Возрождение через боль

Он не знал, сколько времени прошло. Казалось, вечность. Веки были тяжелыми, а всё тело будто налилось свинцом. Где-то далеко, за стенами его сознания, мигал красный свет, пищали приборы, шептались люди… или это ему только казалось? Он не был уверен. Он медленно разлепил веки, и мир предстало мутной картиной — белые стены, капельница. Боль в бедре была особенно резкой — сжимающей, ломящей, почти невыносимой. Что с ней? Он не помнил… «Очнулся, да?» Голос зашипел, как яд в венах. «Как мило. И зачем, по-твоему, ты вообще проснулся? Чтобы снова чувствовать эту жалкую боль?» Сынмин вздрогнул. Нет… Опять. Он даже не мог открыть глаза нормально, как оно уже здесь. Он попытался глубоко вдохнуть — и тут же закашлялся. Горло саднило. Видимо, ему ставили трубку. Он был… без сознания. Сколько дней? Он попытался пошевелиться — и тут же пожалел. Каждая клеточка тела кричала от боли, будто его сбила машина. Или… он упал? — Сынмин?! — женский голос, его сестра. — Он проснулся! Мам! Пап! Дверь распахнулась, и в палату ворвались звуки, тяжёлые шаги, резкие запахи духов и табака. Лица — его семья. — Ну наконец-то, — без капли нежности. — Очнулся. Он попытался что-то сказать, но горло обожгло сухостью. Сестра подала воду. Он отпил — глоток был как спасение. — Что… случилось? Они переглянулись. Мама сжала губы. — Ты даже этого не помнишь?! — холод в голосе. — Прекрасно. Просто замечательно. Ты даже не можешь вспомнить, как нас всех позоришь. — Мам… — Мы приехали в Сеул с надеждой увидеть, как ты стал человеком. А вместо этого… Ты не только встречаешься с семерыми, как… ты сам знаешь кто, ты ещё и домой дойти не можешь. По лестнице подняться не можешь! Каждое слово — как нож под рёбра. Папа молчал. Всегда молчит. Только смотрит. Смотрит, как будто жалеет, что он у него вообще есть. И тут… воспоминание. Он стоял на лестнице. Один. Ночь. Слишком поздно. В ушах стучал пульс. Скользкий край. Сбитое дыхание. Туман. И… полёт вниз. Он зажмурился. Память била как током. Руки дрожали. Боль прошла волной по спине. Он начал плакать — тихо, беззвучно. — Ты ещё и плачешь?! — голос матери взвился. — Что это за слабость? Ты думаешь, мы приехали, чтобы смотреть, как ты нюни распускаешь? «Слабак», прошипел Голос. — Ты не достоин этой группы, Сынмин. И уж точно не достоин такой "любви", как ты это называешь. «Смотри, даже они тебя не защитили. Где твои парни, Сынмин? Где они, когда тебе больно? Где они были, когда ты падал?» Сынмин закрыл уши. Но Голос не исчезал. Он бил изнутри. «Ты — ошибка. Ты — дно. Ты — сам решил упасть» Он задыхался. Не от слов. От всего сразу. От боли. От стыда. От одиночества. — Пожалуйста… — всхлип. — Не надо… Я не хочу больше… «Так почему ты жив, Минни?» Мама что-то говорила. Сестра что-то спрашивала. Он больше не слышал. «Может, тебе стоило умереть той ночью,» ласково прошептало Оно. «Было бы честно. По крайней мере, быстро.» Всё снова плыло. Но не от лекарств. От сломленного сердца. — Ладно, оставайся здесь, — холодно бросила мать. — Нам не за чем смотреть, как ты валяешься. Ты не ребёнок. — Поговорим позже, — добавил отец. — Если ты вообще способен слушать. «Знаешь,» прошипел голос, «мне ведь нравится смотреть, как ты ломаешься. Каждый раз. Ещё и ещё. И никто этого не видит. Никто. Им плевать.» Дверь захлопнулась так резко, будто хотела оставить после себя вмятину в воздухе. Тишина. Тяжёлая, звенящая. Он остался один. Сердце билось слишком быстро. Руки дрожали. Слёзы катились по щекам. И в этот момент наступила тишина настолько жуткая, что она заговорила. «Вот и всё. Даже они ушли. Видишь? Ты всем надоел» Сынмин закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Ошибка. Грудь тут же сжалась, и он закашлялся от боли. «Ты им не нужен. И парням своим ты не нужен. И Фанатам. Ни одному из них. Они с тобой, пока ты красивый и улыбаешься. А когда ты ломаешься… они исчезают. Как семья» — Замолчи… — прохрипел он. — Замолчи, пожалуйста… «Ты сам виноват. Ты слабый. Ты — груз. Кошмар. Их позор» Он зажал уши. Закрыл лицо руками. Всё тело болело. Мышцы ныли. Сердце будто выжимали с каждой секундой. И тут — ещё один образ. Хан. Обнимающий