Ты — только мой

Глава 9 — Паутина Я не спал три ночи подряд. После исчезновения Хинаты я был словно в ступоре. Я ходил по дому, как в забытьи, чувствуя в воздухе её аромат, будто он впитался в стены. Я знал, что это не остатки парфюма — Саяко хотела, чтобы я чувствовал её в каждом вдохе. И она добилась этого. Я не мог выйти на улицу. Камеры. Люди. Вопросы. Телефоны звонили без остановки. Родители кричали. Друзья писали — те, кто ещё остался. Но я не отвечал никому. Только Саяко. Только ей. Потому что всё, что происходило, вращалось вокруг неё, как спутники вокруг погибшей звезды. На второй день я снова нашёл флешку. На ней — кадры с Хинатой. Она была жива. В подвальном помещении. Голова опущена, руки связаны. Я кричал, звал её по экрану. Саяко за кадром тихо смеялась. — Видишь, Акира? Ты не можешь никого спасти. Ты можешь только выбрать. Или Хината, или ты. Или мы. На третью ночь я больше не выдержал. Я начал отвечать. Сначала молча — письмом, которое сжёг. Потом — голосом. Разговаривая в пустой комнате. Саяко, как будто, слушала. Я чувствовал это. И она ответила. На мою электронную почту пришёл адрес. Старый дом в черте города, давно заброшенный. С подписью: > «Если хочешь её увидеть — приходи один. Если боишься — можешь привести с собой отчаяние.» Я пошёл. --- Дом был мёртв. Полусгнившие ступени, забитые окна. Но внутри горел один тусклый фонарь. Я вошёл. В нос ударил запах плесени и металла. Сердце стучало в горле. На стенах — фотографии. Я и Хината. Мы в школе, на фестивалях, в парке. Кто это снимал? Когда? За сколько лет Саяко вела наблюдение? Всё было выверено. Идеально. Страшно. В центре комнаты — стул. На нём — Хината. Живая. Глаза завязаны, рот заклеен, руки — скованы. Но она дышала. — Ты пришёл. Голос из-за спины. Я обернулся. Саяко стояла в углу, как тень. В белом платье. Волосы растрёпаны, на лице — синяки и царапины. Но в глазах... нежность. — Я знала, что ты выберешь её. Поэтому я решила не мешать. Она сделала шаг вперёд. В руке — ключи. — Но я хочу знать. Почему она? Почему не я? Я молчал. Смотрел на Хинату. На её неподвижное тело. Она дрожала. Чуть слышно. И Саяко тоже дрожала. Только от другого — от надежды. — Ответь. И я отдам тебе ключи. — Потому что она никогда не пыталась меня сломать, — ответил я наконец. — Она просто была рядом. А ты… ты всегда хотела, чтобы я стал твоим. Не собой, а твоим. Тишина. Потом — медленный выдох. Саяко подошла ко мне. Протянула ключи. Я почувствовал их вес. Не металла — решения. — Хорошо. Я поспешно бросился к Хинате, освободил её. Она расплакалась. Я прижал её к себе. Саяко стояла неподвижно. — Уходите. У вас есть пять минут. Я не стал спорить. Мы выбежали, вцепившись друг в друга. Я оглянулся — Саяко всё ещё стояла на крыльце, как призрак. --- Но на этом всё не закончилось. На следующий день в новостях появилась информация о пожаре. Тот самый дом. Полиция нашла останки. Установить личность невозможно. Саяко исчезла. Совсем. Как мираж. Хината была рядом, но её взгляд стал другим. Она больше не улыбалась. Внутри неё осталась тень. Мы молчали о том, что произошло. Старались забыть. Но забыть — невозможно. А я... Я смотрел в окно и думал: правда ли она погибла? Или это очередной ход? И если да — то зачем? И только спустя неделю я понял: кукла, стоявшая на полке в спальне, — раньше у неё были серые глаза. А теперь — карие. Карие, как у Саяко. Глава 10 Саяко стояла в метре от меня. Я чувствовал её запах — горьковатый, словно железо и сухие цветы. В её глазах больше не было безумия. Только надежда. И ожидание. — Я должна была умереть, — тихо произнесла она. — После всего, что сделала. Но я не смогла. Не из-за страха. А потому что внутри меня жила одна мысль: ты не закончил. Ты не сказал мне последнее слово. Я ничего не ответил. Мы стояли в сыром подвале, в темноте, где стены были покрыты её болью, её жизнью. На секунду я почувствовал, что мы — единственные люди на земле. — Я больше не убегаю, — сказала она, делая шаг ко мне. — Если ты хочешь исчезнуть — сделай это сейчас. Но если останешься… Я обещаю, ты больше не будешь один. В комнате стало странно