Воскрешение

Гордая осанка, надменный, высокомерный вид – казалось, что у его ног лежит весь мир, а он взирает на него свысока. Когда по стеклу стали барабанить первые капли дождя, герцог зажёг свечу и поставил на низкий деревянный столик, покрытый узорной салфеткой. Вдали были слышны громкие раскаты грома, молния сверкала так, что освещала все тёмные углы помещения. Воздух был спёртым. Облака цвета сажи чередовались с чёрными, закрывая горизонт. От влажности чесалась кожа. Мужчина в задумчивости ходил по гостиной. Одна из скульптур привела его в восхищение: обнажённая женщина в откровенной позе… Осмотрев и остальные, его взгляд остановился на картине в золотой раме. Любопытство заставило подойти поближе. Это был портрет молодой девушки. Работа профессионального художника: контрасты цвета и тени – всё это свидетельствовало о руке большого мастера. – Милорд, сэр, разрешите доложить? – голос был низкий, тихий. Мужчина вздрогнул от неожиданности, уж глубоко он ушёл в свои мысли. Вернувшись в реальность, ответил: – Говори. – Мы проверили всю башню: никаких признаков жизни не обнаружено. – Это очень хорошо. Тогда привал устроим здесь. Передай своим, чтоб готовились. Но не расслабляйтесь, чтоб все были начеку. Не известно, кому могла принадлежать эта башня. – Так точно Милорд, сэр! – рыцарь удалился обратно, позволив герцогу вернуться в свои мысли. Боже, девушка на портрете и вправду прекрасна – свет свечи упал на кудряшки, уложенные вокруг лица, и они превратились в чистое золото. Она смотрела с портрета яркими, блестящими глазами, немного приоткрыв рот, словно завлекая песней сирен, и предлагает всего лишь разок прильнуть к губам. А кожа была не безупречно бледной, что считалось крайне модным среди светских дам, а чуть смугловатой, медового оттенка, словно она какое-то время провела на солнце без шляпы и зонтика. Скульптуры обнажённых нимф, декорировавшие окантовку помещения, были выполнены так красиво и реалистично, что казалось, это не просто скульптуры. Они были столь возбуждающими, словно специально околдовывали путников, заставляя сбиться с намеченного пути и потянуться руками к ним. Они были одновременно чисты как девы, не знавшие греха, и развратны как шлюхи, чей сладкий яд ввергает сердца мужчин в преисподнюю. Герцог не в силах отвести взгляд от не моргающих глаз девушки с портрета и со скульптур, расположенных вокруг. Его потрясло сильное желание. Эмоции, вспыхнувшие между ним и этой незнакомкой, были чем-то бесконечно более глубоким, чем обычный бессмысленный флирт, с которым он сталкивался в прошлом, когда только познакомился со своей женой. Они были… земными. Изначальными. Невероятными, возбуждающими и совершенно развратными. Он любил свою жену. Не было в мире ничего лучше сладких слов, слетавших с её очаровательных вишнёвых губ, и поцелуев перед сном, которые она ему дарила. Жена для него целый мир… Однако, как и любому мужчине, герцогу, помимо приятного общения за чашкой чая и поцелуев перед сном, хочется видеть приятную картинку, и не только видеть, а и трогать, и проникать в столь очаровательные губы. Посмотрев ещё какое-то время на портрет, герцог решил, что в его поместье картина будет смотреться ничуть не хуже, чем здесь. Жена человек творческий, ей должна понравиться такая работа. Когда герцог вернётся со своей свитой из похода обратно в поместье, то можно презентовать жене портрет как подарок, добытый честным трудом. Картина скрасит интерьер поместья, жена будет хвастаться подругам, какой у неё замечательный муж, не забыл о ней в походе, а сам герцог, пока его благоверная с подругами будет сплетничать за чашечкой чая, успеет пару раз получить наслаждение, любуясь портретом. «Да, решено, нужно забрать картину домой!» – утвердил свои мысли герцог. – Адальстейн, подойди ко мне, – позвал герцог своего главного рыцаря. Чёткий спокойный голос, полный непоколебимой уверенности, разносится по помещению, режет тишину и теряется в складках тяжёлых штор. – Да Милорд, сэр, – раздался за спиной громовой голос подчинённого, как будто тот никуда и не отходил. – Мы забираем эту картину, хочу подарить её жене. И пробегитесь ещё раз по башне, может, найдёте ещё что-нибудь интересное. Если исходить из скопившейся вековой пыли, объявившиеся хозяева – если они вообще объявятся – пропажу нескольких вещей не заметят. – Я Вас понял Милорд, сэр, – откланялся рыцарь, направившись за подмогой для снятия картины. Герцог встал в углу гостиной, скрестив руки на груди, в ожидании, наблюдая, как на приказ подошло несколько рыцарей. Форма песчаная походная, мундиры слегка потрёпанные, оружие явно часто стреляющее, лица дебиловатые, что свидетельствует об участии в боевых действиях. Просто кто поумнее, те или в командовании, как Адальстейн, или в тылу, или в разведке, а эти типичное пушечное мясо. Попыхтев, они сумели сместить в довольно пыльной раме картину, высотой чуть больше взрослого человека. – Погодите-ка, что там за картиной? – встрепенулся герцог, тыча пальцем в стену. Адальстейн, перестав командовать, подошёл лично помочь отодвинуть картину и убедиться, что герцогу ничего не угрожает. Сместив ещё немного, рыцарь обратился к своим: – Ну-ка, поднесите свечу, – убрав несколько слоёв паутины, от света свечи блеснула металлическая дверь. – Эту дверь тоже проверяли? По вашим лицам видно, что нет, – слова герцога оглушили рыцарей, как кружка холодной воды в лицо. Поначалу они просто не могли вымолвить ни слова, но потом: – Сейчас всё сделаем, Милорд, сэр… – Адальстейна считал, что самый лучший способ, не оправдываться, а начать действовать: картина уже снялась со стены и, по его командованию, рыцари понесли портрет к карете, а сам командир полностью переключился на дверь. Из-за того, что ей очень долго никто не пользовался, помимо паутины и пыли, она успела зарасти ржавчиной, которая не позволяла открыть дверь. – Ну? Почему так долго? Адальстейн, ты совсем не беспокоишься о благополучии герцога? – голос был хриплым, будто спросонья, немного колючим и шершавым, как кора дерева, но даже спиной рыцарь чувствовал исходящую от руководителя силу. – Я пытаюсь, сэр, – пропыхтел рыцарь, делая ещё одну попытку, благодаря которой дверь открылась.

