Держи нож!

      Как хотелось побыстрее отсюда смотаться. Все это озеро. Красивое, а еще заброшенное, с насыпью, где так удобно отдыхать. Чертово место! Забрало уже двоих его ребят.       Соловей Разбойник шагал по лесу, стараясь думать о своем. До вечера недалеко, но дьяволицы должны сидеть тихо. Он быстр, успеет. Но само существование, обитательницы, словно чувствовалось. Липло к телу как туман, оставалось на коже рук. Ощущение, не реальность, как оставшийся дух мертвечины.       Вот же отвратное место!       Стой! Что это? Всплеск или показалось?       Он остановился и прислушался. Они? Нет, слишком жарко, слишком рано. А местные и не думают здесь бывать, даже близко не подходят. Может какие дети играют? Тоже бред. Откуда им тут взяться? Здесь даже тропинок нет.       А вдруг... Прямо вот сейчас, при нем? Глупости! Он конечно везучий мужик, но не настолько.       Бандит постоял какое-то время, а после развернулся и направился дальше. Прочь от проклятого водоема.

***

      Он уже видел тех «красоток» пару раз, только в режиме «до». Тело все в тине, распухшее, волосы шлейфом тянутся, как сотни змей. «Белы очи» мутные, блеклые, как у рыбы на базаре. Хотя говорят, что их лишаешься первыми. В голове обычно кто-то селится, так что уши лучше вообще не трогать. Лицо спокойное, говорящее «дело сделано, я отплыла» «Замечательное» зрелище.

***

      «Тупые бабы, — Соловей так не думал – знал, — «Думают, что выход один. Вот есть любимый, он весь твой мир. Ушел – и ты прощай. Гоняет свекровь словно корову, так иди ночуй на озере. Вечность! А как это красиво – умереть от печали. А потом находят бледной, и пусть плачут, гроб красивый покупают, плакальщиц зовут. И пусть крик идет на всю деревню! Вот оно – девичье счастье. Хех.»       Однако незаметно шаги его становились тише и тише. Руками мужчина рассеянно касался ветвей. Врать себе было трудно, но и признаваться желания не было. Он слышал его. Всплеск, а ведь рыба там не водилась.       Лес вокруг шумел как существо. Конечно он не существо – однако всегда живой. Духи, души, сущности и чудища – что там только не водилось. Некоторые ушли с приходом православия, куда – никто не знал куда. Но многие остались. Да, игры, условия, расплата порой были чудовищны. Но расставаться не хотели сами люди. Гармония была, и она осталась, хоть и потрескалась местами, как бы много князь Владимир не установил церквей.       Он почти запнулся. Точно, это был звук воды. Ну вот, теперь стоит как баран. Зачем? Кому это нужно, ему? Уж точно не тому, кто сзади. Да это все проклятое любопытство, не более. Смерть всегда интригует.        Пальцы тем временем сжали какое-то дерево – под ногти забился мусор. Ничего особенного, очередная дурочка. Вдох – выдох... Иди дальше.       В отличии от простых людей, нечисть Соловья как-то приметила. Ему даже доверяли, и это было взаимно. Еще приговаривали: «В твоем сердце смятение, ты почти как мы». Он терялся, а они ухахатывались. Хотя за хитрость уважали – так и впустили в свой круг. А вот особенность эту его как будто бы в упор не замечали. «Смятение», — передразнивал тот, – Драматизруют еще».        Но все же эти ребята были забавние. С ними все можно было обсудить. Посмеяться, поболтать о людях, заключить пару сделок. Да почти братва, только матов меньше и без похмелья.       А вот русалок он не любил. За жалкое прошлое, глупое настоящее, да и вечность туда-же. А еще (никто не знал, разумеется) побаивался. Хотя их песни-пляски на него, конечно, не действовали.       Но на самом деле, что он право? Чего забыл? Где-то там, за спиной, человек уже сделал свой выбор. Наверняка оставался лишь маленький шажок и все.       « Все равно ты тут бессилен. Ну что собрался делать? Таких ничто не остановит. Они глупы просто потому что по природе.       Где-то зачирикал жаворонок. Шуршала листва, пыталась прогнать тревогу. Хрустнула ветка. Просто иди своей дорогой, у тебя были дела.       Но еще, — вдруг подумал он, — где-то там возможно оставался человек. И он сейчас был совсем один.       Пыль вздыбилась, а после меланхолично осела обратно. Бурелом перескочил за три маха. Мелкая березка и малинник – слева звериная тропа.       Петляя по чаще, один человек бежал на встречу другому. И оба этой встречи абсолютно не хотели.

