слышал эту фразу буквально от каждого офицера, с которым имел дело.       МакКой усмехается:       — Думаю, так и есть, — он никогда об этом не думал, но теперь хочется расспросить на эту тему Павла. — Но что у нас может быть, серьёзно, Джим? Мы общаемся.       — Я тоже много с кем общаюсь, но на ночь обычно остаются те, с кем я не просто общаюсь.       — Прекращай, — морщится Леонард. — Мы выпили и желания идти до его каюты как-то не было.       Кирк задумчиво барабанит по столу.       — А тебе бы хотелось? Чехов красивый.       МакКой почти давится:       — Слушай, я не понимаю, ты пытаешься отговорить меня спать с ним или свести?       — Не знаю, Боунс, — смеётся Джим. — Я волнуюсь. За тебя, как за своего друга, а за Чехова, как за младшего члена команды. Тебе бы пошли на пользу отношения, но кандидатура Чехова... не знаю даже.       — Не надо, Джим. Паше надо найти кого-то своего возраста, влюбиться, возможно, разочароваться... а не вот это вот всё.       — "Паша", значит?       — Убери это выражение со своего лица.       — Какое?       — Будто ты всё про всех знаешь.       Ещё одним неожиданным последствием стало то, что сам Павел больше не заходил. МакКой выждал пару дней и, проверив расписание, пошёл к нему сам. Дверь открыл Сулу, и Леонард некстати вспомнил, что младшие офицеры жили по двое или даже по трое.       — Доктор.       — Здравствуй, Сулу. Можно Чехова?       Вместо ответа Сулу опёрся о косяк и вопросительно посмотрел вглубь каюты.       — Леонард? — в проёме появился Павел. — Что-то случилось?       Он снова в гражданском.       — Нет. Просто зашёл поговорить.       — Пойдём.       Чехов выходит, и Сулу закрывает за ним дверь.       — В комнату отдыха? — предлагает Паша.       — Там сейчас людей много, — морщится МакКой. — Можно ко мне... Или на обзорную. Там поменьше?       — Там почти всегда никого нет, — хмыкает Чехов и сворачивает к лифтам.       На обзорной палубе действительно практически никого нет, только какая-то парочка в углу, МакКой ведёт Пашу на другой край. Они подходят к огромному иллюминатору, и Леонард очень старается не сбиться с дыхания. Мрак снаружи всё такой же пугающий и безмерный. Зачем вообще приходить смотреть на вид, который никогда не меняется?       — Зачем ты согласился на эту миссию, если так ненавидишь космос? — как-то слишком чутко улавливает его состояние Паша.       — Я не ненавижу космос, — морщится Леонард. — Нельзя ненавидеть природное явление.       — Не уверен, что космос можно назвать природным явлением, но люди очень даже ненавидят природные явления. Тайфун или извержение вулкана... Люди определённо точно ненавидят наводнения. Да даже палящее солнце в середине дня.       Да, Леонард работал волонтёром на последнем курсе во время лесных пожаров, оказывая помощь пострадавшим, так что он прекрасно знает, какой сукой может быть природа. Но космос — это совершенно другое.       — Я не ненавижу космос. Я ненавижу то, каким маленьким и незначительным он заставляет меня себя чувствовать.       — О, ну это так, доктор.       — А ты мастер подбодрить, — хмыкает МакКой.       Паша пожимает плечами. Когда он смотрит в этот отвратительно чёрный иллюминатор во всю стену, у него такой взгляд, будто он действительно что-то там рассматривает.       Но там ничего нет.       Так, им в любом случае нужно было поговорить...       — Тебя наверняка и мысли о смерти доводят до паничек, — вклинивается в его мысли Паша, снова не давая заговорить на нужную тему. — Что-то о скоротечности и несущественности жизни.       — О, ну это так, — передразнивает юного энсина МакКой, без особо раздражения, впрочем.       — Как ты вообще стал врачом с такой склонностью к экзистенциальному ужасу?       — Я стал врачом, чтобы бороться с экзистенциальным ужасом, — делая акцент на второй части предложение отвечает Леонард.       Паша наконец переводит на него взгляд, выглядя действительно заинтересованным:       — И как, получается?       — До определённого момента получалось.       Чехов хмыкает. Он ничего больше не говорит, очевидно ожидая, когда Леонард скажет, зачем хотел его видеть, но тут уже доктору становится интересно.       — А у тебя никогда такого не случалось?       Паша замирает, кажется, серьёзно задумавшись.       — Ну, у меня первая паничка была вызвана чем-то похожим, — наконец признаётся он.       — Расскажешь?       