Возрождение через боль

Утро прошло в тени, как будто весь мир замер. Сынмин сидел на диване, сжимая в руках чашку с остывающим молоком. Он не знал, что именно ощущает: пустоту, боль или полное отчаяние. Его глаза не видели ничего вокруг, как будто весь мир был в тумане. Он сидел там, словно не принадлежа этому месту, словно сам стал частью этого холодного, безжизненного воздуха. Сквозь сонные глаза он заметил, как остальные начали выходить из своих комнат, протирая глаза и зевая. Но никто не взглянул в его сторону. Они проходили мимо, шурша шагами и разговорчиками, как будто его здесь не было. Он пытался увидеть в их лицах хоть какую-то искорку, но всё было так же пусто, как в его душе. — Доброе утро, — прошептал он, но слова поглотила тишина. Он снова попробовал: — Ребята, всем привет! И снова — тишина. Никто не ответил, все были поглощены своими делами. Словно его существование не имеет значения. Как будто он просто исчез из их мира. Его попытки встать, влезть в этот поток, не имели смысла. Он снова оказался на своём месте — за пределами их забот и разговоров. Молча он встал с дивана и направился в ванную, чувствуя, как каждый его шаг становится всё тяжелее. В голове не было мыслей, только пустота и давящее ощущение, что его не существует. Он не был частью этого мира. Он был всего лишь декорацией, которую никто не замечал. Стоя перед зеркалом, он попытался поймать свой взгляд. Но его отражение было таким чужим. Он не знал, кто это, что это за лицо, скрытое за маской привычной улыбки. Он не знал, кто этот человек, но точно знал, что он никому не нужен. Когда он вернулся в общую комнату, все уже были собраны. Хёнджин смеялся, громко и легко, как всегда. Чанбин что-то рассказывал Лино. И все они были в своем мире. В их мире, в котором не было места для него. Сынмин не знал, что делать. Он не знал, как выбраться из этого лабиринта отчуждения. Он не знал, почему он так одинок. Почему он так чувствует себя чужим, несмотря на то, что они все рядом. Почему ему больно, когда никто не замечает, что ему плохо. Он попробовал что-то сказать, как бы оправдаться за свою тишину, за свои угрюмые взгляды: — Может, поехали сегодня куда-нибудь, все вместе? Но слова, как только они сорвались с губ, исчезли в воздухе. Он чувствовал, как его голос тонет в этой пустоте, как все, что он сказал, исчезает, не оставив даже следа. Чан даже не посмотрел на него, Хан продолжал весело болтать. И никто не заметил, как он, как всегда, потерялся среди них. Они не увидели, как его руки дрожат, как его сердце тяжело стучит в груди, как его душу разрывает это молчание. Внутри него что-то надломилось — тихо, но ощутимо, как хрупкое стекло под давлением. Всё, что он так долго сдерживал, навалилось разом, душа словно сжалась в кулак. Горло сдавило, как будто внутри поселилась чья-то чужая рука, не дающая дышать. В груди стучало глухо и болезненно, будто сердце пыталось вырваться, не в силах больше терпеть. Он ощущал себя чужим в собственном теле — как тень, случайно застрявшая в этой оболочке. Его руки снова начали дрожать. Он повернулся, попытался скрыться, уйти подальше, туда, где не было бы этого тупого, мучительного чувства одиночества, туда, где его хоть кто-то бы заметил. Он чувствовал, как скользит вниз по горлу предательский ком. Он быстро опустил глаза. Он ушёл в свою комнату. В маленькое, чужое спасение. И пока в общей продолжали смеяться, обсуждать мемы, шутки, Сынмин сидел на кровати, стискивая ладони. Пустота внутри будто расползалась. Он чувствовал, как теряет что-то важное. Как будто исчезает сам.