***

      Мать тогда не сразу сказала Соловью, что он приемный. Но когда сказала… – Бедный ты, бедный, Чужой совсем. И кому ты тут будешь нужен?       – Кому еще? Тебе конечно, — рассмеялся тот.       О кровном отце, у него остался только образ. Высокий степняк с длинными усами, он, как помнил Соловей, сам вырезал себе лук, и стрелял лучше всех.       Иногда мальчик вспоминал прошлое, но со временем воспоминания стерлись. Ведь рядом была добрая, веселая мама. Она принимала его с синяками, грязного, и даже когда они с ребятами впервые напились. Хотя ладно, тогда, следующим утром ждала хворостина.       А потом мир внезапно поменялся. Славяне прежде всего гордились своим гостеприимством. Особенно гостеприимство возрастало после набега на богатого соседа.       Но однажды соседи ушли, и появились «чужие». Враги родины – так их еще называли. И таких стало на порядок больше.       Он был простым отроком. Такие не отказывается от семьи. Но все же его собратья, «сыны волков» колекционировали чужие уши. Нет, конечно, друзья все еще оставались друзьями и «своими». Но его своим уже не считали.       Однажды все доканало. Он просто обнял мать и ушел.       И внезапно оказался в разномастной компании ребят, которым тоже пришлось несладко. А Соловей? Ну, он всегда был заводилой.

***

      Он ломился через стену веток. Наконец выбежал к озеру и увидел.       Девочка – подросток. Красавица, он бы загляделся встреться они в жизни. Волосы длинные и темные. Она шагала, и было видно как ноги мягко засасывает тина. Рубашка у коленей намокла и стала противно-темной.       «Да ты этого не сделаешь, верно?», – решил он. Повеяло холодком. А еще появилось некое неприятное любопытство, присущее, наверное, только таким как он.       Еще пара шагов и ткань облепила не по детски круглое бедро.       От самой идеи самоубийства всегда хотелось блевать. Уж лучше упиться до смерти.       А девушка плакала. Вода коснулась груди. Возникло подозрение, что женщины на речке какое-то время могут мыться без страха и без зрителей.       Бандит хмыкнул. «Давай, шагай быстрее! Избавь мир от своей заразы».       Захотелось как-то шугануть или может кинуть в нее камень. Ведь все борятся, все идут дальше! Ну чего ты приуныл? Даже не думай об этом, забудь, да давай-ка еще по одной!       Вода достала до подбородка. Девчонка задрала голову. Молит? Вспоминает кого-то или уже пожалела? Он отвернулся. Ну, сама так решила. До свидания, дура, увидимся... больше нигде.       Всплеск – последний. Больше смотреть не на что. Но почему-то он остался.       – Ты выплывешь, — прозвучало в пустоту. – Ты выплывешь, сука...       А лес тихо и радостно наблюдал. Вот-вот юная, но и уставшая душа переродится, и восстанет новая, сильная...       – Выплывай же, сволочь ты слабая! Вылезай, иначе...       Звякнула сталь.       ...и одинокая.       Это шептал лес. Это пели птицы. Все жило и продолжало жить.       Одинокая...       Душать стало трудно.       одинокая...       – Пожалуйста...       ...Оружие и одежда с лязгом грохнулись на землю. Взрослый мужчина, чертыхнувшись, прыгнул в озеро к какой-то девчонке. И никто из них этого совершенно не хотел.