тихо. Даже капли, падавшие где-то в глубине, перестали звучать. Было ощущение, будто само время задержало дыхание. Я стоял перед ней, перед человеком, которого боялся и… которому, возможно, принадлежал с самого начала. Я смотрел ей в глаза. В этих глазах было столько боли, что она пронзала меня до костей. Но вместе с болью — и любовь. Глубокая, искренняя, сумасшедшая любовь. — Почему я должен тебе верить? Саяко не ответила сразу. Вместо этого она протянула мне старую фотографию. Мы на ней — в школьной форме, я что-то пишу в тетрадке, она смотрит на меня из-за плеча, едва заметно улыбается. — Это был первый день, когда я поняла: ты существуешь. Не просто как человек — как смысл. Я наблюдала за тобой три года. Но тогда... тогда я влюбилась. По-настоящему. Она достала дневник. Красный, потрёпанный, с уголками страниц, загнутыми десятками раз. Разворачивает страницу, на которой — вырезанный рисунок: я и она, стоим за руку на фоне школы. Подпись: «Может, не в этой жизни, но в следующей ты станешь моим.» Я чувствовал, как меня охватывает что-то тёплое и страшное одновременно. Как будто я стоял на краю обрыва, а подо мной — не пустота, а что-то, что может поймать... если я доверюсь. — И ты вернулась только ради этого? Саяко опустила взгляд, шагнула ближе. — Нет. Я вернулась, потому что не могу быть без тебя. Я пробовала. Жила в тени. Пыталась забыть. Даже пыталась влюбиться в кого-то другого. Но всё заканчивалось одинаково: болью. Ты во мне как яд, как кровь. Я тебя ненавидела. Я тебя проклинала. Я тебя любила. И продолжаю. Всё одновременно. — А если я скажу, что всё кончено? Она молчит. Потом медленно достаёт нож. Кладёт его на пол, между нами. — Тогда я уйду. Но ты навсегда останешься во мне. И, может быть, во снах, в тенях, в холоде твоих окон. Я не причиню вреда тебе. Но и себя — не сохраню. Мне стало не по себе. Она не угрожала. Она была абсолютно искренней. Такой страшной, болезненной искренностью, которую редко встретишь. Я сел. Просто сел на пол рядом с ножом. — Давай начнём с одного дня. Без крови. Без масок. Просто… попробуем. И это стало началом. --- Мы уехали. Я продал всё, что мог. Мы нашли дом в глуши — в маленькой деревне, где никого не интересует чужое прошлое. Хинате я написал письмо. Извинился. Не просил понимания — просто объяснил. Родителям — ещё одно. Сказал, что хочу побыть наедине с собой. Это была не ложь. Саяко начала меняться. Поначалу она почти не выходила из комнаты. Готовила еду, но не ела. Смотрела на меня часами, не моргая. Иногда ночью я просыпался от того, что она просто сидела у кровати, держа мою руку. Но потом она стала живее. Стала писать. Заполнять тетради. Говорить фразы вроде: «Ты выглядишь уставшим» или «Можешь не бояться, я тебя не трону» — и в её голосе не было угрозы, только забота. Я начал работать удалённо. Медленно, шаг за шагом, мы начинали жизнь. Сложную. Но настоящую. Она научилась сдерживаться. Даже плакала пару раз — без крика. Просто слёзы. Иногда по вечерам мы пили чай и разговаривали. О фильмах, книгах. Она любила ужастики, я — ромкомы. Мы смеялись над этим. Её смех был странным, как будто она не умела смеяться, но училась. И я ценил это. Я ценил каждый её шаг навстречу. — Знаешь, — сказала она однажды, — я всё ещё хочу тебя запереть в комнате навсегда. Но теперь... я хочу, чтобы ты сам захотел там быть. Это было признание. Самое искреннее из всех. Прошло три месяца. Мы больше не прятались. Люди из деревни нас приняли. Все думали, что мы просто влюблённая парочка, уехавшая от городского шума. Они не знали правды. И нам не нужно было, чтобы знали. Однажды я нашёл её дневник. Новый. И в нём — последняя запись: > «Он не боится меня. Даже когда я боюсь сама себя. Если это не любовь — тогда ничего не имеет смысла.» Мы смотрели на закат. Её голова — у меня на плече. — Всё ведь не просто, да? — шепчу я. — Но и не безнадёжно, — отвечает она. И мы сидим так, долго. Просто двое, которые прошли через кошмар, и остались живы. Не просто живы — вместе. > Ты — только мой. И я — только твоя. Теперь эти слова — не угроза. Это клятва. И в этой клятве — всё, что нам нужно.