***
29 апреля 2025 г., 15:21
Примечания:
пб включена!!
Джисон — воробей. И одному коту он, видимо, очень понравился.
*
Мир, в котором гибриды — обычное дело. Привычный сбой генетики, сломавшейся многие столетия назад из-за парочки абсолютно помешанных учёных, что экспериментировали над модификациями человеческого тела. Мир, в котором родиться просто человеком вероятно лишь на сорок процентов. И вот в таком, блять, мире Джисон в ахуе от того, что ему достался ген воробья. Воробья, нахуй, вы это слышите?! Вот такой крутой, амбициозный парень, что в свои двадцать четыре уже имеет не только оконченный продюсерский уник, но и работу диджея-исполнителя в баре. И он, блять, воробей. Маленький крохотный в о р о б е й. Ну пиздец. Это кошмарно, понимаете, да? Когда кому-то достались пантеры, медведи и там, ну львы и волки. А он, — да чтоб оно не ладно — воробей. Джисон возмущен. Он абсолютно точно не доволен. Не был и не будет. И точка. Ощущать себя в теле животном, — словно дышать полной грудью. Словно парить в невесомости, — так легко это было. Так правильно. Однако воробьи не летают долго. Они не парят под облаками и не наслаждаются порывами ветра, — они с ними борются. Сражаются, стоит только крыльям поднять их в воздух. Хлоп-хлоп. Летит маленький воробьишка. Хлоп-хлоп. Воробьишке нужна передышка. Всего каких-то пятнадцать минут. Джисон ценит даже их. Старается взять всё, что можно от этих крох, оставленных слабым телом. Он считает несправедливым такое распределение генов. Лучше уж быть простым человеком, чем иметь у себя в днк такую насмешку. Из-за которой он должен хотя бы час в день быть животным. Чтобы иметь силы. Чтобы нутро не взбунтовалось, не перегрелось. Гибридам нужна разрядка. Им нужно превращаться хотя бы на час. Если больше, то, вау, сердце не будет сходить с ума от недостатка животности, — м-да, нормального названия этому ещё не придумали. Тело перестанет хандрить отвергающейся пищей. Когда ты — это ты, то легче. Джисону не нравилось его я. Он считал, что ему не подходило. Что эти воробьи, м? Прыгают себе чё-то, — скок-скок, прыг-прыг — потому что, представляете, у них такие крохотуличные ножки, что они не могут ходить. Только. Блять. Прыгать. Джисон не согласен быть воробьём. Его жизнь постоянно в опасности. То машина пронесется, не заметив птичку. То устанет так сильно, что чуть не рухнет от сердечного приступа в парке. То чуть не соскользнёт от недосыпа с ветки. То окажется практически съеденным домашним котом! Джисон упрыгивает, улетает на своих пятнисто-коричневых крыльях. И крутит головкой с серой перьевой шапочкой, проверяя, бежит ли злой котяра за ним. А тот бежит. Такой полосатый слегка, цвета не до конца прожаренной корочки хлеба с прослойками копоти. Такой опасный хлеб за ним гонится. Смотрит глазами, как семечко фисташки из скорлупы. Мигает таким орехово-зеленым и счастливым взглядом. Джисон чувствует, что это человек. На том самом единственном инстинкте, который объединяет их с настоящими животными. Черт. Как же он устал. Ну когда этот кот отвяжется?! Что ему нужно от маленького и грозного воробья?? Ага! Раз Джисон грозный, значит может выйти раз на раз! Солнце подсвечивает ему прекрасное место для остановки. Мостик через речку. Тут везде рассыпаны семечки и крошки булок. Гадят тут же… Не суть. Но утки с голубями совершенно невоспитанные, Джисон всё сказал. Если бы воробьи умели запыхиваться, а не просто панически ждать, когда же восстановится дыхание, то Джисон бы обязательно вобрал в лёгкие как можно больше спасительного кислорода. Но пока что он обжигает, потому что эти самые лёгкие слишком маленькие. И того самого кислорода слишком много. Когда ты воробей, для тебя, в принципе, всегда и всего много. Почти так же он ощущает себя в конце рабочего дня в пятничный загруженный вечер. Почти так же панически тяжело ему было когда только-только начинал общаться с Минхо-хёном. И если работа продолжает выматывать его до подкашивающихся ног, то с Минхо… Да, стало намного лучше. Намного. А кот всё смотрит на него. Наклоняет озорную голову набок и хитрит фисташковыми глазами. Его белоснежные усы переливаются солнечными лучами. И грудка его бело-слабо-полосатая подсвечивается всё тем же солнцем. Такой кот-кот. И чё ему от него надо? Не превратиться обратно, потому что голым посреди улицы оказаться совсем уж не хочется. Нет ещё такой одежды, что оставалась бы второй кожей. Говорят, ученые над этим думают. Ага, конечно. Думают они. И как провернут такое? Хотя как-то же их с животными смешали… Ладно, справедливости ради, Джисон реально за науку не шарит. Зато делает классные биты и