Возрождение через боль

Тьма, как жидкий дым, окутывала его сознание. Она не давила — наоборот, она утешала. Обволакивала, убаюкивала, нашёптывала: «Полежи ещё немного. Просто лежи. Всё уже неважно.» И он лежал. Пол холодный. Тело тяжёлое. Мысли вязкие, будто медленно тонущие в болоте. Он не мог понять, жив ли вообще. Даже боль отошла на второй план. Ощущения были приглушены, как будто кто-то убрал громкость жизни почти до нуля. Где-то вдалеке капала вода. Может, это была капельница. Может, его кровь. Он не знал. Он не знал ничего.

***

Он всё ещё здесь Он не чувствует боли — только странное онемение, будто тело больше не принадлежит ему. Рука… левая? Тяжёлая. Влажная. Почему-то всё такое липкое, скользкое, чужое. Он не может повернуть голову, не может даже открыть глаза, но где-то в глубине сознания пульсирует: "ты дышишь. Ты ещё здесь." Но зачем? Тишина в палате звенела. Только где-то под потолком жужжал кондиционер. И где-то совсем рядом — капля. Кап. Кап. Кап. Это из него? «Не должно было быть так. Это просто чтобы… стало легче.» Он не хотел… не хотел, чтобы всё снова стало таким громким. Голос. Страх. Одиночество. И их взгляды. Вспышки воспоминаний проносятся, как короткие видео: Флэшбек Минхо замирает. Его рука — зависает в воздухе, всего в нескольких сантиметрах от Сынмина. Он смотрит на него долго, холодно, как на чужого. В его взгляде — ни боли, ни растерянности. Только усталость. Раздражение. Что-то тёмное, неумолимое. А потом — медленно опускает руку. Не дрожащую, не колеблющуюся. Уверенно, отстранённо. Будто тянулся не к человеку, а к чему-то, что больше не заслуживает его касания. Он не дотрагивается. Больше — никогда. Словно брезгует. Словно Сынмин — пятно, ошибка, которую лучше оставить в прошлом. Конец флэшбека Флэшбек Джисон сидит рядом, но будто в другом мире. Его глаза — холодные, устремлены куда-то в сторону, в пустоту, словно там — что-то важнее. Он не двигается. Не отвечает. Даже не вздрагивает от голоса Сынмина. Будто тот и не сказал ничего. Будто его просто не существует. В этом молчании нет боли — только равнодушие. Словно всё, что было между ними, — больше не имеет веса. Словно Джисон уже давно вычеркнул его из своей жизни, и теперь просто сидит тут, потому что так надо. Не потому что хочет. И если раньше Сынмин знал этот взгляд — полный тепла, поддержки — Сейчас в нём пустота. Стекло. Конец флэшбека Флэшбек Хёнджин, который когда-то смеялся громче всех, цеплялся за него в танцах и говорил, что всегда рядом, — теперь стоит, будто не помнит этого. Ни единого взгляда в его сторону. Ни намёка на знакомую теплоту. Он не молчит из боли — он молчит, потому что ему всё равно. Губы сжаты не от тревоги, а от раздражения. Плечи напряжены, будто он только что вынес тяжёлое решение: «Больше не втягиваться». И в этом молчании — не печаль. В нём отказ. Отказ от Сынмина, как от ненужного багажа. Как будто тот теперь — лишь обуза, слабость, от которой лучше держаться подальше. Конец флэшбека «Они не любят меня больше. Я — ошибка. Они забыли, кто я есть.» Тревожный писк. Голоса. Шаги. — Здесь кто-нибудь?! Чёрт… он истекает кровью! Сынмин хочет пошевелиться, сказать что-то, но не может. Как будто его заковали изнутри. Он чувствует, как его поднимают — слишком резко, тело отзывается туманной волной боли, но она будто отдалённая. Как в сне, где боль кажется фантомом. — Давление критическое! — Нам нужно в операционную, быстро! Стены палаты скользят в глазах. Всё становится белым, размытым. Свет — слишком яркий, будто режет зрачки. Сынмин щурится, но глаза не слушаются. Он только слышит. — Он теряет сознание! У него уже холодные пальцы, быстро, быстрее! «Не надо...» в голове только это. Он не просил спасать. Он уже ушёл — внутри. Ещё ночью. «Я же просто хотел, чтобы кто-то остался. Чтобы кто-то заметил, что я всё ещё чувствую. Но они ушли. Один за другим.» Он пытается вдохнуть — резкая боль пронзает грудь, как будто воздух колет изнутри. — Ким Сынмин! Держитесь, слышите? Сейчас будет наркоз, всё будет хорошо, вы проснётесь… Проснуться? А если он не хочет? Если там, в тишине, легче? Если там — никто не смотрит с жалостью? Наклоняется кто-то. Голос женщины. Он едва её слышит, но губы шевелятся мягко: — Вы не одни. Потерпите ещё немного. Слеза. Он даже не чувствует, как она катится по виску. Вводят наркоз. Холод по вене. Ощущение, будто его опускают под воду. Медленно. Милосердно. «Если проснусь… Пусть хоть кто-нибудь будет рядом. Просто...» Темнота не приходит сразу. Она ждёт. Дышит с ним. А потом — закрывает всё. До конца.