***

      Когда они вынырнули, он откинул тело на берег, а сам вскочил. Девица корчилась в песке и кашляла как алкаш. Пару секунд он наблюдал эту картину, а после опустился рядом. Через минуту она отдышалась, выплюнула воду, распутала волосы, силясь взглянуть на спасителя. Вот, теперь, кажется, узнала.       «Хлоп!»       – Раз сдохнуть захотела, убедись, что все без свидетеля, — крикнул он. Девица отползла, держась за щеку.– О, и мне жаль. У этого парня сейчас исключительно дурной нрав!       Она не ответила, но, к его радости, попыталась спастись. Но прыти не хватило. Он повалил ту на песок и опустил ногу на грудь. Недо-русалка пискнула от боли. Но этого мало. Захотелось убить взглядом.       Секунда... Ничего.       Он фыркнул и выругавшись, направился прочь. В битвах жесток, а тут несчастную девицу проучить не смог. Да пошла она! Пошло все это! Все равно так или иначе снова сиганёт.       Но оказавшись на том берегу и набросив жилет Соловей с раздражением услышал семенящие шаги.       – Чего надо?       – Я... Я хочу. – она стучала зубами, – Я хочу сказать, зачем... Мне-мне важно. Даже если, — она сглотнула, — это будут последние слова.       – Ну, допустим. – он устало вздохнул. – И что же такое я упустил? Ты пошла выпить сидра на Ивана Купала и к весне ожидаешь двойню.       Она жалко втянула голову в плечи. А потом раскрыла рот, и слова посыпались как горох.       – Меня опозорили! Наврали все. Слухи ходят по всей деревне! А теперь, знать не хотят, не слушают. Говорят... – ее губы задрожали,, — я несчастье, даже для семьи! Даже подруги… не… – Тут поток слов закончился и девушка заревела.       Бандит фыркнул. Все как обычно. Но ведь выкручиваются же как-то. Кто к ведьмам ходят, или к нему. А некоторые, вон как эта, тупее чутка.       До прихода православия не было русалок – мелькнуло в голове.       Он был в профессии давно, и ответственно подходил к своим обязанностям. Девчонке стоило преподать урок. Увидев, что он вытащил из кармана, девица переменилась в лице, попробовала убежать, но вышло почти так же плохо, как и все остальное.       – Так что же ты раньше не обратилась? – ободряюще улыбнулся Соловей. – У меня есть замечательный план. Тебе понравится.

***

      – Вы не можете! Не бросайте меня! – вот в крике деваха оказалась талантлива.       – Да не боись ты, – засмеялся разбойник, – Чего им тебя трогать? Так, косы заплетут, да водой с водомерками напоят. Или как вы там, дуры, развлекаетесь?       – Щекотаться будут! К дьяволу призывать и песни о нем петь! Ой, горе!       – Какого дьявола?, — потянул бандит, — Бабы с болот и рогатый друг в друга не верят. Ты религии то не мешай. Хотя, если друг против дружки поставить... – он задумался.       – Меня дома ищут!, - продолжила аргументировать пленница.       – Нашли бы и так, как всплыла,  Хотела стать убиенной – у них спроси, какого это. Совет дадут.       Он затянул веревку, снова проверил узел, отошел и залюбовался. Девушка ответила ему долгим жалостливым взглядом. Теперь она казалась очень тощей в этом сумраке.       Погодите. Сумрак?       «Вот же %*#!»       – Бывай, краса, - мужчина скрылся в кустах, – Прям завидую тебе. Веселая ночка предстоит.       Когда мольба и крики остались позади, монгол мысленно похлопал себя по плечу. Молодец, Соловей. Ты отличный человек, хоть и мерзавец.       Эх, вот раньше было. Женщина могла ругаться как сапожник, и никто бы не вякнул. Подростком он еще застал те времена. Молодежь вечерами собиралась, песни пели, плясали, рассказывали истории, такие, что все краснели. А сейчас их и не слушают. А сразу быстро на предисловии падают в обморок. Случилось что-то неправильное. Тогда женщина значило знание. И сила. А сейчас девок запирают в теремах – ни шагу за порог – отбирают даже рукописи. Ну кому будет плохо от хорошего бульварного романчика? Похабщину не слушают, убегают на первом куплете. Эх, вот была жизнь...       На лицо опустились несколько листиков. Бандит отмахнулся. Может, из него получился бы неплохой отец?       Кто-то хихикнул. Добродушно так. Легкое касание чего-то прохладного на шее. Духи балуются.       – Ей, хватит, — он обернулся и крикнул погромче, — Ей это на пользу, слышите вы? – хотел еще что-то сказать, только вот развернулся и... она. Стояла в расшитой рубахе, высокая, красивая и сильная. Лицо будто собирается на протесты против румян, в пшеничной косе насмешкой блестит улиточка. Озерная красотка открыла ротик, показала аккуратные зубки и поинтересовалась.       – Ты прям так уверен?       И эту бабу тоже удалось прожечь взглядом. Да что за чертов день!