диджеит их по ночам так же классно. Так вот кот. Ну а чё кот. Сидит. Смотрит на него, воробья такого. Ни мяукнет, ни пискнет, ни пукнет. Поэтому Джисон собирает свои воробьиные яица в лапку и прыгает вперёд. По заветам Чанбина. Типа: эй, слышь, — «подобие свиста» — чё зыришь. Кот замахнулся лапой и плюмкнул его по голове. … Мягкой. Подушечкой. Лапы. По. Голове. «Непередаваемые воробьиные возмущения». От такого надо срочно улетать. Господи, он напоролся на какого-то воробьиного маньяка. Блять, улетать, немедленно!! Джисон взлетает, еле успевая скрыться от прозорливых следующих атак. Этот кот быстрый, шустрый и капец какой наглый. Джисон его запомнил. Вдолбил в мозг эту булочную мордашку, ух он его. Никогда не забудет. И да, это угроза. Такого кота забыть и так было сложно, — уж больно дерзко себя повёл, по джисонову нескромному мнению — так он ещё и напоминает о себе чуть ли ни каждый день. Джисон всегда улетает в парк утром. Всегда. Тот в пяти минутах от дома. И в десяти от работы. Это в шагах, на крыльях ещё быстрее. Всё должно быть поблизости, учитывая все факторы в виде ленивых лежаний в кровати. Чанбин за опоздания по головке не погладит. Ни по одной. По этому нужно обязательно всё успевать, делать так, чтобы лучше было самому. И Джисону лучше. И он немного смущается, но ему хочется добавить, что лучше ему становится ещё тогда, когда приходит Минхо. Его хён всегда тихо желает ему — удачи. Отдельно от всех. Его хён, — мечтательный воробьиный вздох — любит гладить его по голове после. Прохладной ладонью прижимая спутанные волосы. Кхм. Возвращаясь к утренней рутине. Джисон делает это банально для того, чтобы после не переживать о том, что ему будет плохо от недостатка животности. Так вот улетает. Прыгает туда-сюда. Такая маленькая зарядка. Летает с ветки на ветку. Нормально так проводит время. Но слышит однажды знакомое — мяу. Воробьиный испуг. Джисон каменеет и только спустя секунд пять, взлетает. Прячется в густой листве. А кот всё — мяу-мяу. Трётся бочком круассаньим о дерево. За ним не лезет и звучит уж до боли жалобно. Нет, Джисон не поведётся на эту провокацию. Он вовсе не кошатник. Нет-нет-нет. Ничего он таким не добьётся, мяукая и высматривая его в листве. Понимаете, Джисон всегда улетает перед работой в парк. Подальше, за деревья. К началу речки, что бьёт свои первые потоки из небольшой прослойки земли. Там всегда тихо, потому что люди ещё не успели дойти до этой части. Слишком рано. Поэтому да, он урывает себе этот несчастный час — не больше — и скачет, играется в мели речушки. Чирикает на своём воробьином, наполняясь вдохновением. На, естественно, грустно-лиричные песни. Потому что жизнь воробьиная, она такая, невесёлая. Для Джисона. Однако этот кот — будь неладен — находит его здесь, и тексты в голове приобретают уже не такие меланхоличные мотивы. Минхо говорит, что ему нравится. Он вообще много говорит о его творчестве. Исключительно хорошее. Иногда Джисон сочиняет при нём, в маленькой гримёрке. В такие моменты между ними приятная и спокойная тишина, даже разговоры переходят на шелестения голоса только для их ушей. Кхм-кхм. И снова — возвращаясь. Больше экспрессии, больше возмущённых воплей воробья! Да господи, он может так не мчаться к нему со всех ног, только завидев. С этим круассаном бешеным что-то не так. Сто процентов. Джисон клюв даёт. Ебать он каламбурит, да? Это же каламбуры…? — Чирик-чирик! В переводе: нахуй иди, а! Кот, к сожалению, воробьиный вряд ли понимает. Джисон мочил себе преспокойно крылышки в воде. Мылся и наслаждался солнечными ваннами. Вайб присутствовал. В общем, мирно и тихо было! А тут, боже, ему необходимо скрываться в ветвях дерева. На клёне с широкими пятипалыми листьями. Бордово-зелёными. Так вот, он думал, что спасён, но нет. Котику же так понравилась птичка. Такая крохотная и непримечательная. Естественно, только в таком обличии, потому что себя человеческим Джисон считал пипец каким ярким и громким. Возможно, иногда перебарщивая. Возможно, стараясь быть больше и значимей для других просто чтобы не чувствовать свою «маленькость». Дерево не стало спасением. Коты умеют лазать по ним. А у Джисона кончились его пятнадцать минут свободного полёта. Устал. Адски. И если перенапряжется, то воробьиному телу станет ой как не просто выжить. Поэтому остаётся только беспомощно смотреть и нервничать. Слыша треск коры под когтями и слыша стук сердца. То сотрясает своим грохотом хрупкое тело. Кот почти добрался. Он медленный. Кот совершенно не кажется хищником. С него спала игривость и озорство, показывая — страх? — уязвимые морганья и маленькие — мяу. Джисон