***

Сначала — пустота. Не темнота, нет. Просто пустота. Ни верха, ни низа. Ни времени. Он словно висит где-то между. А потом… шаги. Глухие, тяжёлые. Не его. Кто-то идёт. Всё ближе. — Сынмин… Голос. Протяжный, чужой, и всё же знакомый. Будто его собственный, только более старый, уставший. Он оборачивается — и оказывается на сцене. Яркий свет слепит глаза. Перед ним — микрофон. Зал — пустой. Ни одного зрителя. Только тишина, слишком тяжёлая. Давящая. — Пой, — говорит кто-то за спиной. — Ты же хотел быть услышанным. Он открывает рот… и не может издать ни звука. Горло сжато, как будто в него вросли чьи-то пальцы. Внезапно — смех. Где-то сбоку. Чонин. Он сидит в первом ряду, но смотрит в телефон. Не на него. Сынмин срывается с места, хочет к нему — но ноги не двигаются. Он прикован. Всё тело — будто из бетона. «Я здесь! Смотри! Я… больно…» Он кричит, но никто не слышит. Меняется сцена. Теперь он — в общежитии. Ночь. Он стоит у двери. Внутри — их комната. Смех. Голоса. Тепло. Он хочет войти. Тянет руку… дверь закрыта. Он стучит. Снова и снова. Чан появляется за дверью. Смотрит на него, но не впускает. — Ты слишком… тяжёлый. Мы устали. И уходит. Сынмин падает на колени. Воздух становится вязким, как вода. Тонет. Он тонет. Снова темнота. — Сынмин… Кто-то гладит по волосам. Очень мягко. Почти нежно. Он хочет вжаться в эту руку, раствориться. Остаться там навсегда. — Ты же не хотел умереть, правда? Он молчит. Не знает ответа. Свет мигает. Теперь он — в палате. Он смотрит на себя самого. На тело, лежащее на койке, под капельницей. Белое. Безжизненное. Он хочет коснуться — но рука проходит сквозь. — Ты просто хотел, чтобы кто-то понял, — шепчет голос. Сынмин закрывает глаза. Там, внутри него, кто-то плачет. Ребёнок? Он сам? Он не знает. Где-то вдалеке — писк аппаратуры. Реальный. Где-то рядом — зовёт его кто-то. Реальный. Он дрожит. — Пожалуйста… если я проснусь… пусть они будут рядом.