***

      Когда он впервые встретился с местными, в смысле, с нечистью, ему объяснили, что всегда рады. Да он же почти свой. Ему тоже понравилась их компания. Ну подумаешь, немного формой отличаются. Уж кто-кто, а они имели свой взгляд на происходящее. Это стало для отличного от всех парня как глоток свежего воздуха. Так было раньше.       Сейчас его вроде бы насильно не удерживали. Но каждый раз, котом пролезая сквозь корни, или же срываясь с места, он снова попадал в хрупкие, но сильные руки, и его со смехом возвращали обратно. И даже пытались утрамбовать. В ладони вручали в сотый раз откинутую кружку с пряной неведомой жидкостью, в одежду втыкали цветы. Разумеется, все это он, отругиваясь, выковыривал. Рядом валялось несколько уничтоженных венков лотоса. Черные волосы он распустил, как всегда делал ночью и теперь невольно походил на них.       «Русалка-степняк. Великолепно!». Была идея покорно попроситься домой, но от нее воняло слабостью. Не таков он.       Души самоубийц занимались всем тем, чем вообще-то и обязаны заниматься все нормальные девушки. Должны были, с поправкой, что любые свидетели, хулители или люди из «приличного общества» были задушены, утоплены или защекочены за несколько миль вокруг. Кто-то в одиночестве лежал у воды. Вон там девушки расчесывали волосы или закручивали их в мудреные косы. Пелись песни, как томные, глубокие, так и быстрые, звонкие, нахальные. Где-то танцевали. В лесу шебуршали, играли в догонялки, раздавался смех и визг. На песке был разожжен костер, что-то жарилось. Неподалеку одна из русалок с короткой прической, читала помятую книгу. Обложка еле видна - нечто мягкое, персиково-розовое. Ему показалось, что ее щеки время от времени подавались румянцем, но скорее всего это от огня. А слева громко шипели, плевались и ругались две русалки. Сквозь шипение слышался совсем уж неподходящий к ситуации спор о политике Европы времен четвертого века. Противницы чуть было не бросались друг на друга, и явно были выпускницами университета «Языковеденье и жесты как способы уничтожения человечества». Обе набрали себье по группе поддержки.       – Бред, — пробурчал Соловей и мрачно уставился в никуда. Как он мог оказаться во всем этом дерьме? Да еще и по собственной глупости.       Рядом с привязанной Светиком сидела та самая женщина. Мужчина временами слышал как те тихо что-то обсуждали. А когда глядел, то с изумлением видел, что у русалки был необычно теплый взгляд, а ее рука иногда касалась плеча пленницы.       «Как взойдет солнце – я уйду. Третий петух. Ну, — уверял он себя, – так должно быть». Он не мог знать наверняка. Нечисть даже друг перед другом имела свои секреты.       Только бы дотерпеть. Поспал бы, да больно уж дуры шумные.       – Тогда я одного не поняла, — донесся до него голос Светика, — Если Соловей Разбойник и правда знается с нечистью, чем же вы ему так досадили? Он сморщился как от удара.       – А мы и не знаем, — ответ девушки звучал с вызовом. — А, Соловушка, может ты скажешь? Не заходишь к нам, игнорируешь, грубишь. Раньше то какой озорной был. Все тут тебя знали. И сейчас знают, — голос стал прохладным, — все, да только не мы.       – Что было, то прошло, — отрезал он. – Я повзрослел и выбрал компанию. – Он помолчал. - приоритеты изменились.       Русалка и живая переглянулись.       – Вы хотели сделать мне больно, — робко сказала Светик.       Мертвая зарычала, а разбойник зыркнул и отвернулся. Девушка продолжила, — я слышала, вы никогда не причиняете зла женщинам. Ни похищаете, никаких выкупов или рабства. Но там на берегу…       – она втянула голову в плечи.       – Напугать хотел, — признался монгол, — Дурында, заслужила.       – Интересно. Хочешь сказать, мы все тут? – голос русалки стал напряженнее,       — Может еще что-нибудь скажешь, да погромче? Что изменилось? Раньше тебя это не волновало.       