***

– Господин Бёдвар, мы к Вам с приказом от герцога Байрона! – громогласно проговорили два рыцаря, ввалившись в чужой дом. – И с чем же пожаловали? – пожилой маг в изрядно потёртой мантии, стоявший к рыцарям спиной, говорил неторопливо и уверенно. – Герцог Байрон велел доставить Вас к нему. – О, неужели старый друг вспомнил обо мне?.. Я уже и не думал, что когда-нибудь понадоблюсь ему… И что же он хочет? – Не велено говорить, – отчеканил один из рыцарей. – Секреты значит… В этом весь Байрон… Так уж и быть, везите меня в его поместье, – рыцари переглянулись и пообещали довести мага «с ветерком». На выходе из дома мага ждала двуколка, в которую он и залез. Бёдвар жил на окраине леса через реку от города. Рыцари посовещались и решили, что ехать через город будет быстрее. За рекой контуры города проступали из тумана раннего утра, словно строки, написанные невидимыми чернилами, – сначала только крыши, изогнутая терракотовая черепица которых уложена внахлёст, как перья птиц, затем появились ряды домов, выстроившиеся вдоль мощённых булыжником улиц. Улицы короткие и прямые, нет заборов – не спрятаться, не затаиться. Нет даже плохонького частокола – заходи кто хочешь. Мага молча везли через весь город к окраине. Город проснулся и зашумел, по площади стали бродить празднично одетые пары, где-то посреди площади устраивалось представление уличных актёров, владельцы чайных, закусочных и рестораций зычно зазывали клиентов, дети кругом носились с воздушными змеями. За городской стеной имелись пастбища и паслись лошади, а дальше рыцари направили двуколку в лес. Глаза обхватили раскинувшуюся перед ними бескрайнюю чащобу, замечая, переплетённые друг с другом тугими узлами ветви, словно решившими похвастаться своими умелыми узорами. Лес будто бы жил своей, неподвластной никаким чужим законам жизнью, неприветливо встречая путников, решивших побеспокоить его покой. Небо хмурилось, и его заполняли серые тучи, закрывая бледное светило. Дул прохладный ветер. – Стойте! Куда вы меня везёте? Поместье Байрона находиться в другой стороне! Мы хоть и давно не общались, но дорогу помню отчётливо. – Милорд сейчас не дома, – уточнил рыцарь. Маг, подняв глаза к небу, посчитал всех пролетающих мимо птиц – пять штук, и, успокоившись, сдержано произнёс: – Тогда позвольте узнать, куда мы направляемся? – напряжение было такое, что фраза прозвучала, как сухое покашливание в тишине библиотеки. – Милорд из похода ехал, погода начала портиться, стали искать место для привала, а там башня… – Башня?! – ужаснулся маг, мотая головой. – Да, такая мрачная, заброшенная… – рыцари дальше рассказывали про привал, и что удалось добыть, но маг уже не слушал их. Он опять потряс головой и уставился на свои туфли – чёрные, натёртые до блеска, с острым носом, весьма неудобные на вид. Ехали долго, уже успела наступить ночь. Ночное небо похоже на яркий покров из звёзд, рассыпанных в темноте, которое ослепляло глаза и устрашало душу. Наступила кромешная тьма, деревья, казалось, ополчились все и разом, уставляя на двуколку свои острые ветки и толстые сучья. В воздухе пахло хвоей, слегка шелестели листвой высокие дубы, где-то вдалеке трубил олень, в кустах и траве слышалось шуршание полевых мышей. Стал появляться туман, чем дальше двигалась двуколка, тем отчётливее становилось его присутствие в ночное время. Плотный, почти белый туман всё более и более сгущался, плавно растекался по округе, становясь совсем непроглядным. Он скрывал собой деревья, не давая чужому взору узреть что-то, чего маг явно не знает. Вскоре деревья стали расступаться. Их становилось всё меньше и меньше, это уже стоило того, чтобы маг мог подумать над этим. Перед тем, как подъехать к башне, он сумел успокоиться и продумать несколько вариантов развития событий. Им открылись небольшие ступени, высеченные прямо в камне. Поднявшись по ним, они вышли к проходу в башню, размер которого был точно метра три в ширину, освещённый факелами. А рядом с проходом стояла картина, портрет девушки, он сразу же привлёк внимание мага. – А это что такое? – ужаснулся маг, останавливаясь возле картины. – Портрет, – пожали плечами рыцари, – Милорд хочет жене подарить, здесь где-то нашёл. В глазах девушки маг узрел глубокую пропасть, являющую само воплощение тьмы. Беспредельный лабиринт чернильного мрака. Тяжёлая холодная тишина словно поглотила весь мир. Невозможно было определить, насколько эта тьма простиралась вширь и в высоту. Мрак сковывал конечности мага, голос застрял в засохшей слизи горла. – Это очень плохо… – прошептал он сам себе. – Господин Бёдвар, пройдёмте, Милорд ждёт Вас, – торопил рыцарь. Маг вздрогнул и напрягся. Нужно было срочно бежать, пока не поздно, – Господин Бёдвар? – ещё раз позвал рыцарь. Лицо у мага сделалось очень печальным, глаза большими и просительными, нос шмыгнул жалостливо. – Ладно… Меня же друг позвал, нужно увидеться с ним. Лишь бы это было не то, о чём я думаю, – проговорил шёпотом маг, а после обратился к рыцарям: – Ведите. Тревога заполняла душу, волнение наросло, когда он оказался в той части башни, куда лет триста никто не заглядывал. Ветер гулял в расщелинах между окнами и стенами. В зале было холодно и темно. Пространство вокруг освещали лишь похожая на запылившийся фонарь луна и пара свечей. Бёдвар сделал несколько шагов, звук которых мгновенно отразился от стен, а затем остановился, увидев отворившуюся металлическую дверь. – Вам сюда, господин Бёдвар, – подтолкнул рыцарь. – Что? А как же вы? – опешил маг. – Милорд не велел нам заходить. Там только его превосходительство и господин Адальстейн. Маг застонал и повернулся к коридору за металлической дверью, проклиная всё на свете и в первую очередь своего старого друга, из-за которого он сейчас здесь оказался. Из коридора остро и противно пахло плесенью и грязью, но когда маг прошёл внутрь, его внимание привлёк не запах, а то, что комната, куда вёл коридор, была залита белым лунным светом. Господин Бёдвар стремительно двинулся в комнату к своему другу и его верному рыцарю. Однако маг не удержался от тихого обречённого стона, увидев то, около чего стоят