Паша легко пожимает плечами:       — Я плохо помню, это было давно, мне было лет семь, может, восемь. И разумеется, я не знал, что такое паническая атака, то, что это была она, я понял много лет спустя. Нас с классом повели на экскурсию в музей икон, и там была икона с изображением ада, я честно не помню, что именно было на ней изображено, помню только красно-жёлтые цвета. И экскурсовод рассказывала, за какие грехи люди попадают в ад. И как-то это очень сильно меня впечатлило, я думал об этом по кругу, и о том, что попаду в ад, и о том, что буду страдать и так далее. И в какой-то момент мне стало трудно дышать. Мы ехали домой на машине, родители сидели спереди, а я сзади, и я просто смотрел в окно, и у меня перестало получаться дышать, и меня как будто затошнило. А спустя время, всё закончилось, и я снова мог дышать.       МакКой хмурится:       — Ты не сказал об этом родителям?       — Нет. Ну я не знал, что это. Только когда через несколько лет у меня снова случилась паническая атака, я подумал, что, наверно, это была она.       Какая прелесть. Не получалось дышать, он подождал, получилось. На этот корабль изначально берут только людей с отбитым отношения к своему здоровью?       — Ты же не верующий, да?       — Нет, сейчас нет. Но родители были, и я просто воспринимал, как правду всё, что они говорили, — Паша усмехается. — Сказали, землях круглая и крутится вокруг солнца, значит, так и есть. Сказали, что всех нас создал Бог, а после смерти нас ждёт рай или ад, ну, видимо, ждёт.       — Так и работает доверие детей к родителям, — вздыхает Леонард. — А больше такого не случалось? Когда ты, например, смотришь туда?       Он кивает в сторону иллюминатора.       — Не знаю, вроде нет. Меня пугает космос с той точки зрения, что он опасен и мы ничего не знаем об этой опасности, но, как мне кажется, это другой вид страха. К тому же мне, очевидно, нравится его испытывать.       МакКой старается сдержать ещё один тяжёлый вздох.       — Джим набрал команду себе под стать.       Чехов весело смеётся:       — Вы так думаете, доктор?       И почему это обращение звучит, как флирт? Они договорились обращаться по именам, но иногда Паша просто... зовёт его доктором. И это точно ощущается не так, будто он на приёме.       — Я в этом уверен, — закатывает глаза МакКой, хотя тепло растекается в груди, и хочется улыбнуться.       — Так о чём ты хотел поговорить, Леонард?       В изменившейся атмосфере поднимать этот вопрос уже не хочется.       — Ты меня избегаешь?       — Правда? — Чехов насмешливо щурится.       — Паша.       — Ладно, извини, — усмешка уходит, но выглядит он всё таким же расслабленным. — Мне нужно было подумать.       — О чём же? — не то, что бы у Леонарда не было догадок, но...       — Не скажу.       Теперь он уверен, что прав. Леонард улыбается, действительно улыбается, поддаётся этому тёплому чувству, позволяет ему растекаться по телу, аккумулироваться в области груди и выходить наружу настоящей улыбкой.       — Но между нами всё в порядке?       — Думаю, да.       — Хочешь... не знаю, зайти на чай?       — Как-нибудь потом, — легко отмахивается Паша. — У меня следующая смена через семь часов, а я ещё поспать хотел.       — Тогда почему ты ещё не в постели? — притворно хмурится МакКой.       — Потому что кое-кто меня из неё вытащил.       — Да, так можно сделать. У тебя будет один файл со всеми исследованиями, а внизу переключение по листам.       Чехов сидит в его кабинете, его кресле, за его компьютером и настраивает ему эту чёртову программу. Леонард чувствует себя неадекватно счастливым по этому поводу.       — Можешь сделать?       — Не, тут нужен уровень доступа капитана или старпома, — Паша легко машет головой, отчего мягкие кудряшки чуть подпрыгивают.       — Я напишу Джиму, — МакКой делает над собой усилие, чтобы не запустить в них пальцы. И то, что он уже это делал и помнит, какие они на ощупь, не помогает.       — Напиши, — улыбается Павел как-то слишком лукаво.       — Что такое?       — Ты знаешь, что называть капитана по имени во время рабочей смены — это нарушение устава?       — У тебя сейчас не рабочая смена.       — Но у тебя-то да.       — А знаешь, что ещё является нарушением? — МакКой показательно оглядывает Чехова в его кресле. — Лазить в бортовом компьютере старшего по званию.       — Ты сам меня попросил.       — А ты согласился.       — Ладно, — ничуть не расстроившись, признаёт поражение Чехов. — Уже ухожу.       