Грязные руки

Он не допускает чужого тела. Иногда, своего тоже, но это редкость - в моменты исключительной истерики.  Это не было секретом, знали все - Баттерс Стотч не терпит прикосновений.  Началось это внезапно: в один день мальчик пришел с синяками и царапинами, он громко кричал, когда девчонки, с которыми он дружил, попытались его обнять в знак приветствия. Парни, попытавшиеся положить руку на плечо или спину, получили почти бесконечный поток нецензурной брани. Ему было одиннадцать.  Со временем, одноклассники перестали задавать вопросы, ведь это бесполезно, ибо они не получали ответов. Он изменился слишком неожиданно, буквально вчера Баттерс чуть ли не целовался в щеки со своими друзьями, ведь был невинным, светлым и наивным ребенком. А уже сегодня он кричит неестественно высоким голосом, чтобы никто не смел его трогать. Стотч молит их отойти и убрать грязные руки, которые уже никогда не отмыть. Какие-то парни зажали его в туалете и с громким смехом хватали его за руки.  «Приятно?» «Привлекаешь внимание?» «Нравится?» Нет. Ответ один, но они не слышат ни его, ни мольбы, ни вынужденных извинений за свое поведение.  Им хотелось забавы, а он, после этого, не появлялся в школе неделю. Вернулся еще более зажатым и теперь даже не разговаривал ни с кем, кроме учителей. Ему было тринадцать.  А потом появился другой мальчик, который отличался от всех. Они знали друг друга с самого детства, но, после инцидента, к Баттерсу парень не подходил. Стотч думал, что этот мальчик такой же, как и остальные. Он его либо боится, либо ненавидит. Варианта только два и оба не устраивали Баттерса.  Но этот парень просто подошел к нему и, когда мальчик уже сжался от страха, прошептал:  - Можно я теперь с тобой сидеть буду? - М-можно. Стотч отвечал таким же шепотом, все еще сжимаясь от страха, но что-то внутри подсказывало - он не убьёт, не обидит и, кажется, даже не тронет. Они сидели за одной партой, иногда разговаривая совсем тихо, что приходилось догадываться, что имел в виду собеседник, но мальчик не касался Баттерса, даже случайно. - Почему ты со мной сидишь?  - Потому что ты мне нравишься. Он нравится этому мальчику, какой сюр. Такая нелепая ложь, разгадать которую мог и младенец, но ему было пятнадцать и распознать вранье не получилось. 

Потому что его не было.

Баттерс не отвечал на это признание, но стал больше доверять парню. Настолько, что среди пугающих теней в лице всех окружающих людей, он единственный обрел имя. Кенни МакКормик.

К-Е-Н-Н-И

  Первое их касание произошло случайно. Стотч попросил ручку, а брать чужие вещи было высшим уровнем доверия для нестабильного состояния парня, ибо и они могли причинить вред. Однако непредвиденное, почти неуловимое, соприкосновение пальцами менее, чем на секунду, вызвало бурю эмоций где-то глубоко внутри.  Но было тепло, а не обжигающе. Он не кричал и не плакал, а улыбнулся и прошептал слова благодарности за одолженную вещь. Ему было пятнадцать с половиной. Касания становились дольше, больше и чаще. Страх возникал только в редкие секунды и Баттерс начал окончательно забывать о существовании других людей. Их руки были намного грязнее рук бедного Кенни, который, может, намывал их с мылом, чтобы иметь доступ к телу маленького, во всех отношениях, Баттерса.  МакКормик был знаменит своими развратными увлечениями и интересами, но ничего сексуального и пошлого в парне он не искал. И не смел подумать об этом.  Им было шестнадцать. Баттерс вновь становился тем мальчиком, который потерялся где-то далеко пять лет назад, он хватал острые осколки несостоявшегося детства, будто воздух с перетянутой шеей. Это случалось неосознанно, в те моменты, когда Кенни рассказывал что-то старое о школе и друзьях. Стотч сразу начинал расспрашивать подробнее, но на предложения пообщаться с кем-то еще отвечал категоричным отказом. - Они трогать не будут. И даже если правда не будут, Баттерс лишь снова сожмется от страха, пряча лицо в ладонях, а ладони эти в рукавах длинной голубой кофты.  Кенни не настаивал, ведь хотел быть на стороне Стотча и сохранить его доверие. Им было семнадцать. Восемнадцать наступило Баттерсу.

Восемнадцать наступило Кенни.

Восемнадцать не наступило им. - В смысле, ты уезжаешь?  - Я хочу сбежать, здесь сплошные тени. Баттерс никогда не говорил МакКормику, что тот ему нравится. Баттерс никогда не признавался в любви, но здоровый и стабильный Кенни, жизнь которого хоть и далеко не была лучшей, все понимал и ему казалось, что между ними очевидная связь, понятная лишь им двоим. Оказалось, лишь ему. И Стотч уехал из города, стоило ему написать выпускные экзамены. 

Кенни было одиннадцать, когда его первая любовь закрыла себя в невидимой комнате боли и одиночества и тогда он понял, что боится сделать ему больно.

Кенни было тринадцать, когда он избил мальчишек постарше, ибо они стали обижать его первую любовь.

Кенни было пятнадцать, когда он признался своей первой любви, а потом изучал всю ночь, что могло случиться с невинным мальчиком.

Кенни было пятнадцать с половиной, когда он испытал лучшее чувство в своей жизни - трогать свою первую любовь.

Им было шестнадцать, когда МакКормик осознал что случилось с его первой любовью.

Им было семнадцать, когда Кенни пытался помочь своей первой любви пережить этот кошмар, мучающий теперь и МакКормика в страшных снах.

Кенни было восемнадцать, когда он понял - место его первой любви не рядом с ним. 

Кенни было восемнадцать, когда он плакал всю ночь от несправедливости первой любви.

Кенни было восемнадцать, девятнадцать и даже двадцать, но свою первую любовь он не забудет никогда.

Б-А-Т-Т-Е-Р-С

- Какое странное имя. - Вообще-то, меня зовут Леопольд. - Лео, значит?