ожидавшие, и покорно поплёлся ближе к ним. Герцог Байрон и Адальстейн стояли возле открытого гроба, где лежала прекрасная девушка с портрета. Спящая, она была ещё краше, чем на картине: нежный румянец, длинные ресницы, выбившие из причёски кудри… – Бёдвар, друг мой! – расплылся в улыбке герцог, здороваясь со старым знакомым. – Байрон, что всё это значит? Зачем ты велел привести меня сюда? – маг как мог, старался контролировать голос. Потому что как ни вой и ни кричи – герцога это не тронет ни капельки. Но держаться в рамках хотя бы видимого спокойствия было куда как непросто. Он так и не смог унять дрожь в руках, в ногах и по всему телу. – Сколько лет прошло с нашей последней встречи, а ты всё такой же нервный! – усмехнулся Байрон, – И все те годы, что мы не виделись, тебя явно помотали. – Ты же знаешь, что пользование магии отнимает жизненные силы… – оправдался Бёдвар. Поставив их рядом, не скажешь, что они ровесники и лучшие друзья со времён школы. Бёдвар – тёмный маг со спутанными жидкими сальными седыми волосами по плечи; не будь глаз, горевших в глубоких глазницах, его можно было бы принять за мертвеца – воскового цвета кожа так туго обтягивала кости лица, что оно походило на череп. Маг запахнул старенькую мантию, лоснившуюся на локтях, и поёжился – мороз был небольшим, но из щелей продолжал дуть противный сырой ветер. Вынужденная старость, вызванная постоянной работой, оказалась немилостива к Бёдвару: он на глазах слабел, терял хватку и откровенно не поспевал реагировать на козни, в изобилии чинимые молодыми и энергичными противниками. Маг понимал, что терять осторожность не следует. Байрон, жизнерадостный толстячок лет сорока пяти, праправнук градоначальника, был неглуп, но никогда не лез в дела, не касающиеся лично его. «Не по жалованию хлопоты», – любил повторять герцог Байрон, однако лентяем не слыл и всегда был на хорошем счету. Красное, мясистое лицо герцога было дрябло, точно спросонок, маленькие заплывшие глаза глядели то на мага, то на девушку в гробу. – Я посмею повторить свой вопрос: зачем я тебе здесь? – О, мой дорогой друг, позволь мне показать тебе, какое прекрасное создание мы с Адальстейном нашли в нашем нынешнем походе, – чёткий спокойный голос, полный неколебимой уверенности, эхом отдавался у мага в ушах, – И мне кажется, что она заколдована. Поэтому я пригласил тебя сюда, чтоб ты помог нам снять с неё чары. Это как запоздавший жёлтый лист на дереве – вот он висел, а тут вдруг медленно отрывается от ветки и, планируя, кружась в воздухе, неспешно падает на землю… Так и осознание случившегося очень медленно достигало понимания мага. Медленно, но едва он всё понял, в душе словно грянул гром. Бёдвар взволновано стал нарезать круги вокруг гроба – так ему якобы лучше думалось. – Ты хоть знаешь, кто она и почему на ней эти чары? – металлическим голосом спросил маг и опять занервничал, предчувствуя очередные неприятности. – Дорогой мой друг, она настолько прекрасна, что это не имеет никакого значения. Но если тебя это так интересует, то я сомневаюсь, что такой ангел была способна, на что-то плохое, – маг ожидал такой ответ, из которого успел сделать вывод, что Байрон со свитой уже очень долго находятся рядом с этой ведьмой и успели попасть в ловушку её красоты. – Это не ангел, а ведьма. Зовут её Ваннора. Легендарная красавица и распутница прошлого, правившая когда-то очень давно на наших землях. Она была крайне жестока. Про неё много сведений в книгах не найдёшь. Её настолько боялись люди, что как только одному магу удалось её усыпить, то сразу же уничтожили все воспоминания о ней. И ты хочешь, чтобы я снял с ведьмы заклятье? Вот зачем тебе это? – маг произносил все известные ему факты о ведьме таким тоном, чтобы всяческое желание продолжения разговора у герцога отпало напрочь, но он почему-то продолжил: – Мне кажется, что, если бы я не был женат, то предложил бы Ванноре выйти за меня… – несколько секунд у герцога от представления их возможной совместной жизни сердце стучало с такой силой, что едва дыру в рёбрах не пробило. Уверенный, что для Бёдвара и Адальстейна этот звук казался барабанным боем, он закусил нижнюю губу, – Мне нужна она, понимаешь? Хотя бы на один день! Люди были забывчивыми животными. В какие бы неприятности путешественник не попадал, в каком бы опасном положении не оказался, он предпочитал забыть обо всём. Ступить за линию – придётся иметь дело с последствиями. Бёдвар устало прикрыл глаза и, пока все присутствующие в ожидании смотрели на него, навернул ещё пару кругов вокруг гроба. Какие-то смутные, неоформленные мысли в голове лениво перетекали с места на место, и отчаянно хотелось заснуть – да хоть рядом с этой ведьмой! – и не просыпаться больше никогда. – О своей совместной жизни с ведьмой ты подумал, а о том, что это может быть моё последнее дело? Знаешь, сколько сил у меня может уйти на снятие чар? – угрюмо буркнул маг. – Друг мой, ты настолько одарён и наделён небывалой силой, что я полностью убеждён, что ты сможешь ни одно сонное заклинание снять, и проживёшь ещё лет сто! – Адальстейн кивал в такт словам герцога. – Тогда имей в виду, что для мага это мало. И твоя поддержка сейчас прозвучала, как издевательство. – Не серчай, Бёдвар. Так сделаешь? Только на день, а дальше можешь делать с ней всё, что захочешь. Маг нахмурился и прикусил язык. Но совсем не потому, что ему нечего сказать. Сам того не осознавая, он сжал кулаки. Его колотило крупной дрожью. Гортань начало саднить. Бёдвар даже не удивился пришедшему пониманию того, что он бесхребетный, в очередной раз пошёл на поводу у клиента, а в данном случае у друга. – Собирай свой отряд, и отправляйтесь домой, тебя наверняка уже жена заждалась. Снятие чар и наложение новых, для усыпления, могут занять много сил и времени, поэтому не ожидай ежесекундного результата. Оставь мне двух рыцарей и двуколку, чтоб по получению положительного результата я смог доставить ведьму к тебе. Герцог просиял и, подпрыгивая, побежал к лестнице, ведущей на выход. – Адальстейн, передай своим, что мы отправляемся домой немедленно! Пусть собираются. – Так точно, сэр!