Он встаёт, освобождая доктору место за его столом. МакКой садится, а потом делает то, что меньше всего от себя ожидает: притягивает Пашу за талию и усаживает к себе на колени.       Павел замирает, кажется, удивившись.       — Прости, — идёт на попятную Леонард.       — Да нет, всё нормально, — Чехов встряхивает головой и ёрзает, устраиваясь поудобнее. — Я просто не ожидал, тут же точно есть камеры. И открыть дверь может любой.       — Да, в этом смысл мед отсека, каждый может обратиться за помощью.       — Точно. Тогда я лучше пойду. Увидимся.       Паша встаёт, и Леонарду остаётся только наблюдать, как он уходит. Не он это начал, но какая теперь разница, если он буквально затащил мальчишку себе на колени? И тот не выглядел недовольным.       — Ты пойдёшь на рождественскую вечеринку? — спрашивает МакКой через неделю (следующий раз, когда у них состыковываются графики).       — Вообще, не планировал, — Паша сидит на кушетке и баюкает в руках чашку горячего зелёного чая.       У них на мостике был очередной переполох, работали сирены, и альфа-смене пришлось задержаться на несколько часов. А теперь Чехов, сонный и тихий, зашёл к нему на пару минут прежде, чем уйти отсыпаться.       — Почему? Джим специально хочет по максимуму разгрузить смены, чтобы больше людей получили увольнительные. Чтобы все могли отдохнуть, пусть даже в этом Богом забытом клочке вселенной.       — Я и отдохну. Но вечеринка... Я не люблю, когда шумно, не люблю, когда вокруг много людей, и из всего штата близко общаюсь только с тобой и с Сулу.       Леонард вспоминает свои восемнадцать лет: первый курс медицинского колледжа, бесконечная зубрёжка и те самые бешеные вечеринки после сданных зачётов. Он никогда не был оторвой, как тот же самый Кирк, но ему было, что вспомнить. Хотя, возможно, если бы он проводил юность в окружении людей сильно старше, это бы на что-то повлияло.       — А Сулу идёт?       — Да, но только потому, что хочет напиться, — Павел отпивает чай и хмурится. — Только я тебе этого не говорил.       — Конечно, — улыбается МакКой. — Алкоголь на флоте всё ещё запрещён.       Но есть вещи, которые невозможно проконтролировать вдалеке от земли.       Леонард встаёт, чтобы подойти к Паше вплотную, и зарывается пальцами в его кудри, на этот раз решая обойтись без моральный метаний. Он кладёт руку на чужой затылок и мягко массирует, наблюдая, как Павел прикрывает глаза и слегка запрокидывает голову навстречу прикосновению.       — Что-то ты сегодня совсем уставший.       — Ты же знаешь, что сегодня на мостике творилось, — не открывая глаз, бурчит Паша.       — Знаю. А на счёт вечеринки... Эй, ты меня вообще слушаешь? — МакКой несильно тянет его за волосы, заставляя запрокинуть голову дальше, и, чёрт, вид покорно открывающего шею Чехова не должен отзываться в нём так.       — Слушаю, — тот лениво приоткрывает глаза, смотря из-под ресниц.       — На счёт вечеринки, не то чтобы я хочу заставлять тебя идти туда, когда ты не хочешь...       — У тебя бы и не получилось, — хмыкает Паша.       — Тем более. Но я думаю, тебе не помешало бы развеяться. А если будешь чувствовать себя некомфортно, уйдём.       — Вместе?       — Да.       — Я подумаю.       — Подумай, — усмехается доктор. — А теперь марш в кровать.       Когда Паша идёт переодевать кофту в третий раз (сначала он надел рубашку, потом решил, что она слишком нарядная и переоделся в толстовку, которую счёл, наоборот, слишком повседневной и сменил на серый свитшот), ему приходится признать, что он нервничает. Конечно, он ожидал чего-то такого — он не любит большие компании и шумные сборища и всё такое. Но это не то. Обычно он чувствует скорее раздражение по этому поводу и никакого волнения. Да и не ходит он обычно на такие мероприятия. Но тут его позвал МакКой, и... ну, доктор ему нравится.       Паша отлично себя знает. Он знает и понимает, что не умеет сидеть на месте, что его угнетает сама мысль оставаться где-то надолго, что он постоянно убегает. С тех пор, как в четырнадцать лет сбежал из дома в академию Звёздного флота он только и делает, что убегает.       Особенно ясно он осознал это, когда перед пятилетней миссией всему составу дали месячную увольнительную и все разъехались по домам, а он стоял на станции и думал, что, в принципе, готов улететь куда угодно кроме дома.       Он тогда написал брату, спросил, что можно сделать, и уже через сутки умотал на круизном лайнере официантом. Бесценный опыт получился. Ему до сих пор интересно, насколько по-другому на него посмотрела бы команда, если бы они узнали хоть что-то из этого месяца? Вот Сулу он рассказал пару историй, тот посмеялся и наконец бросил эту дурную привычку его опекать.       