боится за жизнь. За жизнь этого, переставшего быть смелым, кота. Того трясёт, он застрял на ветке перед уже менее испуганным воробьём. Фокус сместился резко и обычно на кардинально другое. Приоритет сменился: нужно помочь. — Чирик? — Мя-яу, — дрожащее. Фисташковые глаза пугливо оглядываются, коротко смотрят то вниз, то на воробья. Смотрят так просяще и со страхом отказа. Котик так хотел быть ближе, что не подумал о себе. Глупый кот. Глупый. Джисон чирикает и прыгает ближе. Дёргает клювом белый ус, отвлекая. Конечно легонько, всё же причинять боль не входило в его планы. Джисон прыгает ещё раз. Клонит голову то туда, то сюда. Чирикает. За ним наблюдают с большим интересом. Хвост медленно начинает раскачиваться, лапы постепенно поднимают пушистое тело, но упавший рядом листок — сотрясает. Живой круассан обвивает только начавшим игру хвостом ветку и приплющивается к дереву. Джисон считает, что так не годится. Как же его спустить такого испуганного, когда он сам пока не может летать? Хорошо, пока просто посидит рядом с ним. Подожмётся к ранее опасному хищнику и чирикнет — к сожалению, его всё ещё вряд ли понимают — о том, что всё будет хорошо. Можно было бы проучить, конечно, вроде как отличная возможность. Но Джисону не нравится эта идея. Слишком уж жестокая. Да, его доставали и давали много ненужного ему внимания, но котик был безобидным. И до инстинктивного приятным. Хоть и раздражающим. Но не отталкивающим до той степени, чтобы жаждать расправы и настягания справедливой кармы. Воробей даёт уткнуться в себя тёплым носом. Даёт разрешение на передышку в виде пятнадцати минут, за которые силы должны были хоть немного вернуться. Дерево шуршит своей недавно распустившейся листвой, убаюкивая ранним свежим ветерком. Солнце еле пробивается сквозь его густые ветви, но всё же греет бочка и макушку. Всё же позволяет наслаждаться собой. Чирик-чирик. Пора спускаться. Кот мурчит, возможно, благодарно. Джисон надеется, что да. Потому что он самый настоящий герой, что не бросил и не сбросил. Не так уж и высоко они забрались. Меньше двух метров кажется. Но булка рядом с ним боится. Значит, надо отвлекать от высоты. Джисон кружит рядом с ним, привлекает внимание и заставляет смотреть только на себя. Кот так и делает, медленно спускаясь головой вниз. Жуть на самом деле. Джисон волнуется, совсем немного. С громким мяу и бесшумным приземлением, его доставутчик какое-то время не двигается. Сидит у земли и дышит-дышит-дышит. Кажется, высота совсем не для него. Джисон подлетает и припрыгивает, чтобы поинтересоваться, как он. Земля отпечатывает на себе птичьи лапки. Кошачьи, что наконец начали двигаться. Сухая почва сохраняет на себе их близкое любопытство. На воробья снова охотятся. Возможно, благодарно. Но нет уж! Всё. Не надо за ним гоняться! Чёрт, кот ходит каждое утро в парк. Каждый раз пытается достать до воробья. Мягко играя хвостом, словно пушистый маятник его раскачивая. Кот бегает за ним так же ловко, как и за солнечными зайчиками. Этот, чёрт возьми, кот всё же добирается до него. Джисон, честно признать, поддался. Не сразу. Он выстроил нужные границы и достаточно долго играл в недотрогу, потому что, ишь, не с первого же мяу ему падать к нему в лапы? Иногда он думал о том, кто мог бы скрываться за фисташковыми глазами. Честно, боялся. Однако решил откинуть это всё, отдаваясь наконец своей сути. Своему настоящему и слабому. Джисон испугался настолько, что устал. Хочет быть с котом рядом? Будет. Пока мысли не настигнут снова. Ему полюбилась эта булочная мордочка, которая отгоняла от него коварных ворон и других навязчивых воробьёв. Так причудливо махает хвостом. Один раз в сторону — кач. Раз-два-три секунды, и трижды мах-мах-мах. Не то чтобы Джисон запоминал. Плескались вместе с ним в прохладном ручейке. Правда если воробушек окунался туда почти полностью, то коту удавалось лишь намочить пяточки. Так вот. Как же Джисон дал слабину. Спустя месяц вообще-то! Далеко не на третьем свидании. Хотя какие такие свидания кота и воробья… И что, что инстинкты говорят о молодом парне внутри пушистого тельца. А Джисон любит молодых парней. Всё просто. Он не улетел, когда в очередной раз пересёкся с фисташковыми глазами. Те смотрели так доверчиво на него, так воспросяще. Типа: правда можно подойти? Можно, котичка, тебе — можно. Прыг. Джисон сделал первый шаг. Прыг-скок. И вторые тоже. На него всего смотрели и смотрели. Хвост медленно водил по земле, словно не веря. Моргать, кажется, совершенно забыли. Его плюмкнули по голове мягкой лапой. Как и в первый раз. Ладно. Раз так выражает свою симпатию, то пусть плюмкает. Но только осторожно, он всё ещё маленький воробей! Та-ак, теперь не только лапа, но и нос. Его. Тыкнули. Сухим. Носом. В. Лоб. Беспредел. Джисон к такому не был готов, поэтому взлетает и прячется на дереве. Кот в этот раз не трётся бочком о кору. Просто сидит и смотрит. Кажется, улыбается, клычками выглядывая и ярко-ярко розовым язычком. Что ж. Что-то да определенно происходит.*