***

Отправлять герцога с его подчинёнными восвояси было паршивой идеей – Бёдвар понял это сразу, как только остался один. Ночная башня была тиха, пустынна и полна таинственного очарования древнего магического строения. В неярком свете свечей затейливая каменная резьба складывалась в причудливые письмена, статуи обзавелись загадочными улыбками, а каждая из многочисленных дверей казалась порталом в неведомые миры. Вот только по всему этому великолепию гуляли злые-презлые сквозняки. Ночь выдалась нехорошая. Странная ночь. Маг слышал стоны, как будто кто-то плакал, но никак не мог понять кто. В итоге спустился вниз – никого не было, дверь была закрыта. Выйдя на порог, постоял, подставляя лицо прохладному ночному ветру. Рассвет скоро. «Нужно сделать перерыв, а потом буду думать, как расколдовать нашу «спящую красавицу»», – подумал Бёдвар, ища место для сна. Спал он беспокойно: ворочался с одного бока на другой. И постель была не его, и пахло не так, и вообще, эти звуки за окном жутко пугали. Шелест деревьев, крик ночных птиц… Маг чуть не захныкал в подушку. Он хотел в город, к цивилизации. Раз сон не шёл, Бёдвар решил обдумать дальнейший план действий. Три часа он просидел в кровати. Колёсики у него в голове, которые обычно крутились, как хорошо смазанный механизм, теперь будто вязли в густом сиропе. – Молодые люди, – обратился маг к рыцарям, которых герцог оставил на временное служение, – Сейчас поспим несколько часов, а потом вернёмся в мою лавку за ингредиентами для обряда. У меня появились некие идеи, что можно тут сделать… – Мы Вас услышали, – кивнули рыцари.

***

Во время поездки домой маг взял оттуда ритуальный клинок из кости дракона, чашу, мел, свечку и мерцающий зеленоватым светом пузырёк экстренного восстановления сил. Как бы Бёдвар не храбрился, то, что собирался сделать, – на грани самоубийства. Но, в конце концов, чёрный он маг или как, а для них, чёрных магов, смерть от экспериментов во время обрядов – дело самое обычное. Уже в башне, при подготовке места для обряда, маг очень устал. Пока освободил место от хлама рядом с гробом, пока руны мелом чертил да плюс ещё кровью собственной поливал – умаялся. Было душно и, откровенно говоря, страшно. Горячие капли пота текли по вискам и шее, магу очень хотелось пить и почему-то спать. Вернее, ему хотелось проснуться наутро и понять, что всё уже кончилось. Бёдвар, следуя всем правилам тёмных магов, поздоровался с ведьмой, которую собирался расколдовывать, и Жнецом, который явился, благодаря заклинанию, начерченному на полу и напитанному кровью. Жнец будет служить проводником по доставанию души ведьмы из мира снов в мир живых. Бёдвар налил воду, смешанную с собственной кровью, в чашу и поставил рядом с гробом. Зажёг свечу и стал читать заклинание. Бескомпромиссная беспокойная тишина пожирала минуту за минутой, изматывая мага, как медленная пытка водой, подталкивая к краю, где он сорвётся. Напряжение – запредельное напряжение без передышки. Молчание въедалось иглами под кожу. Враждебность обострялась с каждой секундой – сверкая, жаля и обжигая. И в этот миг началось землетрясенье. Небольшое, но ощутимое и для этих мест вовсе не свойственное. Маг замер, держа чашу с кровью, чтоб ничего не расплескалось, и, прислушиваясь к нарастающему ветру на улице. Со стороны гроба послышался сладкий стон. Бёдвар почувствовал, как рот наполняется противной вязкой слюной. Его сильно затошнило, и, совершив последнее действие – вылил содержимое чаши на ведьму – он поспешно отвернулся от гроба. Замерев, какой-то миг маг слышал лишь биение своего сердца, но затем… Звук, казалось, доносился отовсюду и ниоткуда. Он был пугающим, странным, неопределённым. Пожалуй, именно неопределённость и пугала Бёдвара более всего, он просто не мог понять – есть он, этот звук, или ему это только кажется. Маг вздрогнул, когда до его подбородка дотронулась аккуратная нежная женская рука и повернула в свою сторону. Бёдвар поднял голову и посмотрел в глаза ведьме, которая уже не спала сладким сном, а приняла полулежащее положение, немного даже выпав из гроба, чтоб дотянуться до мага. Бёдвар всё-таки признался себе, что у Ванноры удивительные глаза – глубокие, словно затягивающие в омут, и в то же время на редкость умные и проницательные. Глаза, от которых не хочется отрывать взгляд и взгляд которых совершенно не хочется терять… – Благодарю Вас за снятие чар, мистер… – произнесла ведьма нежным голосом. – Что Вы, о прекраснейшая из всех. Это совсем не моя заслуга. Я всего лишь исполнитель, а нашёл Вас и дал указание расколдовать герцог Байрон. Изволите доставить в его поместье, чтоб Вы могли передать ему слова благодарности? – Если Вас это не затруднит, – ответила ведьма. Маг грустно моргал и душераздирающе вздыхал, мысленно радуясь, что смог отвести от себя ведьмины чары, переключив всё её внимание на заказчика. В борьбе за выживание не имеет значение, друг это или нет. Сил потратил Бёдвар очень много, что проспал весь путь до поместья герцога и половину пути до собственного дома, но в разум так и не пришёл. Он не буянил, из дома больше не выходил, нехорошо молчал, бледнел и вздрагивал, заслышав мельчайший шорох. Маг заметно осунулся и стал походить на собственный призрак.