В общем, Паша знал свои недостатки, и это заставляло его думать, что он не очень-то подходит для стабильных отношений. Он либо сбежит, либо изменит, либо вытворит что-нибудь, чтобы отпугнуть партнёра.       А потом он встретил Леонарда МакКоя и впервые почувствовал покой. Должно быть, именно такие чувства испытывают люди, возвращаясь в дом, в котором их ждут. И с тех пор Паша жаждал этого ощущения, а ещё общения, совместного времяпрепровождения и, ну, самого доктора. Он так же видел, что как минимум физическое желание взаимно. Леонарда смущал его возраст, но это было даже плюсом. Выбирая между человеком, для которого это ничего не значит, и человеком, для которого важно не навредить, Паша всегда выберет второго. Ему не нужна опека, но рядом с Леонардом он чувствует себя в безопасности, и это стоит всего.       В общем, причина его состояния понятна, но это никак не помогает.       — Не смотри на меня так, — кидает он Сулу, который всё это время наблюдал за его метаниями.       — Я просто радуюсь, что у тебя наконец-то будет секс, — ехидно отвечает Хикару.       — Вот вообще не факт.       — Конечно, будет, иначе я не пущу тебя в каюту.       — Пустишь, — Паша усмехнулся. — Я приду и буду плакаться под дверью, тебе станет меня жалко, и ты пустишь.       Сулу окидывает его оценивающим взглядом:       — Я планирую напиться и запереться в каюте, после чего позвонить своему мужу и заняться с ним сексом по видеосвязи. Так что у тебя нет никакого иного варианта, кроме как ночевать у доктора.       Паша кривится и подходит к своей кровати, падая на неё спиной. Почему это так сложно? Он знает, что он красивый. Он знает, что многие даже на этом корабле его хотят. Он знает, если уж на то пошло, что доктор его хочет. Но это не делает ситуацию хоть сколько-нибудь проще.       — Ну ты чего? — Сулу садится рядом, наконец отбрасывая насмешливый тон. — Я же тебе говорил, что у вас всё взаимно. Это прям видно. Так что давай успокаивайся и пойдём.       Паша тяжело вздыхает, но всё-таки встаёт.       Как член альфа-смены, он знает об организации этой вечеринки чуть больше остальных, и это, надо признать, впечатляет. Этому учат в академии? Или это навык, который получает капитан, занимая свой пост на корабле дальнего следования? Как подстроить график стыковок для пополнения запасов так, чтобы на Рождество оказаться на базе с самым либеральным командованием, как выстроить смены так, чтобы практически весь экипаж получил увольнительные, как, в конце концов, договориться со служащим базы и устроить самую настоящую вечеринку. Паша всегда считал Джеймса Кирка выдающимся капитаном, и не только за его заслуги на миссиях.       Он успевает взять и наполовину опустошить первый бокал, когда замечает доктора. Тот стоит в компании капитана и пары людей, скорее всего с базы, потому что Паша не помнит даже их лиц, и он тоже его видит. Паше нравится эта игра, в которую они играли вначале, — просто смотреть. Это весело, и он точно знает, что выиграет.       Доктор что-то говорит своим спутникам и направляет к нему.       — Привет, — он ещё не улыбается, но его голос поразительно мягок. — Здравствуй, Сулу.       Хикару лишь салютует ему стаканом с виски и отходит к импровизированному бару. Что ж, у него есть план, и он его придерживается.       — Привет. Я пришёл.       — Я вижу. И как тебе?       Паша задумчиво обводит взглядом просторное помещение, украшенное почему-то бумажными гирляндами. Как на школьное дискотеке, вот правда. Он невольно усмехается.       — Что такое?       — Я вдруг понял, что мне это всё напоминает. Школьную дискотеку.       МакКой тоже усмехается.       — Есть немного, — он берёт Пашу под руку и ведёт к одному из столиков в углу. — А ты ходил на школьные дискотеки?       — Не в том возрасте, когда на них проносят алкоголь. Два раза, когда был маленьким, а потом у нас в школе их запретили.       — Запретили?       Они садятся за дальний столик, и Паша чувствует, что такое ему, пожалуй, нравится. Алкоголь, музыка, веселящиеся люди, но на расстоянии, и свой человек рядом.       — Да. У нас они и так не проводились многие годы, а потом администрация решила, что надо бы устроить. Устроили, и во время этой дискотеки какая-то девочка отравилась алкоголем... или просто слишком много выпила, не знаю. В общем, её нашёл наш учитель географии, когда вышел покурить, она лежала без сознания в снегу.       — Пиздец, — неожиданно смеётся МакКой.       — Ага. Так они потом на следующий год запретили устраивать дискотеку, а через год решили попробовать ещё раз. И во время неё директриса застукала человек пятнадцать в гардеробе с водкой. После этого у нас в школе дискотеки не устраивали.       — Паша, что у тебя была за школа? — через смех спрашивает Леонард.       — Вообще, хорошая, — Чехов улыбается, и какой же он красивый. — Но у нас постоянно что-то случалось. Ну, в старших классах, я до этого не доучился, я же экстерном закончил, но Женя много рассказывал.       — Твой брат? — уточняет МакКой и залпом допивает свой виски.       Он уже слышал, как Паша рассказывал о брате, и довольно часто.       — Да.       — У нас тоже проводились дискотеки, — МакКой задумчиво оглядывает зал. — И да, это было похоже.       — А я о чём говорю! Что это вообще за помещение?       — Конференц-зал. Эти столы обычно стоят по кругу, и тут проводятся совещания. А для праздника их расставили по периметру.       Паша снова осматривается: стандартное просторное помещение с расставленными по периферии столами, импровизированный бар, состоящий из ещё парочки столов, украшения в разных стилях, как если бы каждый принёс что-то своё, приглушённый свет, музыка, много людей, встречающих Рождество вдали от своих близких.       — Ладно, это даже мило.       — Мило?       — Да, — Паша допивает свой напиток, и переводит взгляд на доктора.       Он просто смотрит, с улыбкой, и это заставляет Леонарда забывать о всех разумный доводах, которые он себе приводил, о том, что он не должен вмешиваться в жизнь юного талантливого навигатора, что свою потрёпанную нервную систему надо держать от него подальше, и те чувства, что он испытывает, не могут быть взаимными, и Чехов ощущает рядом с ним только комфорт, но никак не влечение. Паша просто смотрит. С улыбкой.       — Давай принесу нам ещё выпить. Ты так и не рассказал мне в тот раз, какой алкоголь пьёшь?       — Пью любой, — повторяет Павел то, что уже говорил. — А люблю всё, что послаще. Сейчас это было сладкое шампанское.       — Игристое вино тогда уж, — с усмешкой поправляет МакКой. — И тебе разве не говорили, что сладкий алкоголь самый коварный?       — Говорили, — кивает Паша. — Но у меня сложилось впечатление, что так говорят про любой алкоголь, который не нравится говорящему.       — Возможно. Ладно, жди здесь, сейчас принесу.       Он уходит, и Паша борется с совсем уж глупой улыбкой. Ему нравится то, что сейчас происходит, ему нравится этот нелепый зал, это организованное благодаря их капитану и начальнику базы Рождество, ему нравится доктор. Очень-очень нравится, так, как никто никогда не нравился, потому что он привык эмоционально ограждать себя от людей, а тут всё произошло само: они разговаривали, пили чай, ели шоколадки, и Паша сам не заметил, как влюбился, пока не стало поздно делать вид, что ничего не происходит.       — Держи, — Леонард возвращается с бокалом шампанского для Паши и стаканом виски для себя.       — Спасибо.       — Я должен тебе кое-что сказать, — начинает МакКой, спустя время. — Точнее предупредить.       — Звучит так себе, но давай.       — Мне нужно будет отойти ненадолго, поздравить дочь с Рождеством. Не хотел звонить сильно заранее, так теряется смысл.       — Эм, ладно, — интонация получается полувопросительная.       — Это нормально?       — Конечно.       — Многих бы это смутило, — продолжает МакКой.       — Меня бы больше смутило, если бы ты игнорировал существование своего ребёнка.       Ну и... да, это становится концом. Леонард хочет его поцеловать. Мысль не новая, но впервые она настолько отчётлива, почти как побуждение к действию.       — Никто не игнорирует своих детей, — хмыкает он вместо этого.       — Не знаю, у моего отца отлично получается, — отмахивается Паша.       — Ладно, — невпопад отвечает МакКой, посмеиваясь. — Но как ты тогда можешь быть уверен, что у тебя нет "дэдди ишьюс"?       — О, я уверен, что у меня есть "дэдди ишьюс".       И чёрт, какие же у него выразительные глаза, МакКой в них буквально тонет.       — Ладно, — повторяет он. — Давай я тогда отойдут... куда-нибудь. А потом мы продолжим этот диалог.       — Если тут типовая планировка, то тут недалеко должны быть комнаты отдыха, — предлагает Паша. — Не думаю, что там кто-то сейчас будет.       — Это где?       — Обычно четверная или пятая дверь в коридоре. Пойдём поищем.       Их пальцы сталкиваются, и МакКой чувствует себя в каком-то подростковом мюзикле с очками-сердечками и всполохами искр. Ну и глупость же.       Они выходят в коридор, Чехов подходит к четвёртой по счёту двери и на пробу пытается её открыть. Та послушно отъезжает, и...Павел замирает на месте, когда натыкается взглядом на их капитана, прижимающего к дальней стене их старпома, очень недвусмысленно и очень страстно. Пальцы в вечно зализанных волосах, и Паша очень не хочет это видеть, но он определённо видит задранную к верху кофту Кирка. И руки Спока на его спине...       Паша открывает рот, ещё не понимая, что собирается сделать, но его губы накрывает чужая ладонь. Вторую руку МакКой кладёт ему на талию и аккуратно оттаскивает назад. Дверь автоматически закрывается.       Паша быстро разворачивается, и они оказываются вплотную друг к другу, а рука МакКоя всё ещё лежит на его талии, но это Чехова пока мало волнует.       — Они... вместе? Типа как пара? Они же...       Леонард снова мягко, но действенно закрывает ему рот ладонью.       — Паша, давай не здесь. Пойдём ко мне?       Паша кивает, и Леонард наконец его отпускает.       — И всё же: да или нет?       — Да.       — Nihera sebe.       МакКой, даже не зная точно, что значили последние слова, тяжело вздыхает, будто та парочка за дверью — причина всех его страданий.       — Пойдём, пожалуйста.       Они возвращаются в конференц-зал, чтобы из него пройти в стыковочные коридор и перейти на Энтерпрайз. Когда МакКой открывает дверь в свою каюту, Паша без стеснения проходит внутрь и падает спиной на чужую кровать.       — Я не знаю, отчего я больше в шоке: от того, что капитан и старпом встречается, или от того, что кто-то смог заставить Спока... делать... что-то такое в общественном помещении.       Леонард ворчит, глядя на это, но ворчит с едва сдерживаемой улыбкой:       — Конечно, чувствуй себя как дома, — он садится на кровать рядом, и кладёт руку Паше на колено, потому что хотел это сделать ещё на вечеринке.       — Я уехал из дома, когда мне было четырнадцать, — легко отшучивается Чехов. — Я в идеале постиг мастерство везде чувствовать себя как дома.       МакКой лишь хмыкает на это.       — И всё же: капитан и старпом, — возвращается к теме Паша. Он сам не знает, почему его это так взбудоражило, но он всё не может успокоиться. — Они правда вместе?       — Да.       — И как давно?       — Где-то с начала этой миссии.       — Это же почти год! — Паша резко садится. — И ты мне ничего не говорил!       — Ну ты не спрашивал, — Леонард пожимает плечами, хотя видно, как его забавляет весь диалог.       — Ладно, — Паша снова откидывается на кровать и прикрывает глаза, лежит так, а потом резко стонет и закрывает лицо руками. — Нет, не ладно! Как мне теперь не вспоминать эту картину каждый раз, когда они будут устраивать свои перепалки на мостике? Это же буквально флирт, получается. Стрёмный и непонятный, но флирт!       Вот теперь МакКой не выдерживает и всё же смеётся. При этом он ведёт рукой выше от колена, нежно поглаживая.       — Лучше бы порадовался за них. Мне в своё время Джим весь мозг вытрахал своими метаниями.       — Я рад за них. Я очень рад! Слушай, — Чехов опускает одну руку, касается доктора и переплетает их пальцы так легко и естественно, — а как думаешь, они нас видели?       — Думаю, нет, но Спок должен был слышать.       — Оу. И что теперь?       — Не знаю, — МакКой пожимает плечами. — Либо он поговорит с Джимом, и тот поговорит со мной, либо сам Спок поговорит со мной, либо он поговорит с тобой.       Паша на секунду задумался, а потом тоже пожал плечами:       — Что ж, это будет крайне неловкий разговор, — однако он уже не звучал хоть в какой-то степени обеспокоенным.       — Да, будет, — так же легко соглашается Леонард.       Он гладит чужие пальцы, нежно проводит по тыльной стороне ладони и чуть сжимает прежде, чем выдохнуть:       — Пойду всё-таки позвоню.       — Иди. Мне надеть наушники? — предлагает Паша, уже доставая падд.       — А смысл? Ты всё равно когда утыкаешься в свой падд, ничего не видишь и не слышишь.       — Не правда, — тянет Чехов, в прочем, не очень уверено.       — Её зовут Джоанна, — говорит он после.       — Что? — переспрашивает Леонард.       — Её зовут Джоанна, — повторяет Павел. — Видишь, я что-то слышу.       — Да, конечно, — посмеивается МакКой.       