— Джисон-а, вернулся уже, да? А ну бегом сюда! Чанбин, только услышав хлопок двери, без промедления позвал своего младшего. Работы как и всегда много. Джисон пришагивает взбодренный июньским солнцем, прохладным ручейком и игривым котом. Тот перестал быть занозой в заднице. Вместо этого став спутником в утренней рутине перебарывания нужной дозы животности во имя избежания гудящих головных болей в рабочее время. — Прибежал. Короче, — уже указания. Чанбин любит чёткость и делать всё, что можно заранее, чтобы потом чиллить на дорогущем диванчике в гримёрке. Чанбин не скупится на комфорт. Ни на свой, ни для близких. Поэтому для каждого есть свой. Это бар Чана. Он старше на два года, у его семьи бизнес. Джисон рад, что пристроился к нему сюда, потому что здесь можно набраться опыта. А ещё часто видеться с приятными людьми. Если честно в круг приятных людей входит один такой конкретный — человек. Джисон высмотрел его на одном из первых выступлений в толпе, и только потом узнал, что это близкий друг Чана. Зовут — Ли Минхо. И он кажется стеснительным до того, как заговорит. Этот Минхо — игривый. У этого Минхо широкая улыбка при виде него. И этого Минхо он так любит вспоминать. — Привет, Джисон-а! — он как-то по-особенному тянет последнюю гласную, словно фрукт обмакивают в шоколадный фонтан. Мягко-мягко и стекающе в сощуренные теплотой глаза. — Привет, тебе как обычно? Джисон так сильно хочет впечатлить своего хёна, что периодически роняет из рук то дольки лимона, то лёд, то стаканчик для смешивания. И так каждый раз. Он профессионал вообще-то, просто немного неуклюжий. И как бы сильно не краснели его уши, Минхо никогда не смеялся в открытую. Да и в тихую тоже. Лишь краешком губ дарил ему понимающую улыбку. И иногда вопрос: всё хорошо? У Джисона не всё хорошо, но он кивает согласное — да. Бар у них достаточно большой, чтобы вместить толпу ждущих концерта локальной группы. Привычный гомон и выкрики заказов. Джисон в суматохе бегает за барной стойкой. Чанбин на подхвате, но даже с ним получается не так эффективно, чтобы обслужить сразу с десяток человек. Глаза зарябили вспышками-зайчиками. Ноги подкосились на резком повороте, отчего рука в неразберихе потянулась к первому попавшемуся объекту. Им оказался стол. На столе ножи. И Джисон их — задел. Грохнул метал. Взвизгнул Джисон и голос дрожащий, перекрикивая музыку спросил — ты как? Это был Минхо, до этого затихший среди толпы. Пропавший из поля зрения в самом начале, словно став тенью всего этого веселья. — Джисон? — он не успел ответить, потому что под локоть подхватил Чанбин. — Цел? — Да, продолжаем, — друг оглядывает и прихлопывает по щекам. Бодрит. Пора работать снова. — Через полчаса начнётся концерт, сможешь выйти подышать. Выходишь и дышишь, понял? Не просто в гримёрке тухнешь. — Окей, мам, спасибо, — да он сейчас расплачется от того, как растрогался. Чанбин знает, что он благодарен. И Джисон ему благодарен и за это тоже. Кажется, руку всё же поцарапало, когда он столкнул ножи. Неуклюжесть вкупе с усталостью даёт плохие результаты. Джисон старается не циклиться на том, что хочет поскорее этот перерыв, чтобы перевести дух. Чтобы выпустить пару тройку нелицеприятных чувств. Люди начинают постепенно перетекать к сцене, до этого до победного заказывая как можно больше. Не хотят отвлекаться от песен после. Группа хоть и локальная, но уже стала довольно популярной. А можно ли называть группу из двоих человек — группой? Джисон на такую предурную мысль качает головой, Сынмин ему голову бы открутил за то, что он о таком подумал. Конечно они группа. — Вали отсюда, — Чанбин хлопает его по спине в сторону выхода. — Валю, — с собой ничего не берёт, просто убегает. Ему так нужно поскорее оказаться не в духоте помещения. Так нужно исчезнуть с глаз всех окружающих, которые, наверное, даже не смотрят на него. Но Джисону будет легче без чужих вокруг. Джисон оказывается на заднем дворе за считанные секунды. Грудью и животом набирает так много прохладного вечернего воздуха, сколько могут вместить его лёгкие. А те вмещают не так много, заставляя кашлять излишним кислородом. Хорошо, постарается просто дышать. Давай, Джисон. Вдох и выдох. Чёрт, он кажется так и не ответил Минхо. Надо будет его