Призрак оперы

      Эйгон неуверенно взялся за пластиковую ручку, с минуту рассматривая трясущуюся отчего-то руку. Из дверной щели сквозило: сквозняк змеей полз по скрипучему паркету, облизывая ступни раздвоенным, шершавым языком. Размытый силуэт за стеклом как-то механически, будто в шею вшили шарнир, обернулся на мужчину. Смотрел не на него, а сквозь, безразличными кукольными глазами — пустыми и мертвыми. Воздух вдруг потяжелел, стал осязаемым, минуты колебаний растянулись на часы мучительных сомнений, как в замедленной съемке старого кино. Губы силуэта безмолвно, грозно зашевелились. Стыд обдал с головой: чего он, действительно, время здесь простаивает.       Наконец раздвижная дверь, ведущая на балкон, с тихим шумом сдвинулась вбок. Ноздри Эйгона приятно защекотал аромат дешевого растворимого кофе, корицы и тирамису.       Женщина перед ним сидела в одной поношенной майке, давно потерявшей свою белизну. На груди расплылось мокрое пятно, коричневое — видимо, пролила напиток. Сквозь полупрозрачную ткань просвечивают набухшие соски матери, воспитавшей не одного ребенка. На бёдрах короткие рваные шорты с торчащими нитками, босые ноги устало вытянуты и задевают ножки кофейного столика. Большим пальцем ковыряет трещину на плитке.       Эйгон поборол желание вернуться за толстовкой, чтобы хоть что-то подарило ему тепло в эту промозглую осень, а не лишь его иллюзию.       Рейнира же, казалось, наоборот, наслаждается пронизывающим до костей ветром, развевающим ее тугие белоснежные косы: он свистел в ушах и уносил мысли вдаль — гулять по улицам города любви, такого печально-серого сегодня Парижа.       Она желает замерзнуть насмерть в этой квартире. Холодное сердце закалило и тело тоже.       Так и стоит Эйгон перед Рейнирой, словно Кай перед Снежной королевой, и пытается сложить из льдинок единственное заветное слово — и то не вечность вовсе, ведь они оба знают, что каждая сказка имеет предсказуемый конец.       Сегодня Рейнира впервые осталась у него, а не уехала домой, молча натянув на себя одежду и хлопнув на прощание входной дверью.       Что обычно люди говорят друг другу после секса с незнакомцем с пьяной вечеринки в ночном клубе: давай повторим как-нибудь? Сходим в душ вместе? Ты был потрясающим, даже если это ложь? Спасибо, в конце концов? В любом случае это смущает и ставит любовников в неловкое положение.       Эйгон же освобожден от этого бремени, обстоятельства встреч вынуждали его молчать. Таинственная Рейнира, за все время их ночных свиданий ни словом не обмолвившаяся о своей жизни вне стен квартиры любовника, каждый раз не давала ему вставить ни слова: всем своим видом показывала, что ей все равно, а если он и решался спросить ее о чем-то, пускай даже отстраненном, то предпочитала демонстративно игнорировать, либо отвечала односложно — да, нет, возможно, неважно...       В конце концов все, что остается у Эйгона от Рейниры, это впитавшая запах ее духов подушка. Он эту наволочку и в стирку закидывал, и вручную отстирывать пробовал — впустую. Мускусом и ванилью пропахла каждая нитка, или этот аромат уже засел у него в голове, в каждой клеточке мозга? Тогда все его старания напрасны вдвойне.       Со временем Эйгон понял, что вуаль таинственности Рейниры — лишь его разыгравшееся воображение, ведь если трезво посмотреть на вещи и собрать все детали воедино, то вырисовывается вполне целостная картина: опущенные полные груди выкормили как минимум двойню, если не тройню; холод металла на ее безымянном пальце не единожды обжигал кожу, когда Рейнира в экстазе цеплялась ему за плечи или поглаживала щеку тыльной стороной ладони. Эйгон выцеловывал ей костяшки пальцев, как бы случайно касаясь губами крупного бриллианта на обручальном кольце, и поднимал на Рейниру взгляд из-под томно опущенных длинных ресниц. Он самоотверженно искал ответы в этих глазах исключительной небесной чистоты, но та в ответ только хмурилась и отнимала руку.       Неужели ее брак настолько трещит по швам, что Рейнира предпочла богатому мужу и детям заурядного офисного планктона, которому, чтобы подарить такое кольцо, пришлось бы не один год впахивать на работе без выходных, положив болт на учебу? Или дело в том, что Эйгон младше ее на целых десять лет?       