***

Уже вечером герцог со свитой добрались до дома. Герцогиня Гримхильд – жена герцога – тогда вышла на крыльцо. Завидев мужа, она так побежала, что её шляпка слетела на повороте, но ей было всё равно. Промчавшись мимо собравшейся прислуги, мимо появившихся рыцарей и Адальстейна, она подбежала к герцогу и обняла его. Гримхильд любили все. Она была добрая и деликатная, очень умная, быстрота мысли сочеталась у неё с великолепной памятью, она была очень вежливая и чувствительная. Она громко, от души, смеялась и обладала отличным чувством юмора. – Я так соскучилась по тебе, – сказала герцогиня голосом, каким замечательно петь колыбельные. – Дорогая моя… – она посмотрела на герцога и улыбнулась. Улыбка Гримхильд, как солнце, которое бьёт прямо в глаза, и Байрон не может игнорировать то, что что-то у него в груди переворачивается, – Я привёз тебе подарок. Адальстейн, доставай! – скомандовал герцог. Спустя несколько минут Байрон представил своей жене портрет прекрасной девушки. Герцогиня, как и ожидал мужчина, пришла в полный восторг от подарка. Она тут же побежала домой, выбирать место, куда можно повесить картину. А пока, Адальстейну, было велено занести картину в дом, чтоб за ночь с ней ничего не случилось на улице. Обсудив с женой, куда можно повесить картину, герцог занялся гигиеническими процедурами, наконец-то сумев смыть с себя походную грязь. После он мог вернуться к ежедневным ритуалам, которые не выполнял, несколько недель. Каждый вечер он расстилал неторопливо постель, с ощущением счастья. Байрон находит удовольствие в простых действиях, когда раскладывает свои походные вещи, убирает книгу, которую брал с собой в дорогу, обратно на книжную полку, рядом с кроватью, и всё это в доме, где он может спокойно спать в окружении семьи. В здешней атмосфере герцог засыпал под одной крышей со своей обожаемой Гримхильд. Оказалось, что любовь несокрушима, ей хватает места для жизни и его сердце по-прежнему податливо. У Байрона появилось время полистать страницы памяти и придать новую перспективу некоторым вещам, пока другие оставались за пределами досягаемости или ускользали от его внимания. Его влюблённость в Ваннору… Вот в эту влюблённость – нежданную, непрошенную и совершенно неуместную – герцог не верил, пока не понял, что всё время мысленно разговаривает со своим прекрасным ангелом. Спорит ли он с женой, мучился с купчими и счетами, читал письма – образ златокудрой синеглазой феи стоял перед его глазами. При жене нужно было вести себя как обычно, поэтому от своей памяти он отвязался, затупил её, чтобы не дать ей себя резать. Главный враг человека – это всегда он сам, потому что естественный механизм – страх, боль, совесть, память – слишком часто оборачиваются против тебя самого. Его мозг превратился в кашу. Думать он не мог. Его череп словно наполнился густой грязью. «Бёдвар, наверное, на днях привезёт моего ангела. Нужно будет отправить куда-нибудь жену на несколько дней, чтоб не задавала лишних вопросов, например: «Что у нас в гостях делает девушка с портрета?»» – думал Байрон, нежась одним утром в постели. Герцогиня стояла перед зеркалом, расчёсывая свои длинные каштановые волосы, которые роскошными локонами падали на её лицо – она делала это каждое утро. На ней было синее платье, плотно простроченное ниже груди и свободно ниспадающее до пола. Мужчина подошёл к жене, протянул руку и запустил её ей в волосы, и Гримхильд подставилась под прикосновение. Это движение заставляет Байрона улыбнуться. – Дорогая, не хочешь на пару дней съездить к маме? Пообщаться с подругами? Пока я был в походе, ты, наверное, устала от ожидания и тебе нужно расслабиться. Тяжело же одной следить за поместьем… Как смотришь на это? – А как же ты? – округлила глаза и рот герцогиня от чего стала похожа на игрушечного пупса. – А я пока отосплюсь, закончу с рабочими делами, чтоб полноценно освободиться от всех дел и проводить всё время с тобой, когда ты вернёшься, – сказал Байрон таким тоном, что жена просто не могла отказать. – Идёт, – Гримхильд хихикнула. Тихий, мягкий, милый смешок. И вот, очарованный её улыбкой, герцог на какой-то миг поддался чарам. Он уже было потянулся за поцелуем, но благоверная увернулась и играючи продолжила, – Тогда завтра я отправлюсь, ты не против? – Конечно не против, дорогая! – улыбнулся герцог. Это была удивительная, широкая, чуть хитрая по отношению к жене улыбка, выражающая мысль «Уезжай поскорее». Герцогиня с подозрением посмотрела на мужа, но ничего на это не сказала, а спокойно продолжила наводить красоту. Радости и огорчения сыпались на человека без цели и смысла, невзирая на заслуги и без учёта прегрешений. Если ты умён и изворотлив, то всё сумеешь обратить к своей пользе, а нет – пей вино и жалуйся на жизнь. Герцог радовался тому, что жена скоро уедет, а на смену ей приедет его прекрасная! Только ожидание этих событий огорчало его… Им овладело какое-то томительное предчувствие. Время, как всегда, при ожидании, тянулось долго. Наверно, Байрон должен радоваться, потому что когда закончится его ожидание, то он будет счастлив. Но сейчас как будто весь мир заснул, вот и стрелка на часах будто умирает, она еле движется и вот-вот остановится. Он смотрит в окно, поданные бегут по своим делам, наверно, все куда-то спешат. За окном живёт мир. Только комната тихая, неживая. Это ожидание начинает давить, эта тишина, которую даже не в состоянии нарушить крики людей за окном. К ужасному ожиданию, к остановившемуся времени примешивается чувство страха. Панического страха одиночества, когда уедет жена. Этот страх наводит тоску. Он, как живой, всё шепчет герцогу, что время никогда не пойдёт, он так и будет сидеть и ждать, ждать до конца времён, пока весь мир за окном не угаснет, не умрёт. Ему хочется кричать, нарушить тишину и одиночество. Но герцог надеется, что его ожидание закончится. Стрелка снова полетит по