Он вскочил. – Я то скажу, да что это изменит? Ты посмотри на эту толпу! – , он обвел рукой сборище нечисти. – Раньше здесь может пара девиц и было, а сейчас… Какая прекрасная вечеринка! Еще пара человек, и можно роту собирать.– Тут он вытащил туркменскую саблю и ткнул девушке прямо под нос, — А знаешь что это? Пару глаз выколи – так и расходуется себя убивать.       – Ну тебе, то, конечно, легче знать, — голос мертвой сочился ядом. – Ты мужчина, у тебя есь сила и власть. Даже сама стихия одарила даром – чудо, а не человек. И все это ты получил с детства. И появись у тебя вдруг младенец, за тобой бы не гонялась вся деревня, как например, ну не знаю... – она притворно задумалась, — за некой русалкой здесь, на этом берегу?       Реакции не последовало.       – Ты знаешь, какого это, когда тебе с детства твердят, что делать, а что нет? – зло продолжала девица. – Что есть, носить, с кем общаться, куда ходить?       – А-а, ты считаешь, ВЫ одиноки? – протянул он, — сколько я таких повидал? Кинутых. Почти все, кто в моей банде, первым делом говорят о справедливости. А почему? Их просто загнали в угол. Кого бросили, кого обманули, кому просто не повезло. И что они сделали?       – А что сделали те, в ком было больше совести? – парировала русалка – ни монеты лишней не взяли. А лишь бутылку. Медленная смерть и разложение в спирте лучше?       – Как ты можешь сравнив...       – Ты, самогон или веревка, — рявкнула она, — будь у них другой выход, встали бы твои бойцы на путь разбоя?       Светлана сжалась в комок, но не могла сбежать. В ее семье последнее слово всегда было за отцом. Поэтому она понимала – сейчас просиходит что-то чарующее.       Соловей между тем готов был оттаскать лесную деву за волосы.       – Мы вместе и возвращаем сволочам то, что те заслужили! Бедность и обугленную печь.       – Мы – тоже, — ткнула русалка на озеро.       – Ты про трупы местных парней и моих собратьев?, – расхохотался тот, – А не сбит ли у тебя прицел?       Повисла пауза. Светик сидела с поникшей головой.       – Зато, мы переродились, - выпрямившись, закончила русалка, — И посмотри, это – свобода. Больше нам никто не указ.       – Прекратили бороться и умерли - процедил Соловей. – Опустили руки и сдались. Пожалел бы, да чести много.       Он сплюнул и отошел как можно дальше. И оказался рядом с кудрявой читающей русалкой. Та мимолетом взглянула, чуть отвернула обложку, и продолжила. Но спокойно посидеть не дали.       – Чо читаем?       – Любовный роман, — просто ответила та.       Но после ее ответа возникла столь напряженная и злобная пауза, что пришлось пояснить.       – На самом деле тут любовь только в конце. В основном всю книгу главная героиня убеждает инвалида отказаться от самоубийства.       Это что, шутка? Бандит тут-же вырвал книгу, забегал глазами по строчкам. Однако да, все так. Просто не верилось.       – Но... Смерть, самоубийства... Запретные же темы! Откуда ты ее взяла?       – Мне никто не запрещает, — пояснила нежить низким, томным голосом. – Мы свободны от моральных законов и правил. Это вам нельзя. А на самом деле, – она стеснительно улыбнулась – Вы Соловей-Разбойник, верно? Эту книгу написала деревенская девушка к югу отсюда. – Она пониизла голос. – Только никому, ладно? Теперь есть несколько копий. И одну, вот, нам принесли.       Он не поверил. От паузы девушка засмущалась еще сильнее.       – В дар. Принесли в дар. Некоторые дарят нам подарки. – она глянула назад, в чащу. – Наверное, не хотят быть такими-же. А может, просто вспоминают? Я… надеюсь на последнее.       Какое-то время Соловей посидел рядом, а потом ушел в лес. Светик уже давно отвязали и она увлеченно слушала спор о Европе, вертя головой, как зритель на игре в мячик. Он нашел тропинку, проходящую по краю озера, и пошел по ней. Возможно за ним следили, но не трогали.