Так кто же она: несчастливая жена в карточном домике или пума, скрывающая свои сексуальные пристрастия за стеной ванильного брака?       И что означало сидение Рейниры здесь, в его майке и шортах, на балконе в его квартире, пока она крутит на тонком пальце кольцо мужчины, ждущего жену где-то дома, на другом конце Парижа или даже в том же квартале? Возможно, сейчас он укладывает детей спать, приговаривая, что мама скоро вернется с работы, чтобы прочитать им сказку на ночь. А возможно, тоже делит постель с любовницей, а с детьми сидит нанятая ими няня.       Сейчас Рейнира скажет, что это последняя их встреча, и они встретят свой логичный конец, так и не дойдя до начала? Или, может, покажет бумаги о разводе?       Эйгон невольно бросил взгляд на пластиковый стул, стоящий напротив Рейниры. Он был подбит плюшевым пледом, к которому та даже не притронулась. Первая мысль — накрыть им ее плечи. Вторая — спадающая с плеча лямка. Третья — краснота кожи и обветренных губ. Рейнире холодно, но она не подает виду.       Обхватила бы она себя руками, дала бы красноте глаз вылиться в слезы, что уже текли бы ручьем по румяным щекам, если бы Эйгон струсил и не вышел-таки на балкон?       Пепельница полна сломанных пополам окурков. Эйгон насчитал пять и отвел глаза, бросив это дело. Боялся, что пальцев не хватит, чтобы досчитать до конца. Корица, кофе и табак. Третий запах — доминанта. Тирамису же пахнет из кофейни этажом ниже, прямо под балконом. До закрытия оставалось меньше получаса.       Рейнира докуривала последнюю сигарету, комкая в ладони пустую пачку. У Эйгона зашлось сердце: докурит и уйдет, так и не сказав ни слова? Снова.       Эйгон сглотнул, чувствуя, как плитка под ногами трескается, а сам он падает в бездну невысказанных чувств и захлебывается в них. Эйгон до сих пор не понимает, что держит его рядом с этой женщиной, которой пошел уже третий десяток лет. Однако всякий раз, когда она оказывается на пороге его квартиры, он пускает ее внутрь, а после боится провожать, потому что знает, что не захочет отпускать. Римский нос, как у истинной аристократки, в сочетании со светло-голубыми глазами, светящимися мудростью, вскружили ему голову и выбили почву из-под ног. Рейнира казалась не только опытной, во многих планах, но и какой-то по-особенному чуткой. Она душила Эйгона своей любовью, если все же испытывала к нему чувства такой природы. Но делала это так искусно, что он желал быть задушенным ее и только ее руками. Каждое касание Рейниры было преисполнено нежности, и даже волнистые волосы его в пик страсти она натягивала так чувственно, что Эйгону после по ночам снилось, как Рейнира с цветущей улыбкой перебирает его пряди, пока он сам прижимается щекой к ее оголенным коленям и млеет.       Они встретились совершенно случайно, в "Опере Гарнье", на мюзикле "Призрак Оперы". На удивление Эйгона, Рейнира, роскошно одетая женщина, купила себе билеты в ложу, а не партер, что ближе всего к сцене. Казалось, будто она пытается убежать от чего-то, слиться с толпой, в кои-то веки почувствовать себя обычным человеком. В тот раз Эйгон, уже немного подшофе, да ещё и в маске Эрика, купленной на память в сувенирном магазине, под самый конец антракта решил попытать счастья, сделав незнакомке комплимент. Он и подумать не мог, что все это закончится побегом из театра, дикими поцелуями на пороге его квартиры и необузданными страстями в постели, когда Рейнира цеплялась за раскрасневшиеся губы Эйгона как за последнюю свою надежду.       Как же тяжело она дышала, какими рывками вздымалась ее грудь, стоило ей сорвать с Эйгона белую маску и обвести пальцами линию его челюсти. Тогда Рейнира смотрела вовсе не на черты лица, фокусом ее внимания стали глаза.       Большие и грустные голубые глаза — так она их описала, в них льдинками таяла искренность. Что привлекло Рейниру в Эйгоне: юношеская наивность? Та самая обычность? Для Эйгона же Рейнира стала наваждением.       