циферблату, он снова будет счастлив. – Милорд, сэр, разрешите обратиться? – герцог вздрогнул и напрягся. – Адальстейн? Разрешаю. – Госпожа Гримхильд уже уезжает… – Как?! Уже день прошёл? Её же проводить нужно. Быстрее пошли на улицу! До герцога медленно дошло понимание того, что весь день он просидел в доме, поэтому было очень приятно в послеобеденное время выйти на свежий воздух. Небо было ясное, бледно серое, влажная трава пружинила под ногами. – Дорогая моя, время так немилостиво к нам, что так быстро летит. Я и не заметил, что уже день прошёл и тебе пора уезжать, – Байрон развёл руками, приглашая жену в объятия; ладони у него были крупные, кожа как будто бархатная, не знающая физического труда, а полдюжины перстней с огромными камнями на пальцах явно свидетельствовали, что герцог не бедствует. – Просто ты был занят работой, вот и время пролетело. Пообещай, что к моему приезду, картина уже будет висеть на стене. – Конечно, дорогая! Гримхильд чмокнула мужа в щёку на прощания и попросила Адальстейна помочь загрузить её вещи в двуколку и забраться ей самой. – Присмотри, пожалуйста, за Байраном, он очень странно себя ведёт, – обратилась она шёпотом к рыцарю. – Как прикажите.

***

В привычной жизни поместья, в её повседневной рутине, после отъезда герцогини, ничего не изменилось, однако в воздухе ощущалось какое-то беспокойство, считал Байрон, хотя все вокруг занимались своими обычными делами и дружески улыбались, стараясь скрыть, как натянуты нервы. Люди казались рассеянными и разговоры не клеились, предложения рассыпались на полуслове. Следующие два дня ничего не происходило, но герцог извёлся от подспудной тревоги: вокруг, будто тучи собирались, грозя разразиться настоящей бурей. Таким идиотом Байрон не чувствовал себя никогда, чтоб не помнить несколько прошедших дней… Он схватился за голову, чувствуя, как она пухнет от мыслей и переживаний. Герцог пытался воззвать себя к разуму, подключить серое вещество. Ему определённо нужно сделать перерыв. Казалось бы, что он проводил жену и теперь может спокойно готовится к приезду ангела, однако герцог мог поклясться, что секунды тикали внутри него всё время, пока он занимался повседневными делами, чувствуя, что что-то надвигается. «Главное не прозевать и сегодняшний день… Сегодня четвёртый день, как Бёдвар дал мне слово… Интересно, сколько ещё ждать?» ‒ думал герцог, отдавая приказ Адальстейну, чтоб тот повесил портрет. «Ещё одна проблема: нужно будет присматривать за Ваннорой, чтоб не заходила в эту комнату, а то узнает про пропажу картины», – продолжил размышлять Байрон. Чувства к ведьме у герцога случились какие-то ненормальные, о которых и сказать-то неловко, если вообще возможно. Если верить женским романам, то влюблённость – это такое необыкновенное светлое чувство, когда любимый превращается в неземное чудо, мир вокруг расцвечивается радугой, а сверху безостановочно сыплется пыльца фей. «Ликование души», как выразилась бы его жена. Ерунда, конечно. Однако какая-то реальная основа в дамском чтиве имелась. Пусть рассказы радугу и пыльцу не упоминали, но лица у всех рассказчиков всё равно делались восторженно-глуповатые. Если допустить, что основной симптом влюблённости есть снижение умственных способностей, то всё становилось понятным. Собственная тупость злила, но не удивляла. Дело неприятное, но должно было чем-то компенсироваться. Ничего не берётся ниоткуда и не даётся бесплатно, но если где-то убыло, то где-то непременно прибыло. Должен быть – и был! – какой-то фактор, помогавший не только преодолеть внезапное оглупление, но и получать от него удовольствие. У герцога же сразу всё пошло наперекосяк. Фактор не включился, и мир не похорошел. Но он надеялся, что как только увидит своего ангела, то всё сразу изменится. Ведь если где-то убыло, то где-то прибыло. – Милорд, сэр, господин Бёдвар подъехал, – в комнату заглянул слуга – невысокий юркий старикашка. Когда-то давно голос у дедушки наверняка был звучным и властным. Мало того, что у Байрона руки вспотели от волнения, так ещё и сердце стучало так, что его, должно быть, за километр слышно. – Уже?! Правда?! – старикашка кивал в такт задаваемым вопросам, – Адальстейн, заканчивай здесь быстрее, и пойдём встречать гостью. Бёдвар с Ваннорой приехали в жаркий летний день, когда в воздухе стоял запах хвои, накатывали волны аромата от цветущих акаций и петуний. Предвечерние солнечные лучи высвечивали верхушки старых деревьев, и мгла уже пала на лесные низины, где пронзительное пение цикад смешивалось с нисходящим секвенциями кукушек и нытьём голодных комариных самок. «Чем не прибытие прекрасной феи?» – подумал герцог, выходя на встречу прибывшей двуколки. – Добрый вечер, дорогие гости! – Адальстейн поморщился от приветствия герцога. Голос звучал так приторно сладко и мило, будто он со своей жёнушкой разговаривал. – Так это Вы, мой прекрасный спаситель, о котором мне поведал маг? – ведьма выглядела весьма привлекательно. Длинная сорочка белого цвета, забранные вверх волосы… Единственное, что омрачало весь образ – кровавые пятна после проведённого ритуала, но так, в общем и целом, вид был привлекательный. – Я не мог поступить по-другому со столь прекрасным созданием, – герцог отвесил поклон до земли, исхитрившись где-то в процессе ещё и ножкой шаркнуть, и приложился губами к нежной миниатюрной ладошке ведьмы. Всё внимание герцога было приковано к Ванноре, что он не заметил, что лицо у спящего мага в двуколке осунулось от ужаса, совершённого накануне, кровь отлила от него и губы побелели. Выглядел он так, будто жизнь уже покинула его тело. – Предлагаю пройти в дом, уже вечереет, и Вы наверняка устали с дороги, – пропел герцог, и плавно повёл рукой в сторону дома, – Адальстейн, найди одежду для гостьи, ночью может стать прохладно, а наша прекрасная гостья прибыла без вещей. – Вы так любезны, – сказала на это ведьма.