Он подходит к кровати, на которой Паша удобно устроился, подложив подушку под спину и действительно уткнувшись в падд. Насколько МакКой успел его узнать, там с равной вероятностью могла быть и статья по новейшим исследованиями в области космофизики, и лента с тупыми мемами на русском. Переключался он между этим, кстати, с поразительной скоростью.       — Выключай, — Леонард кладёт свою руку поверх чужой.       — М, секунду, — бормочет Паша, допечатывая. Секунда, ну, может, тридцать, и он блокирует и тут же складывает падд и поднимает взгляд на доктора. — Да?       Леонард смотрит на него, такого красивого и домашнего, и говорит правду:       — Хочу тебя поцеловать.       — Так чего ты ждёшь?       И Леонард больше не ждёт, он наклоняется, кладёт ладонь ему на подбородок, мягко поглаживая пальцами, и соединяет наконец их губы. Паша отвечает сразу же, не раздумывая, он подаётся вперёд, хотя его руки всё ещё лежат по бокам. А вот Леонард не сдерживается, запускает вторую руку в его волосы, уже не просто перебирая их, а оттягивая назад. И Паша абсолютно покорно поддаётся.       — Ты точно этого хочешь? — на всякий случай уточняет МакКой между вдохами.       — Да прекрати ты болтать, — практически перебивает его Паша, он всё же тянется руками к чужим плечам, шее, притягивает обратно к себе.       — Я просто не хочу тебе навредить.       — Ты не навредишь, — Паша шепчет заполошно, в самые губы, прерываясь на поцелуи. — Ты никогда не навредишь. Я, блять, съебался из дома в четырнадцать. Я прекрасно вижу людей, которые хотят меня трахнуть, потому что я несовершеннолетний, или потому что у меня смазливая внешность, или потому что они имеют надо мной власть. А с тобой я в безопасности, и это чертовски подкупает. И я тебя хочу.       Кажется, это то подтверждение, которое ему нужно. Леонард снова целует, он давно этого хотел, и теперь наслаждается тем, как чудесно ощущаются сухие и тонкие губы, влажный рот и язык. Оторвавшись от раскрасневшегося рта, он опять тянет Пашу за волосы (серьёзно, одно слово против, и он прекратит, но пока его не прерывают, он будет продолжать), открывая обзору шею, ведёт губами по линии челюсти, шее, забирается руками под свитшот, задирает его и целует, целует, и...       — Неожиданно.       — Что? — Паша потеряно приподнимается на локтях, видит, куда смотрит Леонард, и понимает. — А, да. У меня есть тату.       МакКой смотрит на аккуратное тату кита на рёбрах, проводит по нему пальцами. Потом тянет свитшот вверх, помогая Паше его снять.       — Хотя я не удивлён.       — Не удивлён? — переспрашивает Чехов, откликнувшись назад. — Ты только что сказал, что это неожиданно.       — Я подумал получше. Есть причина, почему кит?       — Не особо. Раньше была популярна история про то, что кит — это мечта. Не слышал?       — Нет.       — Ну и ладно. Но это была популярная идея, которая сейчас кажется мне излишне трагичной. Как грустить о неизбежном. А моей подруге надо было на ком-то практиковаться бить татушки.       — Дай угадаю, — хмыкает МакКой. — Ни ей, ни тебе не было восемнадцати.       — Нам было по пятнадцать, — довольно улыбается Паша. — И это было весело.       Леонард смотрит на эту улыбку, а потом вклинивает своё колено между его ног и ощутимо проводит по паху. Паша судорожно вдыхает, и... о, у него расширились зрачки. Как забавно. Леонард повторяет действие, притягивая его ближе и утягивая в поцелуй. Паша под ним отзывчивый и податливый.       Наконец они остаются без одежды, кажа к коже, губы к губам. МакКой тянется за смазкой.       — И даже не спросишь, девственник ли я? — то ли с издёвкой, то ли с удивлением спрашивает Паша, глядя прямо на доктора.       — Я знаю, что нет.       — О как?       Леонард усмехается, устраиваясь поудобней между его ног и разводя чужие колени пошире. Он поднимает взгляд, устанавливая зрительный контакт, пока смоченными смазкой пальцами мягко массирует вход.       — Ты это обожаешь, — он всё так же смотрит.       — Что именно? — уточняет Чехов.       — Когда люди делают неправильные выводы о тебе.       — Ну, это забавно.       Паша всё же не выдерживает, когда чувствует пальцы внутри себя: он закрывает глаза, прерывая зрительный контакт. Он пытается вздохнуть, и сам же слышит, насколько этот звук похож на всхлип.       — Blyat', ты моя карма.       Леонард смеётся, но это совсем не обижает. Он нависает над Пашей, снова касаясь его губ своими, и Паша ныряет в поцелуй практически с облегчением.       