Второе сердце получает нож

***

На землю брошен новый день

Он, как начало всех начал

Мы познакомились в метро

Ты говорила, я молчал

***

      Однако, Магнус не молчал.       — Ты в моей группе.       4 слова, словно выстрел из дробовика. 4 слова, совсем не таких избитых, как слащавые, дурацкие 3.  У охотника было преимущество в этой засаде. У кролика, считающего, что он знает лес, как свои два уха – не было. В Дэтклок никто кроме их нынешнего менеджера не отличался осторожностью, но был тот, кого можно было ставить к ней в антонимы. Токи Вортуз был плодом, призвание которого заключалось в том, чтобы начать и закончить грехопадение. Хаммерсмит был самым первым человеком: жадным, мстительным, готовым свалить свою ответственность за падение на других. Самой судьбой было предначертано ему однажды вкусить, а затем уничтожить этот плод. Змей шептал ему на ухо слова ободрения. Токи громко и жизнерадостно заявлял во всеуслышание, что у него сахарный диабет. Глупец. Магнус не хотел свершить свою месть настолько просто, по высокомерно поданной ему подсказке. Подсвеченная мишень на затылке у кролика убила бы весь охотничий азарт.        И так произошло их первое взаимодействие.

***

Ты говорила ни о чём

А я молчал о том же

И мы решили быть вдвоём

Так зря, но это позже

***

      Токи всё так же оставался ужасно наивным. Он выдавал свои секреты (хотя Магнус подозревал, что не самые сокровенные), говорил о всякой чуши, ужинал с ним, плакался ему в плечо о том, что группа распадается. Как жалко – не в том смысле, что ему жалко Токи, а в том, что это просто хуйня. Это группа распадалась, а не Токи выгнали из неё. Это не Токи вечерами доставал старые фотографии и скорбел по упущенным возможностям. Это не Токи чувствовал, что жизнь уже покинула его, хотя у него в запасе ещё около десятки (учитывая дрянной образ жизни). Это не Токи убивал свои лучшие годы на ненависть, граничащую с верностью побитого пса. И это не Токи с каждой секундой приближался к точке невозврата.       Одновременно покоряясь этому незамысловатому обаянию, Магнус чувствовал отвращение к норвежцу. Но ещё большее – к себе. Он пропустил тот момент, когда из человека, который руководствовался своими импульсами и гневом (разъёбывая дорогие на то время для Дэтклок инструменты), превратился в человека, который никогда не греет еду в микроволновке и жрёт холодной, дружелюбно улыбаясь и слушая весь этот сентиментальный бред о «семье». Это была семья, в которой его заменили ребёнком получше.

***

Луну доели облака

И вечер взял нас на прицел

Он будет бить издалека

Сердца слоняющихся тел

Мы пробежим по мостовой

Перемахнём через забор

Ты скажешь - милый, нам с тобой

Два сердца это перебор

***

      Хаммерсмит ждал этот момент всю жизнь, он был таким терпеливым, но прямо сейчас ненавидел то, чего так долго желал. Что ж, воплощённая в нём страсть никогда не могла существовать отдельно от ненависти. Один лишь Кадуцей смог бы остановить клубок, который с каждым годом становился безумнее и теснее, однако, Боги никогда не вмешивались в его жизнь. Вечер сгущал свои краски, и в самую безлунную ночь Токи Вортузу было суждено стать приманкой. Магнус хотел, чтобы и звёзды погасли ради этого момента точно так же, как погасла последняя надежда на хороший конец для такого ублюдка, как он. Это была его последняя возможность проявить самую неискреннюю поддержку, на которую он мог быть способен. И в этом же заключалась месть самому себе – в том, чтобы ощутить нежность к расстроенному норвежцу, когда с самого начала он должен был испытывать одно лишь злорадство.       «Всё хорошо, не переживай. Я рядом», – лгал он. То, что он был рядом, было наихудшим из того, что могло произойти с Токи. Их близость сулила нож в спину последнему.       Превращаясь из охотника в зверя, он мог почувствовать страх, обиду, боль и надежду, которым стал причиной.       «Не реви, сейчас зашью», – уже после этого цедил он, маскируя за раздражением тёмную тоску.

***

На двух людей два сердца

Неслыханная роскошь

Одно продолжит биться

Второе получает нож

***

      На самом деле, не Токи было суждено получить этот нож. Ведь только так Хаммерсмит мог передать своё первое и последнее «прости меня», не облекая в слова. И только так он наконец мог написать достойный конец для бесславной истории об одной неполноценной жизни, состоящей из боли и ненависти.