Найтивыход.

смерть это больно. смена обстановки, времен года, круга собственного общения — попытки скрыться и не думать. жалкие попытки скрыться от боли и утери, попытки собрать себя заново. собрать заново также, как первая разбитая кружка в детстве. кружка, что горячо любима матерью, а там и слезы от беспомощности. месяц прошел. Данила все еще ощущает себя потерянным, словно щенок. только он не брошен хозяином на обочине, но тоже ждет, что его подберут. надеется. а на что? он сам не ответит. чудо или божье снисхождение, чтоб в груди боль утихла. хотя бы что-то. снег потихоньку сходил, солнце стало греть и показываться чаще. дворы вроде уже и не такие серые. Кашину тяжело. тяжело проходить мимо соседнего двора. голова подкидывает самые яркие, самые теплые воспоминания о былом. ноги переставлять все труднее, а мысли свелись к одному. все мысли только о нем. — Извини, что не смог быть другим для тебя., — под нос шепчет себе голубоглазый. привычная облачность сменилась солнцем, но даже привычный рыжий цвет волос уже не сиял. поблек не только внутри. — Извини, что не был рядом. скучает по нему и сколько бы не говорили, мол, время лечит. это все ложь. любимые вансы медленно остановились у качель, а ему ничего не оставалось, кроме как сесть и начать медленно раскачиваться. «поймать момент и поставить отметку» — голос в голове сделал это быстрее, чем мысль успела промелькнуть. уже не обнять, сказать тоже ничего нельзя. портфель был скинут где-то рядом, ноги несильно оттолкнулись от земли. здоровый лоб, а сидит и качается как маленький. скрип перетек на второй план, на первом остался лишь Руслан. последний месяц тек ужасно, отвратительно в одиночество. последний месяц, где он говорил во сне, где пересматривал кучу вариантов: быть может, он стал бы счастливее, но не с ним? может тогда он остался бы жив, а Даня готов был бы терпеть. молча наблюдать за его счастьем, но помнить его дом и этаж, слова о вечной любви и трепетно хранить. только лишь он остался живым. в груди такой же скрежет, как от качель. глаза стремительно наполняются слезами. хочется разрыдаться в его руках, пусть холодных, но до боли родных, любимых. — Боже… — ноги толкают сильнее со злости к себе, ненависти, что лишь добивает. слезы жгут щеки, а наконец открытые глаза — слепит солнце. себе страшно признаться, что галлерея до сих пор вся в его фотографиях, что отпустить он не может. он находит себя как в бреду с ними, в кровати и себя не прощает за каждую мелочь. мелочь, что была сказана в его адрес, каждую свою оплошность и опоздание, за то, что был иногда причиной его нервов и слез, за то, что приходил к нему пьяным. на углу их домов теперь стоит цветочный. так и манит, чтоб зайти и купить цветов да уехать на кладбище. только не продают их, не будут никогда продавать и придется рвать с кустов. это будет первая весна, где не будет их. сидеть на месте становится тошно. хочется бежать. бежать от места где последний раз он держал его на руках, где прижимал к груди. а вдруг его рыжие волосы и тепло рук было последним, что чувствовал Руслан? вдруг он бы сумел все исправить? Данила срывается с места, наспех хватает портфель и просто судорожно вздыхает. плевать ему хотелось, что будут думать прохожие. хотелось только оказаться рядом, хоть на час. и тот несчастный цветочный на углу, в котором он наверняка сейчас напугал бедную девушку. попытка бегства от собственных мыслей и страхов сейчас венчалась тем, что глаза цеплялись за всех. за всех, кто имел его глаза, его цвет волос и похожий стиль. за всех, кто носил конверсы и шел лениво. руку хотел было достать, вдруг поймает вторую, теплую и нежную, чуть меньше его. не поймал. он не смотрел под ноги, месил грязь, в транспорте садился на пол если не нашел себе места. по пути чуть не посеял его вторые любимые цветы: белые, словно первый снег, розы. четное, но по прежнему большое количество. себе он не мог позволить прийти с двумя. кладбище перед глазами показалось как-то внезапно. но ведь он сам сюда так рвался, а теперь стоит. стоит и смотрит на забор, на первые могилки. тут еще снег лежит, тихо, спокойно. ноги ватные, не май месяц все же. по забытым и заснеженным тропинкам наконец ступают кеды. Данила не смотрит по сторонам, просто знает куда идти. голова пустая, тяжелая до ужаса. мысли в ней больше не роятся как мошки, но боль и пустота по-прежнему заполняли его грудь. — Привет. — здоровается сразу, как натыкается на портрет. ладонью стряхивает снег с надгробья, колющего холода не боится. красные пальцы после проходятся по фотографии. скучает безумно, а глаза вновь мокрые. — Люблю тебя, Русь. розы вовсе бесшумно ложатся на могилу. тело пробивает дрожь, но это явно не холод. дышать трудно, а горло будто перетянули колючей проволокой. даже не закричишь ведь. и он поддается своим подкашивающимся коленям, падая на них и закрывая лицо. рыдает как маленький ребенок, что потерялся в магазине, не может найти маму. только он совсем успокоение найти не может. сгибается своими рыжими волосами к заснеженной земле, гладит будто живого, здорового. все мысли спутались в один большой клубок и все, что он надеялся сказать пока ехал, выливалось лишь в рыдания и тихий, неразборчивый шепот. но Руслан поймет, он знает и уверен в этом. он его поймет.