***

– А Вы тут один живёте или с семьёй? – поинтересовалась Ваннора, кружась перед зеркалом, которое отражало ведьму в розовом платье с бриллиантами и жемчугами на открытых руках и шее. Всё это герцог подарил девушке, отмечая у себя в мыслях, что он находится чуть ли не под гипнозом. – У Вас есть какие-то сомнения? – Байрон выгнул одну бровь. Выражение лица ведьмы отражало сосредоточенность: слегка нахмуренные брови и закушенная нижняя губа. Впрочем, стоило словам герцога завладеть пространством вокруг, Ваннора едва заметно повела плечом. – Тогда откуда у Вас столько женских вещей? – голубые глаза изучали, пробираясь под одежду, кожу, в мысли. Байрону становилось жарко, но взгляд отвести он не мог физически. – У меня раньше была жена, но она умерла при родах… как и дитё... я абсолютно один... – герцог медленно тянул слово за словом, вкушая эффект, который производил своей ложью. Наблюдая за чуть приоткрывшимся ртом от удивления. – Мне так жаль… я не хотела… – чуть тише проговорила она, опуская голову. Байрон приобнял её за плечи. И в эту секунду произошло нечто странное… Её тонкие пальчики впились в ткань камзола. Ведьма цеплялась за него, словно умоляя никогда не отпускать, пока герцог обнимал её, прижимая к себе. Он и не хотел её отпускать. Он чувствовал тепло, приятное, разливающееся по телу. Словно Ваннора согревала его. Это было уютно настолько, что Байрон ощущал, как ноет что-то внутри него, в самом сердце. Тепло заполняющее пустоту, успокаивающее того зверя, что нещадно царапал своими когтями, каждый раз, когда герцог думал о жене. Ведьма наклонилась, прикоснулась губами к его губам. Герцог обнял Ваннору за шею и притянул ту ближе к себе, углубляя поцелуй. От пульсирующего наслаждения по всему телу бежали мурашки, оголяя нервы до той степени, где нет ни рамок, ни причин. Каждый сантиметр тела поглотила безоглядная, тянущая похоть. Тело раз за разом изгибала судорога, спазмы электрическими разрядами шли по мышцам. Мозг вскипел. Наркотический бред мелькал под веками. Тело горело, таяло, превращалось в бессознательную груду плоти. Герцог кончиками пальцев вычёркивал извилистые линии на шее ведьмы, задевая мочки ушей. Потом – казалось, целый год спустя – заскользил по плечам, пустив мурашки по коже. Тайком пробрался под платье, которое только одела Ваннора, и стал ласкать её грудь, послав по телу неописуемую дрожь. В этот миг герцог до последний капли ощутил всю жажду, которой томился последние дни. Пульс бился барабанной дробью, и даже вдвое быстрее. Дыхание обжигало горло. А сердце заходилось как бешеное. Соски у ведьмы затвердели и стали тяжёлыми, превратившись в твёрдые камушки, когда Байрон стиснул их кончиками пальцев – словно намереваясь раздавить. И тут вырвались наружу, и вспыхнули потаённые, глубинные желания герцога. Ведьма закусила губу и крепко зажмурилась. Она умирала от жажды, словно потрескавшаяся земля на дне пересохшего озера в языках жгучего пламени. Отклик возбуждения заструился по телу, распустившись, как бутон в свете весеннего солнца. Байрон снял с ведьмы окончательно платье, позволив ткани опасть горкой на пол. И когда он притянул Ваннору ближе, поглаживая упругие ягодицы, член у него немедленно встал. Он жаждал этого. В глубине его тщедушного тела таилась память о сладострастной дрожи, пробегавшей по хребту, когда они с Гримхильд только поженились. Герцог задержал дыхание и ждал. На миг сияющие струны обжигающего пламени и ледяного холода сплелись средоточием его наслаждение, и лопнули. Ваннора вдруг соскользнула на пол, вставая перед Байроном на колени. Освободив герцога от одежды, она поддела носом мошонку и на пробу пососала головку. Ведьма застонала так, будто это ей доставляли удовольствие, будто её так накрыло, что она попросту не могла молчать. И когда она вобрала член в горячий влажный рот, Байрон закрыл глаза, но тут же пожалел, что больше не видит лицо Ванноры: взгляд её пьяных от желания глаз, раскрасневшиеся липкие губы. Ведьма вытворяла языком такое, от чего у герцога сводило мышцы живота, а затем отстранялась, чтобы глотнуть воздуха и обдать чувствительную кожу горячим, влажным, идеальным дыханием. Герцог поднял ведьму с колен, не справившись со своим желанием, поцеловать её. Смакуя этот момент. До сбитого горячего дыхания. Байрон словно тонул в своих ощущениях и не верил, что всё это происходит на самом деле. Что его ангел целует его, а он – её. Что он может вплетать свои пальцы в её волосы на затылке, прижимая ближе к себе. Когда поцелуй прервался с громким, влажным хлюпнувшим звуком, герцог с ведьмой едва дышали. Байрон прошёлся языком по её соску, игриво прикусив плотную напряжённую бусинку. После направился вверх, пробежал по шее – от основания до уха. Короткими движениями, словно кошка лакает, по гладкой коже. Ваннора стонет, сильнее вцепившись в руки герцога, тянет ближе, и Байрон подчиняется, опускается вместе с ведьмой на кровать, оказавшись ещё ближе. Она чувствует напряжённый член герцога, прижавшийся к её животу, и забывает обо всём на свете, и сорвано дышит в поцелуй, и стискивает его плечи. Байрон проводит рукой вниз, вдоль