***

На тренировке всё только усилилось. Он был среди них, но словно не с ними. Когда подошёл к тренеру с вопросом, тот был занят — ответ не прозвучал. Сынмин вернулся на место. Во время отработки шагов он чувствовал, как тело становится всё тяжелее. Это была не просто усталость. Это было как будто его душа — камень. Мысли не давали сосредоточиться, движения путались. И вдруг он нечаянно наступил Минхо на ногу. — Что ты творишь, Сынмин?! — резко воскликнул тот. — Будь внимательнее! Ты мне на ногу наступил, блин! Сынмин замер. Он хотел извиниться, но не успел — Минхо уже продолжил: — Серьёзно? Ты вообще в себе? Это не детский сад, ты взрослый человек! Что-то в голове Сынмина сорвалось. Он почувствовал, как в нём будто что-то ломается. Всё, что он держал в себе, всё, что прятал, будто взорвалось внутри. Он снова остался один. Даже боль — и та не была с ним на равных. Она стала сильнее. «Я так стараюсь… так хочу быть частью этого… Почему никто не видит, как мне тяжело?..» Слёзы подступали к глазам, но он сдержался. Он не мог позволить себе плакать. Не здесь. Не при них. Он продолжал тренировку, как робот. Каждое движение — как в тумане. Каждый звук — будто через ватную стену. Он больше не чувствовал себя живым. Когда тренировка закончилась, он быстро собрал свои вещи и вышел, не оглядываясь. Он не мог быть рядом с ними больше. Он не мог. Слишком много боли, слишком много пустоты. Не было сил бороться. Он шёл по коридору, не разбирая дорогу. Шаги гулко отдавались в ушах. Сынмин свернул к туалету на втором этаже компании, в том крыле, где не было никого. Он знал это место. Здесь никто не мешал. Здесь можно было просто… дышать. Он зашёл внутрь и закрылся в одной из кабинок. Там было тихо, как в вакууме. Он опустился на крышку унитаза, уткнулся руками в лицо. Голова гудела, будто изнутри кто-то медленно, мучительно вбивал гвозди. «Мне нужно собраться. Вокальная практика. Я должен туда пойти. Я не могу подвести их… снова.» Он вышел и плеснул в лицо холодной водой. Вцепился в раковину. Он не смотрел в зеркало. Не хотел видеть, как выглядит. Не хотел смотреть на того, кого никто не замечает. Прошло несколько секунд. Или минут. Или час. Время потеряло смысл. Дверь скрипнула. Сынмин вздрогнул, но не обернулся. Он уже знал этот шаг. Эти лёгкие, быстрые, чуть раздражённые шаги. И голос, прозвучавший за спиной, подтвердил его догадку: — Ты чего тут делаешь? Это был Чонин. Его голос звучал холодно и резко, как обух по затылку. Без приветствия, без удивления. Сынмин повернулся к нему, открыл рот, чтобы что-то сказать, оправдаться, но Чонин перебил: — Ты в курсе, что вокальная практика давно прошла? Все были. Все — кроме тебя. Сынмин застыл. Его губы дёрнулись, но ни слова не вырвалось. — Я не знаю, что с тобой, — продолжал Чонин. — Но это уже не смешно. Мы — группа. Один тянет вниз — падаем все. Сынмин хотел закричать. Хотел сказать, как ему плохо. Что он умирает внутри. Что просто хочет, чтобы его видели. Но не смог. — Соберись, — бросил Чонин, посмотрев на него без особого выражения. — Мы едем в общежитие. Тебе советую сделать то же самое. Если не придёшь через пару минут — уедем без тебя. И с этими словами он развернулся и вышел. Дверь снова захлопнулась. Пустота обрушилась на Сынмина, как будто всё помещение съежилось. Он остался стоять, глядя в зеркало. «Ответственность… Группа… Я... провалил?» Он даже не знал, сколько ещё простоит вот так. Он просто чувствовал, как в его груди всё сжимается в тяжёлый камень. Он не знал, сможет ли встать. Но знал, что если не встанет — будет только хуже. Он не мог подвести их. Даже если они уже забыли, кто он.