обязательно выловить в толпе. Придётся постараться, потому что этот парень определенно умеет делать всё, чтобы оставаться неприметным. Джисон не понимает. Весь мир был бы у его ног, если бы он улыбался им так же, как ему. Джисон непроизвольно растягивается в улыбке, тут же поджимая губы, всё равно тянущиеся в смущенной сжатости. Ну глупый он, и что. Ну, влюблён. А кто бы не влюбился за эти два года?? Типа, блять, в Минхо!! М и н х о. Мяу. Кот находит его около бара, сидящего на корточках на ступеньке перед самым входом в бар. Фисташковые глаза подсвечиваются светом одного уличного фонаря из-за угла. Тут лёгкая полутьма, постепенно начинающая захватывать собой участки улицы, озарённые рыжим закатным солнцем. Джисон же сейчас не воробей. Но кот всё равно его нашёл. Может, это реально маньяк… Ладно, нет. Конкретно этот кот, не маньяк. Он хороший. И для Джисона перестал быть чужим. Мяу. Маленькая булочка беспокойно смотрит на него, почти не моргая. Переводит взгляд на его руку, а там — царапина. Немного затянувшаяся корочкой. — Заметил, да. Это ничего страшного, — прячет за спиной. Он не слабый, это всего лишь крохотная царапка. — Лучше скажи, как ты меня нашёл? Ой. Бля. Ты же сейч- Тогда давай так. Поиграем в угадайку, давай? Мяу! — Отлично, одно мяу это да. Если нет, то мотаешь головой, ок? Кот мяукает. У кота такие белые-белые усы и хорошо запеченные подрумяненные щёки. Всё-таки перед ним самая настоящая булка. — Ты маньяк? На него смотрят в ступоре. — Я должен был спросить, прости. Всё, не смотри ты на меня как на дебила. Я уже решил для себя, что ты не маньяк, но должен был спросить! Понимаешь? — Джисон обнимает свои колени руками. Так удобней. Ну и котик конечно сказал — мяу. Почему, конечно? Джисон не знает разумного и остроумного ответа, он так чувствует, ок. — Значит так, нормальный вопрос. Ты знаешь меня в жизни? Типа ты просто пришёл сюда и все дела, а мы вроде как до этого пересекались только в парке. Или это всё совпадение… Так, не сбивай меня своим ореховыми замечательными глазами. Подожди, а в жизни у тебя они тоже такие пастельно-зелёные? Я бы тогда тебя сразу узнал. О, мотаешь головой. Понял, в жизни у тебя карие? Мяу. — О, хорошо-хорошо,— шепчет, чтобы его никто не услышал: а готов ли я узнать, кто скрывается за этой маской? Джисон привязался к этому круассану. Вот сейчас он должен качнуть хвостом в сторону, один раз. Качнул. И через пару секунд махнуть им трижды. Махнул. Значит, ему нравится. Что именно нравится, пока непонятно. — А, забыл. Был же вопрос до этого. Так ты знаешь меня? Мя-яу. Тихое. — А я тебя знаю? Мя-я-яу. Ещё тише. — Смущаешься? — похихикивает, когда его новообретённый друг так широко открыл глаз и подбежал к нему. — Понял-понял, очень смущаешься. На кроссовок поставили по-хозяйски лапку и немигающе стали смотреть. Такой странноватый пирожковый хищник. Его бочка действительно походят на пухленький и воздушный круассан. Мяу. Он милый. И всё больше кажется знакомым. — Круассанчик, так хочется со мной стать ближе? Пофиг на вопросы, давай так, — взял, положенную доверительно лапку. — Я — Хан Джисон, — пробубнил про то, что котик уже это знает, но лишним не будет. — Крутой рэпер, продюсер, диджей. Самый лучший парень на районе. Мяу. Протяжное и мурлыкающее. — Булочка, я хочу с тобой дружить, но для этого я должен узнать кто же ты такой. Так что давай-давай, переставай гипнотизировать меня своими ореховыми глазами. Кот отнимает лапу. Садится на попу. Моргает. Джисон в ответ тоже заваливается на попу. Его друг окажется голым посреди улицы, если раскроет себя сейчас. Обстоятельство, о котором забывать нельзя. — Так. Давай тогда ты придёшь завтра на моё выступление? Представишься по-человечески, понял, да? Прикольно, хе, типа и подколол, но типа и правда так получится. Ой, ладно, не ценитель. Не смешно, так бы и мяукнул. В общем, жду тебя, ок? Мяу! И мур с потиранием о ткань штанов. Славный это кот. Джисон правда хочет верить инстинктам, что говорят ему о хорошести этого чуда. Он так хочет в это верить, что забывает о том, как боялся кому-то раскрыться. Сказать о том, какой ты гибрид дело довольно интимное, если быть честным. Вопрос: а кто ты? Стоит наравне с такими как: когда уже детки? вы беременны? а ты по девочкам или мальчикам? Каждый относится по-разному, ну собственно Джисон из тех, кто очень оберегает свою сущность, потому что он на самом деле не такой! Он не пугливый воробей, не маленькая птичка. Он больше, чем есть его я. И если кот говорит, что знает его. И что его знает он сам… Господи. Джисону так страшно. Он приходит домой абсолютно убитым, осознав на что сам