К чёрту сложные эмоции, сейчас же ему хорошо. А когда пальцы заменяются членом, становится совсем замечательно.       Кожа к коже, губы к губам. Он загнанно дышит раскалённым воздухом, лишь фоном осознавая, что Леонард снова тянет его за волосы. Ну и пускай, это... блять.       Оргазм накрывает мощной волной, и Паша закрывает глаза, инстинктивно чуть сводя колени.       Ему требуется время, чтобы опять начать думать, и первое, что он чувствует, это пальцы, убаюкивающе перебирающие его кудри. И тепло тела рядом с собой. Кажется, они лежат вплотную друг к другу.       — Ты как? — спрашивает МакКой.       — Потрясающе, — честно отвечает Павел, наконец приоткрывая глаза и сталкиваясь с непривычно мягким взглядом напротив. — Спать хочу.       — Тогда спи.       — А принесёшь водички, пожалуйста?       — Да, сейчас.       Леонард нехотя встаёт, чтобы сходить за водой. Первый стакан выпивает сам и, пока наливается второй, смотрит на Пашу в его кровати, уже забравшегося под одеяло, и думает, что не хочет его отпускать. Ни из своей кровати, ни из своей жизни.       Он приносит ему воду, а после устраивает в своих объятиях так, чтобы лежать вплотную. Паша утыкается ему в шею и так и засыпает.       Утро начинается лениво. Они медленно просыпаются, долго балансируя где-то между сном и бодрствованием, пока наконец Паша не тянется за паддом, чтобы просмотреть время.       — Сколько там? — спрашивает МакКой, и Павел подвисает на пару мгновений от того, какой у него хриплый голос после сна.       — Меньше, чем я думал. Десять утра.       — Привычка жить по распорядку, — замечает Леонард       — Скорее по его отсутствию, — фыркает Паша.       Он чувствует, как чужая рука покоиться на его талии, они всё ещё абсолютно голые под одеялом, и всё это заставляет его чувствовать себя таким счастливым и спокойным одновременно.       Он падает обратно на кровать лицом в подушку и бормочет:       — Не хочу никуда сегодня идти.       — Не иди. У тебя же тоже смена только завтра? — рука нежно гладит его по пояснице.       — Угу. Утренняя.       — Тогда можем сейчас привести себя в порядок, сходить на кухню за едой и весь день провести в постели. Ты говорил, что тебе не нравятся комедии, потому что они не смешные. Хочешь, покажу тебе смешные?       Паша чуть поворачивает голову, чтобы встретиться с ним взглядом:       — Хочу, — немного думает и добавляет. — И в душ хочу.       — Так иди.       — Мне лень.       Леонард смеётся и слегка пинает его:       — Иди. Был бы нормальный душ, я бы сходил с тобой.       — Ммм... или ванна.       — Да, в ванной я бы с тобой тоже полежал.       Паша ещё немного думает и говорит:       — Кстати, может скоро получится. У нас где-то через месяц по плану дозагрузка на планете класса М. Можно будет взять увольнительную и спуститься. Сулу что-то говорил про то, что там буквально в получасе езды от базы курорт и он планирует туда съездить.       — Звучит, как мечта, — замечает МакКой, а потом совсем другим тоном спрашивает. — Это будет последняя дозагрузка?       — Да. А дальше только глубокий космос. Это будет весело.       — Ты знаешь, что я так не считаю.       — А ты знаешь, что я так считаю, — смеётся Паша, в его взгляде появляется какая-то странная мягкость, практически перекрывающая блеск предвкушения.       У них и так был перерыв, пока они делали дозагрузки, выполняли мелкие поручения, не выходя далеко за пределы Федерации, и праздновали Рождество. Но Энтерпрайз создан не для этого, и команда собрана не из тех, кто любит ходить кругами по изведанной территории. Скоро они получат свои последние спокойные увольнительные, съездят на этот курорт и отправятся исследовать дальний космос, отправятся делать то, чем горят большинство членов экипажа.       МакКой всё ещё не уверен, что он делает на борту такого корабля, но думает, что, если рядом будет Паша, это не будет так ужасно, как он обычно себе представляет.       Он притягивает Чехова к себе, но тот уклоняется:       — Не надо меня целовать, мы зубы не чистили!       — Так иди.       Леонард снова пинает его, на этот раз чуть сильнее. Паша закатывает глаза, но всё же встаёт.       Потом они медленно собираются, Павел заходит к себе, чтобы переодеться, завтракают в столовой и ещё берут немного еды с собой. И проводят весь день в постели в каюте доктора, смотря старые комедии и целуясь.       — Рядом с тобой мне спокойно, — шепчет Паша вечером, уже засыпая.       — Рядом с тобой я снова хочу жить, — неожиданно признаётся Леонард.