***

Звук. Писк. Ритмичный, как чьё-то дыхание. Или как… сердце? Сынмин дёрнулся. Только внутри. Тело не слушалось. Будто принадлежало кому-то другому. Веки были тяжёлыми. Как будто кто-то намазал их клеем. Он попробовал пошевелить пальцем — не получилось. Лишь где-то вдалеке откликнулась боль. Тупая, рвущая, глубокая. Она шла откуда-то из левого запястья — будто в кожу вбили лёд. Потом пришли голоса. — Давление стабилизируется… — Глубина наркоза уменьшается, скоро проснётся. — Приготовьтесь. Ему может быть тяжело. Словно сквозь воду. Они были рядом — и очень далеко. Чужие. Спокойные. Профессиональные. «Где я…? Что… происходит…?» Его сердце замерло на долю секунды — а потом разогналось. Паника пришла внезапно, как вспышка. Её невозможно было удержать. Он пытался вырваться. Но не мог. Руки — как привязаны. Грудная клетка — как под прессом. Он не мог даже крикнуть. «Я не хочу тут быть! Отпустите! Отпустите, прошу…» — Он начинает дергаться. — Наркоз почти вышел. Внимательнее. Не дайте ему навредить себе. Чьи-то пальцы. Осторожные. Ложатся ему на лоб. Холодные. — Ким Сынмин, вы в безопасности. Вы всё ещё в больнице. Мы только что вас прооперировали. Всё хорошо. Нет. Не хорошо. В памяти вспыхнул образ: белая плитка пола. Красные разводы. Липкая боль в запястье. Одиночество. Он закрылся. Где-то внутри себя. Словно натянул занавес. И всё же… дыхание сбилось. Тело предательски дрожало. Глаза — открылись. С трудом. Свет резанул зрачки. Перед ним — лампы. Белые. Медленно качаются. — Вот так, Ким Сынмин. Дышите глубже. Всё уже позади. Вы с нами. Ему хотелось спросить: зачем? Зачем они его спасли? Но он не мог. Потому что глубоко внутри — маленькая, едва тёплая часть его — всё ещё хотела жить.

***

Время теряло форму. Он не знал, сколько прошло: минуты, часы? Когда глаза открылись снова, он был один. Всё вокруг — размытое, белое, слишком яркое. Только мягкий гул в ушах и холод в кончиках пальцев. И запястья… затянутые, ноющие. Он попытался пошевелиться. Резкая боль прошила всё тело — и он замер. Голова пульсировала, мысли путались. — Ре…бята… — выдохнул он еле слышно. — Парни?.. Никто не ответил. Он моргнул — и вдруг в углу что-то шевельнулось. Высокая тень скользнула по стене, как туман. Сынмин замер, сердце сжалось. — Я… не хотел… — пробормотал он. — Простите… Мир начал плыть. Потолок — слишком белый. Лампы — дрожащие. Краем глаза он увидел себя… или не себя? Размазанные следы на полу. Красные. Призрачные. — Я хороший… правда… я не мешаю… — слова вырывались сами. Он слышал смех. Глухой. Из-под пола. Из-под кожи. Кто-то подходил. Склонялся. Шептал: — Даже они тебя боятся. Ты стал грязным. Он зажмурился. Грудь судорожно сжалась. — НЕТ!.. — вскрикнул он, дёрнувшись. Где-то звякнула капельница. И снова тишина. Никого. Только он и его тени.

***

Ему казалось, что он тонет в собственном теле. Иногда кто-то заходил — медсестра? врач? — проверял капельницы, мягко проводил рукой по волосам. Лица не запоминались. Только ощущение: он жив, но будто не здесь. Границы между сном и явью размывались. Он видел, как на потолке расползаются тени. Слышал, как кто-то зовёт его из-под кровати. Голоса Хёнджина. Феликса. Минхо. Чана. Чанбина. Чонина. Джисона. То ругали, то умоляли. А потом снова пустота. — Пожалуйста… — прошептал он. — Я не хотел… Слёзы не шли. Только дыхание — рваное, неровное. И слабость. Такую пустую, что казалось — она сотрёт его. Но сердце билось. Где-то — глубоко. А значит, он всё ещё здесь.