подписался. И значит же, что этот самый кот знает его настоящее. Знает оба обличия. И Джисон выбирал всё это время не знать, кто же подобрался так близко, что не заметил. И сегодня Джисон выбрал — правду. Всю. Целиком. Он выбрал — знание. Завтра. Блять, уже завтра. Ему не спится. Песня для выступления срывается на первых же нотах, порепетировать не вышло. Ломается голос о рыдания, крушащиеся каплями на подушку. Джисон совсем забыл, насколько маленьким становился в моменты боли. Он так сильно болел своим сердцем, что не хотел вставать с кровати. Как он мог так повестись. Так ловко забыть о том, как страшно быть для кого-то просто ничего не значащим воробьём. А если это кто-то… А если этот кот будет насмехаться над ним. Только и ждет момента, чтобы подловить, убедиться в его сущности и травить. Так громко смеяться над ним, что уши бы закладывало. Джисон прячется под одеяло, давясь отсутствием воздуха, света и позитивных мыслей. Он не думает о том, что всё пройдет хорошо. Не думает ни о чем, кроме страха. Его громкость станет ложью для кота. Его яркость станет обманом. Завтра ему выскажут разочарование. Воробей слишком мал для такого огромного количества чувств, как славно, что сейчас он человек и может пережить их с избытком. И погода ему не помощник. Погода плачет вместе с ним. Дождь начавшийся в четыре утра, в которые Джисон собирал себя по кусочкам спасительными — не так уж и страшно, просто оборву все связи, — жалкими и вспоминающими — но мне же так было хорошо с ним, мне казалось, что у нас могло получится дружить. Так вот дождь, идущий с четырёх утра, стеной накрыл его в семь. Ему нужно было лететь. И Джисон — летел. В конец парка, к маленькой речке и к широким клёнам, что скрыли бы его мокрое тело. Он старался не думать, старался искренне. Страх сковывал его крылья, но он летел. Мокрые перья тянули к земле, больше он справиться был не в силах. Переждёт этот час здесь. Почему здесь, почему не остался дома? А дома уже было невыносимо, он напоминал о том, что не спал всю ночь. О том, что ревел от ужаса и осознания собственного маленького я. Хотелось вырваться из бетонной коробки в девять этажей. Хотелось ощутить на себе свежий воздух, хоть и холодный из-за ливня. Джисону было нужно. Рутина в виде утренних прогулок по парку — спасала. Гладила воробья по сердцу знакомыми видами, природой. Жизнью вне картонных стен. Мяу. Почему ты здесь. В такой дождь. Почему. Промокнешь же. Воробей не смог взлететь на ветку из-за невыносимо тяжёлых крыльев. Те предали его, оставляя на влажной земле. Придавливая слабое тельце к лужам. Джисон не думал, что пересечется с новым другом до выступления. Думал, что тот пропустит их ставшую привычной встречу. Но круассан здесь. Смотрит на него и беспокойно подходит. У Джисона не осталось сил бежать. Прятаться или пугаться. Страх скрылся в его крыльях, приковывая те к бокам. Воробей чирикнул на своём — привет. Ему ответили тихим — мяу. Наверное, тоже поздоровались. Языков друг друга они не понимали. Зато действия различать они научились, понимать научились. Если кот подходит к нему медленно и с опущенной головой, значит, хочет коснуться носом. Дает время отскочить, понять и осознать. Коту позволяют это сделать. Джисон про себя слабо улыбается, потому что он вспоминает свою ночную истерику. Это последняя их встреча, когда он может спокойно насладиться касанием. Потому что не знает, кто скрывается за фисташковыми глазами. Дождь стучит по земле, заглушая мягкие шаги кота, который взвалил себе на спину воробья. Джисон запрыгнул на ослабевших лапках и вцепился клювом в загривок, лишь бы не упасть. Уже разбил себя вчера, незачем ломать ещё больше. Кот тёплый. И пахнет знакомо крепостью зелёного чая. Интересно, насколько глупа его догадка? Если это окажется Мин- Нет-нет-нет. Он не стал бы. Но почему бы нет. Но — нет. Джисон не позволит себе этой мысли. Ведь его влюблённость не должна знать о том, что он лишь маленький воробей. Чирик. Спасибо. Джисона отнесли к заднему входу в бар. И если честно, он благодарен. Правда. Он слабый сейчас, замерзший. Совсем уставший думать о том, как боится. Вот плакал он всю ночь, и что это дало? Переживания. Пустоту. Дало мысль о том, что пропади оно всё пропадом. Увидел он кота, вспомнил всё снова и испугался. И снова — устал. Сколько же можно. Чирик. Джисон тянет на себя за пушистую коленку кота. Он сдерёт этот пластырь с кровоточащей раны, та всё никак не могла зажить. А может, если не могла под пластырем, то ей нужен воздух? Возможность дышать, даже если больно обветриваясь. В гримёрке пока никого. Чан наверняка возится с музыкальным