его после концерта. Его голос: "Ты — мой свет, Минни". — Лжец, — прошептал Сынмин, и ещё сильнее сжался под одеялом. — Все… лгут. «Потому что правда слишком уродлива. И ты знаешь её. Ты — не свет. Ты — тень» Комната будто сжалась. Кровать стала казаться ловушкой. Воздуха не хватало. Он забился в подушку, будто прячась от всего мира. Губы кусал до крови. Сердце билось неравномерно. «Скоро всё закончится. Потерпи. Или… помоги себе сам. Ты знаешь как» Взгляд упал на капельницу, на острые медицинские предметы на тумбочке. Мозг сам дорисовывал картинку. И это было страшно. Слишком. Но он закрыл глаза и прошептал: — Если я ещё что-то чувствую… значит, я ещё жив… Голос стих. Но не ушёл. Просто притаился. В засаде. Дверь открылась бесшумно. Вошёл мужчина в белом халате — лет сорока, с тёплым взглядом и уставшим лицом. Врач. В руках — планшет и бумажная карта. — Доброе утро, Ким Сынмин, — мягко сказал он, подойдя к кровати. — Рад вас видеть в сознании. Вы дали нам повод поволноваться. Сынмин с трудом перевёл на него взгляд. Врач сел на край кровати, не теряя сочувственного выражения. — Вы были без сознания два дня. У вас: сотрясение мозга средней степени, перелом левой ключицы, трещина бедренной кости без смещения, несколько серьёзных ушибов — в том числе грудной клетки — и множественные ссадины. Но… ничего, что угрожает жизни. Сынмин молчал, только моргнул — не сразу усвоил. — Хорошая новость в том, что вы пойдёте. Буквально. Никаких инвалидных кресел, если всё пойдёт по плану. Бедро мы не оперировали — трещина стабильная, срастётся само при покое. Придётся немного пожить с фиксатором, потом — реабилитация. А вот ключица — в повязке, это не страшно. Он сделал паузу, давая время переварить. — Вы крепкий, Ким Сынмин. При таком падении вы могли… ну, скажем, не очнуться вовсе. Но вы здесь. И скоро сможете вернуться к обычной жизни — шаг за шагом. Сынмин сжал пальцы на простыне. Тихо прошептал: — Я был один? Врач слегка прищурился, оценивая выражение лица Сынмина. Он взглянул на планшет, снова перевёл взгляд на него и немного наклонил голову. — Нет, — сказал он, — вы не были в одиночестве. Участники группы нашли вас на лестнице и позвонили в больницу. Они были с вами, пока не уехали. Сынмин замер, пытаясь восстановить обрывки воспоминаний: лица, шум, вопросы, внимание… Но всё было слишком расплывчато. Он не мог точно вспомнить, кто был рядом, но ощущение присутствия людей осталось. Это как будто размывало грань между реальностью и кошмаром. Он пытался уцепиться за детали, но они ускользали, оставляя лишь чувство пустоты. — Они ушли? — спросил он, едва ли шевеля губами, его голос звучал так тихо, что казался почти не своим. Врач кивнул, не торопясь с ответом, но не стал углубляться в подробности. — Да, они ушли, когда было нужно. Сынмин почувствовал, как его пальцы сжимаются в кулаки, а в животе появляется напряжение. Голос в голове шептал: «Они тебя бросили. Ты один. Ты всегда был один. Они просто не захотели быть с тобой. Ты им не нужен.» Эти слова словно врезались в него. Он не мог избавиться от этого ощущения, что они просто разочаровались в нём, что их больше не интересует, что они не захотели остаться, не захотели помочь. Он бы хотел задать ещё вопросы, но слова застревали, как если бы даже они предавали его. Врач заметил его молчание, но не стал продолжать разговор. Он что-то написал на планшете и снова взглянул на Сынмина. — Вам предстоит длительное восстановление. Если захотите, можете связаться с ними, — добавил он, стараясь не смотреть на него слишком пристально. Сынмин молча кивнул, но его взгляд остался пустым. В его груди всё ещё царила пустота, которую он пытался скрыть, как всегда. Он чувствовал, как это чувство одиночества расползается по всем его мыслям, несмотря на внешнюю спокойную маску. Врач встал, и, слегка приподняв уголки губ, сказал: — Если будут вопросы, обращайтесь. И следите за лечением. Через несколько недель или месяцев, если всё будет в порядке, сможете вернуться домой. Отдыхайте. Дверь за ним закрылась с лёгким щелчком. Сынмин остался один. В тишине больничной палаты, где всё было слишком тихо, чтобы заглушить его мысли.