***

      Это произошло сразу как ему исполнилось пятнадцать. Идолов рубили и скидывали в реку, а люди шли за ними и плакали. Появилось много запретных тем. Смерть, рождение, любовь, секс. Природа из соседа называлась во врага, а волхвов убивали. Спаслись лишь самые умные или самые слабые – бывало и насильно спасали, насколько люди не хотели уезжать. Многие бежали за Урал в Тайгу и, связь с ними потеряна. Других же передали в Галлию и варягам. В русском подполье старые боги где-то обрели новые имена и лица, приемлемые для дома нового бога.       А были те, кто нашли в новом укладе свою выгоду.       Изменения были везде, и стали слишком резкими. Ослушаться родителя вдруг как ослушаться бога. А сердца жаждали свободы, что и повело собой одиночество, отчаяние, а за тем и бандитизм.       Но не будем идеализировать. Утопленники спирта до последней рюмки твердили то же, что болтали висельники. Он жалел, но и презирал таких, ведь Его ребята выжили. Они наши в себе силы думать по другому, и потому каждую ночь в лесу раздавались не отпевание, а байки и песни.       И если до христианства славяне и кочевники договаривались, хоть и с синяками, то потом появилась новая мода – понты перед императором Василевсом. Поэтому по новым правилам послов из степи ждали не ушибы, а расчленение. Смерть гонца – для монголов зверство и оскорбление. Тогда-то и началась массовая и самая долгая волна набегов, которая продолжается до сих пор.       А что если бы отец привез его позже? Что было-б тогда с ним, с друзьями? Перед глазами было чертово болото и эти... существа.       Он вдруг подумал, что девушек помладше он всегда знал поверхностно. Они казались ему недалекими. Но почему вообще так происходило? И почему одновременно с визжащими девицами, молившими о покаянии, грехе и долге, к нему приходили парни, в чьих диких глазах читалась ярость, но в опущенных плечах – брошеность?       Кто приходил, а кто-то – девушки. Совсем юные, 12 лет это разве возраст? Они ведь родились уже при Василевсе. А когда с детства учат подчиняться да молчать, да и бьют временами, где научишься бунту?       Если только бунт не есть сама смерть.       Он вдруг вспомнил своих друзей. Тощего и высокого Володю с кличкой Жердяй, который любил подкрадываться, свешиваться над человеком и пугать. Таньку, которая всегда подбирала птиц со сломанным крылом и орала зверем на жестоких детей. Озерину – Зорю, которая могла прийти в пыльной робе и все равно бы парни бошки посворачивали. Эта еще ловко вылавливала рыбу из реки, тогда местному водяному даже пришлось подговорить Соловья выкинуть ее сети и удочки. Долго же он просил прощения тогда.       Он выкопал из прошлого их лица, голоса, игры и ссоры. Снова все это враждебно, но ему хотелось вновь увидеть. Вдруг показалось, что он снова тот самый, и ему пятнадцать, и они с возмущением обсуждают что опять этот дурак князь напридумывал.       И вдруг он увидел. Он увидел, что Таня зло хмурится, но не смотрит на него. Что Володя повесил голову, как-то неловко трет шею и глаза, которые все краснеют. Зоря тогда робко коснулась его руки. Тогда это было похоже на укус пчелы, но сейчас он ощутил тепло.       Все это когда-то потонуло в упреках и обидах. Но это касание как жар от печи. Они ведь сожалели, решали как помочь. А он даже слушать не стал. Просто взял и ушел.       Он слишком глубоко вздохнул и заложил язык между зубами. Лес ответил. Забились, затрещали листья, зазвенели ветки, рядом взвыл и рассыпался на кусочки обросший мхом валун. Рой из осколков, камней и листвы оставлял царапины и раны на деревьях. Треснула и с грохотом повалилась сосна. Соловей остановился, но ветер еще гулял меж деревьев, укладывая то, что он же с таким варварством разворошил.       –...шшшумишшшь браааат...       Это чума-Болотник не замедлил отозваться с топи. Этому мужику только повод дай, что-бы лишний раз сказать какой Соловей тщеславный выскочка. Мол, не заслужил ты свой дар, монгол.       Соловей сердито пнул камень в его сторону. Ведь только он-Разбойник, ведьмы, да жертвы нечисти могли слышать этот голос.       Смуглые пальцы взьерошили волосы. Как же ты прав, лесная ты скотина!