оборудованием, а Чанбин в баре. У Джисона есть время для кризиса и боли от увиденного. Он привёл с собой кота. Припорхал за шторку на слегка высохших крыльях. Джисон надел подготовленную одежду и задышал. Так громко. Так слёзно боясь выходить. — Привет? Чёрт. — Привет, Минхо-я, — перед ним действительно тот, кто пахнет зелёным чаем. Запутанный в плед, босой и смущенный. — Не рад? — Не знаю, — всё же он не был готов. Он еле добирается до кресла, садясь на несгибающихся ногах. — Я должен принести одежду тебе. Прости, что так затащил, не смог ждать. Я бы так нервничал. Я уже, но. Понимаешь, Минхо, боже, тебе срочно нужна одежда, я- — Джисон, — его хён положил руку ему на голову, мягко приглаживая влажные волосы. Медленно моргает, отчего Джисон по-странному успокаивается. Это не чужой. — Всё хорошо, сбегаю домой, оденусь. И приду вечером на выступление. Если мне всё ещё, ну, — глаза у него грустные, — можно? — Я не могу запретить, — сломанно шепчет, — и не хочу, — Джисон не двигается. Делает особенно глубокие вдохи, стараясь не выдать того, как сильно хочет метаться по комнате. Не то от радости, не то от страха. — Даже если я выбрал такой способ стать с тобой ближе? — Необычный, правда. И как ты узнал- Озвучивать не хочется. Джисон не верит, что теперь ещё один человек знает, какой он на самом деле. Маленький и пугливый. — Чан как-то позвал к себе утром. Для помощи, знаешь, ну, к выступлению. Сказал, с заднего хода заходить. И я увидел, — замолкает, — я не хотел узнавать это так. Не от тебя. Не хотел, но мысли, они, сами. Я понял, что тот, кто влетел в приоткрытую дверь и встретил меня сразу после, — и снова затихает, роняя осторожное и подтверждающее, — был ты. — Хорошо, — Джисона колет в сердце обида. Он не был готов. Его раскрыли. Совершенно случайно и без умысла. Но — обидно. Оно так вышло всё глупо. Так не вовремя словно. А смог бы когда-нибудь он подготовиться? Когда-нибудь признаться сам: я, блять, воробей, и живите с этим как хотите. И ты, Минхо, хён, живи с этим как хочешь. А Минхо бы и жил. И живёт. А Джисон видит в этом сложность. — Приходи на выступление, обязательно, — те чувства, что сейчас захватили его, нужно пережить одному. Они накалены из-за недосыпа, накопленного годами страха. Джисон сейчас неспособен на честность. Он вреден. Капризен. И сжат. Обижен. Потерян. Влюблён. — Приду, — Минхо моргает раз. И раз-два-три секунды спустя моргает трижды. Такой причудливый. Такой, ахг, Джисон его выучил. И Минхо его тоже. Превратившись в кота, упал с плеч на пол плед. Упала душа к пустому желудку. И готов был упасть Джисон к лапам кота, что напоследок коснулся его руки, встав на задние. Джисон раскровил от нервов рану. Джисон всегда кровил чем-то, не замечая. Минхо всегда тихо прикладывал к нему платки. Пальцы или губ- Это было один раз. И Джисон делал вид, что не помнит. Потому что хён его просил. Хён говорил, что пьян и слишком честен. Вечер словно устроил себе челлендж: наступать так долго, чтобы Джисон успел передумать с миллион разных мыслей. Он думал о своём любимом страхе. О Минхо, а ещё думал о том, что всё оказалось не так уж и страшно. Потом снова о том, что это пиздец. Смирялся он раза четыре. — Придурь, ты это, если плохо что-то, говори. Джисон лишь смог нечленораздельно проныть какой у него прекрасный друг, от чего этому другу — Чанбину — пришлось отбиваться от объятий. Итог: Джисону стало легче. Но мысли продолжали крутиться-крутиться-крутиться, назойливо и упрямо напоминая ему: прячься-прячься-прячься. Блять. Джисон откровенно заебался от них к пяти вечера. Недосып выбил из него эмоции, оставляя место бесконечным зевкам и громкому: пошло всё к черту, мне нужно нормально выступить. С добавкой: Минхо хороший, с Минхо я поговорю. С Минхо выдался шанс поговорить почти сразу. Потому что он подошёл перед выступлением — как всегда вообще-то, но сегодня чувствуется более особенно и тревожно. — Удачи, — улыбнулся весь такой мягкий, слово только испеченная булочка и протиснулся через барабаны ближе к Джисону. — Сильно нервничаешь? Может, не стоило мне так. Признаваться, да и прямо перед концерт- — Я ждал тебя, — почти дёрнулся импульсивно сжать руку. Но пока что оказался не готов к такому. Слишком всё, до предела. — И спасибо, что признался. Джисон успел услышать доверчивый шёпот: спасибо, что не отвернулся, прежде, чем Чанбин крикнул им поторопиться. Благо маленькие кулисы скрывали их. А то оба сгорели бы со стыда. Однако, возможно, некоторые члены группы будут восполнять это своими похихикиваниями и подтруниваниями. Но Джисон готов это пережить, если в это время Минхо, его хён, будет