Теперь Эйгон стоит перед ней, не в силах вымолвить ни слова, будто чудовище перед красавицей (или наоборот?), урод перед Кристиной Даэ, ведь когда-нибудь он ей обязательно наскучит. Эйгона настигнет кризис четверти жизни, он захочет обзавестись семьей, детьми, ипотекой, а Рейнира так и останется женщиной, бегущей от жизни, которую сама и выстроила. Но бег ее — окаянный круг, и она вновь и вновь будет возвращаться к точке невозврата.       — Люк погиб, — сухо сообщила Рейнира, забираясь на стул с ногами и обнимая себя за плечи. Она дрожала. — Джейс нуждается в матери, моей поддержке. Он мой наследник. Деймону нужна жена, сильная рука, направляющая его. Он совладелец нашего бизнеса. Я — наследница бизнеса отца, который моя мачеха пытается поделить между своими безмозглыми детьми. Я — добровольно поставившая карьеру над тихой и спокойной жизнью с людьми, которых люблю. Я — Рейнира Таргариен, но с кем-то хочу побыть просто Рейнирой, понимаешь?       Эйгон впервые слышал эти имена, но понимал, о чем она говорит и что именно пытается до него донести.       Последняя сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами, продолжала тлеть.       Эйгон сделал два шага вперед, вперяя в Рейниру невидящим взглядом в ожидании тех самых слов — когда в е ч н о с т ь треснет.       — Я не уследила за сыном, отправила его к мачехе, в чужой дом, позволила навредить моему мальчику. Один из ее сыновей оказался любителем игр в ножички, какая ирония! Завтра состоится суд. Пора покончить со всем этим: заверить у нотариуса подлинное завещание, похоронить Люка и обеспечить другим детям достойное их фамилии будущее. Оставить позади семейные склоки и зажить, наконец, счастливо, как семья.       На последних словах Рейнира подняла голову, ее глаза вели немой диалог с Эйгоном.       Исход был понятен без слов, предрешен с самого начала, с их встречи в “Опере Гарнье”.       Рейнира наклонилась к пепельнице, чтобы потушить сигарету, но Эйгон опередил ее, протянув руку. Голубые разветвления вен, ручейками бегущие до сгиба локтя, отчетливо просвечивали через мертвенно-бледную, почти прозрачную кожу на тонком запястье.       Эйгона потряхивало: то ли от холода, то ли от абсурдности своего поступка. Он боялся боли, но желал ее сейчас больше всего на свете.       Рейнира заметила его дрожь и с еще большим непониманием покосилась на любовника:       — Что ты…-       — Пожалуйста. Пожалуйста, сделай это, Рейнира.       Пусть последним ощущением, которое Рейнира принесет своим касанием, будет боль. Тогда Эйгон, может, не станет в будущем вспоминать о ее нежности, храня воспоминания лишь о моменте их прощания друг с другом.       Руку вдруг стало нестерпимо жечь. Глаза Эйгона заслезились, и он зажмурился, проглатывая подступивший к горлу всхлип. Рейнира не держала его, давала шанс отступить, но Эйгон держался до последнего. Ожог еще долго не заживет: вздуется волдырь, после него останется уродливый шрам, но это ничего. Ничего, по сравнению с тем, как рвалось его сердце на части у ее стройных вытянутых ног и омутов голубых глаз. Нещадных, не знающих сострадания, как не знала она его к себе самой долгие годы.       Рейнира кинула потушенный окурок в переполненную до краев пепельницу и поднялась со стула. Надавила на ожог Эйгона большим пальцем и сразу после погладила.       Эйгон зашипел сквозь стиснутые зубы, сдерживаясь из последних сил, чтобы не взвыть.       — Ты жалок.       Рейнира сказала это с улыбкой, почти слезно, без укора, будто так и должно было быть. Будто поэтому она улыбнулась на комплимент в тот день и поэтому покидает его сегодня. Спустя три месяца их осеннего романа.       Наутро хозяйка кофейни под квартирой Эйгона, помимо любимого им латте с пенкой, подала ему нежное, воздушное тирамису. За счет заведения. Ранее не выдерживающее конкуренции, оно вдруг начало расцветать: стены выкрашены в приятный глазу кофейный цвет, в меню появились новые позиции, цветастые занавески на окнах. Как позже призналась хозяйка, неизвестная ей доселе обеспеченная женщина помогла покрыть долги кофейни, месяц назад ушедшей в минус. С условием, что Эйгон сможет завтракать у нее со вершенно бесплатно каждый божий день.       Больше Эйгон в эту кофейню не заходил ни разу.