уже горячего тела ведьмы, обхватывает её бедро, большим пальцем прижимает выступающую косточку. Раздвинув ноги Ванноры в стороны, герцог устроился между ними, рассматривая внимательно нежную плоть. Он аккуратно раздвигает и мягко вводит в неё палец, поглаживая изнутри, а ведьма протяжно стонет. Добавив второй палец, герцог ускоряет ласки, вновь посасывая соски. Байрон хотел бы растянуть ведьму под себя, но желание было столь велико, что нетерпеливо убирает руку и проводит членом между влажных губ. Приглушает стон поцелуем и медленно погружается в Ваннору. Ведьма в нетерпении уже сама двигается на встречу. Невероятные ощущения накрывают герцога с головой. Байрон гладит её по волосам, целует её глаза и скулы, начиная медленно скользить в ней. Ваннора обнимает стройными ногами за поясницу герцога, впуская ещё глубже. Она царапает плечи и спину, покачиваясь на встречу мужчине, тихо постанывает. Он ускоряется, толкаясь всё быстрее в её тело, наваливаясь своей тучностью на хрупкую девушку. Его руки скользят по груди, играя пальчиками с твёрдыми вершинами сосков. А губами скользит по плечам и ключицам, покусывая, оставляя засосы. Двигается резче, порывистее. Страсть берёт верх, а ведьма выгибается под герцогом, всё громче дыша, её грудь покачивается в такт толчков Байрона. Он сдерживается с огромным трудом, чувствуя, как ритмично сокращаются стенки влагалища. Ведьма громко стонет в губы герцога, следом впиваясь поцелуем, кусает до крови. Она дрожит под ним, и сносит крышу окончательно, Байрон выходит из неё, и горячая густая сперма стекает по её бёдрам. Секс – это хорошо. Голый, раскрепощённый, ни к чему не обязывающий. Легко и приятно заниматься сексом, когда ничего больше от партнёра не ожидаешь. Однако, было в этом что-то странное… Не было той послесексовой эйфории и улыбок, которые партнёры дарят друг другу после оргазма. Не было той химии, которая присутствовала минуту назад, когда их тела соприкасались друг с другом. Герцог почувствовал боль. Она забирала те крупицы сил, что остались у мужчины после прекрасно проведённых минут. Боль изводила его оголённые, дрожащие нервы похуже любого удовольствия. Чистая физическая боль, к которой он совершенно не привык, заставила кровь в его венах вскипеть. Байрон закрыл глаза, в надежде, что это всё ему кажется и вот, он сделает пару глубоких вздохов, откроет их, и всего этого уже не будет. – Думал, я ничего не знаю? – угрюмо буркнула ведьма, чувствуя, как её заливает тихое, холодное и расчётливое бешенство, – Ты считаешь, я не догадалась бы, почему сняли заклинание и для чего меня сюда привезли? Если хочешь знать, то я слышала всё! – уточнила она, – И неужели ты думал, что я позволю вам с магом провернуть эту затею?! Не будь столь наивным, герцог! Байрон слушал всё это, лёжа с плотно закрытыми глазами. Он чувствует невероятную слабость. Казалось, будто слова еле ползут от ушей к мозгу, и потому было трудно что-то понять. Руки и ноги точно налиты свинцом, тяжёлые веки не поднимаются. – Несмотря на всё это я благодарна вам с магом. Всё же вы расколдовали меня. А Вы, герцог, поделились со мной своей силой. Поэтому я буду добра с Вами, и не высосу Вас сразу полностью, а дам ещё немного насладится жизнью, – после недолгих размышлений пришлось признать, что Ваннора – добрая, милая, с чистым сердцем – существовала только в воображении герцога и на том портрете. Мужчина дёргается, осознание выливается на него ведром воды, а он не может понять, кипяток это или лёд. Он смог открыть глаза и посмотреть на ведьму, пока шестерёнки в его голове стопорятся и нуждаются в смазке, иначе его голова сейчас взорвётся. – Адальстейн! – позвала рыцаря ведьма. Герцог недоверчиво смотрит ей в глаза, явно не понимая, что она хочет от его рыцаря. Тело мужчины напряжено до предела, а челюсти сжаты так крепко, что ещё чуть-чуть и зубы начнут крошиться и сыпаться изо рта. – Да, госпожа, – отозвался рыцарь, появившись в дверях. – Вижу, вы знакомы, но не так хорошо, как думали, – ведьма подошла к герцогу осторожным шагом, двигаясь с плавной грацией хищника. Пушистый ковёр поглощал шум её шагов. Взгляд Байрона сфокусировался на поразительно хладнокровном, красивом, на безразличном лице той, у которой казалось, нет ни тени уязвимости. Из глаз мужчины брызнули слёзы. Его воля и терпение, натянутые до предела, мгновенно лопнули перед её ликом, – Адальстейн мой слуга. Вместе со мной была заколдована и моя башня. На неё не просто так выйти, если не знать дорогу. Адальстейн все эти года искал и приводил разных людей, чтоб нашёлся доброволец, сумевший расколдовать меня. И, наконец, такой нашёлся, и свершилось моё воскрешение! – в этот момент в глазах мелькнул отблеск льдистого пламени – может статься, то был блик ярости, уязвлённой гордости, а, быть может, тень одержимости, – Супругу герцога перехватили? – Байрон затаил дыхание. От страха и изумления он стал недвижим, что не скрылось от ведьмы. – Так точно. – Замечательно! Она мне пригодится. Этого, – Ваннора указала на герцога, – тоже доставьте в башню. Прислуге ничего не говорите, начнём с них, а дальше… История повторится!