***

      Рассвет уже полыхал вовсю. Соловей вызвался проводить Светлану до дома. Девушка отогрелась, натанцевалась, так что месте горюющей самоубийцы сейчас пританцовывало мисс счастье. Он чувствовал себя странно. Им все же удалось влить в него немного медовухи, но Соловей даже не захмелел. Разбойник больше думал.       Вот и опушка леса. Впереди, отвечая на огненный закат, алел купол церкви. Слышался говор, женское пение, мычание коров – их ждало поле. Завел свою рабочую песнь колодец – медь, сталь, камень. Слева в конюшне раздавались окрики, — местный конюх спорил с норовистым конем в чем сила. В поле две девушки косили траву и пели. Песня вроде бы была простой, но, если вслушаться, имела второй смысл. Хотя наверное показалось. Но все же выглядели они как подруги, у которых свои секреты.       Тут он понял, что остался один. Девушка застыла позади, нервно теребя сарафан.       – Что не так?       Светик втянула голову в плечи.       – Боязно. Вот так представлю семью – со свету ведь сживут. Слухи слухами, но все поверили. Как же мне быть?       Соловой хмыкнул. Сильные выживают, а слабые падают. Но все же втайне он хотел защитить всех.       Он свистнул по-особенному. Чрез миг как будто из земли вынырнул невысокий парень с белыми неопрятными волосами. Со своими распахнутыми небесными глазами и растерянным взглядом он мог сойти за деревенского простачка, хотя во вторник в Вешенках представился банкиром. Увидев девчушку, лихой молодец покраснел и как-то весь ужался.       – Утро, Ефрем, — бросил Соловей. Отлично выглядишь после вчерашнего.       – Спасибо, – скромно ответил парень. Вообще Ефрему было что сказать. Из-за него вчера двоих новичков пришлось уговаривать что не такие уж они и чмошники, и все шрамы зарастут.       – Это Светлана, — познакомил их Соловей, – ее всю ночь не было дома. Причину тебе знать не... Не хмыкай мне тут! ... Не обязательно. Девчонка чуть не умерла.       – А, — парень уменьшился еще больше.       – Не подумал. Извините.       – Так что пошел к ее родителям, да с такой сказкой, что бы они ее в ноги целовали как минимум месяц. Ясно?       Ефрем отнял от лица пухлую ладонь и к выпрямился. Выдумки да лицедейство. – его стихия. Вот теперь появилась – зловещая улыбка с неровными желтоватыми зубами, — лицо человека, который из любой дряни выкрутится.       Теперь Светик.       – Не бойся его. Будет лезть со странными вопросами, сделай вид что хочешь обнять. Увидишь, собственное имя забудет, — Рассмеялся атаман. Ефрмем снова сымитировал мак. – А, и вот еще что. Держи подарок. Светик осторожно приняла сверток, развернула и порозовела.       — Это?! Соловей Одихмантьевич, эта непотребщина…       – Да не это, — махнул бандит. – Не в книге дело, а в том, что там написано. А сам роман спрячь на самом видном месте. Под порогом там, или в иконе. Ясно? Ну или в обложку оберни как будто псалом.       Вместо ожидаемого спора, Светлана закивала. Соловей вздохнул, понимая, что она больше напугана, чем согласна.       – Послушай. Ты не оборачиваешься против семьи, не идешь против кого-либо. Ты делаешь то, что полезно для тебя. Это как если бы твоя-же мать защищала тебя, но вместо нее – ты. Поняла? И ничего что при этом нарушается немножко правил. Ну? Как считаешь?       Этот кивок был тверже..       – А теперь – последняя страница.       Там было имя, и мужское. Да это-ж тот бобыль на краю деревни. Страненький, добродушный. Девчонок называл «мадмуазели», и раскланивался по-западному.       – Наш человек, — ткнул пальцев разбойник. – Как семья успокоится, приходи к нему. Будет тебе помощь.       – Замуж?       – Да не, — хихикнул бандит. – Он бывший волхв. Раньше отшельником был, вот его и не спалили. А сейчас, как видишь, у людей живет. Он советом поможет. А еще у него можно спрятаться, но это так, на всякий случай. Светлана потеребила крест.       – Волхв? Безбожник? Ведь грех же. Умру – там ад и...       Соловей скривился. Бандит он хороший, да и человек, если так взглянуть, тоже ничего. Словом не обделен. Надо попробовать издалека.       – А в соседней деревне есть подпольный книжный клуб. Ты знала?       Ожидаемой радости не последовало. Девушка все еще теребила сарафан. – В трудные времена и женщина бралась за нож, знаешь ли. Как в прямом, так и в переносном, конечно...       Где-то вдалеке зачирикал соловей. Его тезка выдохнул. Ты посмотри-ка. Стыд. У какой-то пичуги получилось, а вот он…       – Девчонки у пруда говорили тоже самое, — ответила Светлана с улыбкой. Озорной и острой, как иголочка.       Спустя пару минут, глядя вслед уходящей паре – юной девице и его напарнику, старательно играющего роль пустоты – Соловей вдруг понял, что впервые за всю ночь не скривился от упоминания «девчонок».       Хм. Интересно. А что русалки вообще предпочитают в качестве подарков?