держать за руку. Если рядом его будет греть боком — славный кот со спрятанными фисташковыми глазами. Они поговорили. Джисон расплакался уже в самом начале, признаваясь в том, в чём так долго боялся. Маленький воробей решился на слова. — Нравишься. Минхо, хён, нравишься, — Джисон шмыгал носом в гримёрке. Это место, кажется, стало свидетелем многого. — Мне обидно, что ты именно так узнал, кто я. Представляешь, всего лишь воробей, блять. Воробей. Ты сильно разочаровался? — озвучил то, что гноило. — Можно сначала скажу, что ты мне нравишься? — Минхо обнимал его за плечи, ласково и по-родному поглаживая то спину, то волосы. — Чтобы в этом вопросе не было недопониманий. Джисон кивнул и посмотрел в глаза. Нельзя упускать такой момент, он должен видеть. Должен пропустить через себя слова и любовь, о которой ему ведают робко и еле касаясь дыханием. Зелёный чай и солнце. Хлеб и орехи. Минхо своим — нравишься — оборачивает его теплом. Словно закутывает в плед и сонную мягкость. — Я не разочаровался, Джисон-а. Никогда бы. Ты это ты. И воробей тебя не уродует, а дополняет, — слова гладят его сердце, забившееся и будто вопящее о том, что нужно верить. Верить и принимать. — Оно твоё настоящее. Оно — это ты. — И я маленький. Пугливый. Я совершенно слабый, Минхо. Я не хочу быть таким настоящим, — Джисон борется с тем, чтобы не разреветься больше. Он не хочет так сильно мазать себя и травить. И откровенность даётся легче, чем он когда-либо мог подумать. Есть ощущение, что его понимают. — Не бей меня, но кто тебе сказал, что ты маленький и пугливый? Что ты слабый? Джисон-а, я никогда не видел в тебе такого. Ты был для меня примером доброты и помощи. Силы и смелости. И, я-, — глотает то, что хотел сказать. Джисон чувствует. Неужели, Минхо тоже боится? — И ты? — берёт за руку. Переплетает пальцы, разделяя переживания поровну. — А я завидовал, вот. Ты казался таким живым, настоящим, Джисон-а. Я хотел так же, — его хён кажется меньше. Словно тоже захотел спрятаться. — Я так не мог, не человеком. — Ты чувствовал себя лучше котом? Тебе было так легче, да? — тёплый свет очерчивает мягкость лица. Отпечатывает золотым пухлые губы, длинные ресницы и спрятанные глаза, что наконец посмотрели на него. — Да, было легче. Было свободней. — Никогда бы не подумал, — честно удивляется. — Я бы тоже, про тебя. Ну понимаешь, да, — Минхо смущается всё так же начиная с ушей. Это мило. И Джисон никогда не был так близко к нему в такие моменты. — Понимаю, — будто под гипнозом он целует покрасневшее ухо, — понимаю, — это самая большая его смелость. Самый отважный шаг маленького воробья. И воробей расправляет всё чаще свои крылья, больше одного часа. И ближе самого дальнего уголка парка. Он выбирается вместе с булочным котом в центр, где самая суматоха и веселье. Кот и воробушек гоняются за мыльными пузырями, которые запускают дети. Бензиновые хрупкие шарики приземляются им на нос и клюв, на спины и макушки. Радуются по-глупому и настоящему. Мир, в котором гибриды — обычное дело. Привычный сбой генетики. В таком мире нужно не забывать что всё, что наполняет тебя, что чувствуется и происходит — настоящее. Оно твоё. И это нужно беречь, не прятать. Джисону потребовалось время. Минхо оно тоже было необходимо. Они говорили, боялись и не решались. — Я самый пиздатый, — Джисон упирается сначала лишь лбом в плечо Минхо. Жмёт своим весом так слабо, будто совсем лёгкий. — Самый. — Я самый лучший, — съезжает к груди, давя всё больше. Но при этом ощущая себя всё меньше. Будто действительно маленький воробушек. — Самый-самый. Джисон слышит сердце. Своё, что кричит либо остановиться, либо сжаться до обугленного комочка. И Минхо. Да, его кошачье сердце бьётся спокойно. Как и всегда в нём можно найти тишину. Приятную и знающую, как спрятать, чтобы потом найти. — Я самый замечательный, даже- Продолжать не хочется. Джисон сполз щекой к коленям Минхо, выбирая второй вариант спасения. Он станет обугленным комочком, и растрепанные волосы заменяют ему перья. — Даже если я всего лишь воробей, — прячет нос. Прячет глаза и руки в мешковатых штанах, на бёдрах прячется. Тех, что гоняли его по дворам и залам. Тех, что щекотали лицо пушистой шерстью, когда он случайно засыпал на них. — Не всего лишь, Джисон. Не всего лишь. У Минхо мягкий голос. Джисон любит его. И голос, и Минхо. У хёна прохладные руки. Прохладнее его всего. У воробьёв жаркое тело, такой горячий уголёк. Так же мелко прыгает если поддеть в костерке, так же рассыпается — стоит лишь надавить. Но Джисон стал сильней и уверенней, стремясь вместе с Минхо к тому, чтобы верить своему настоящему. — Джисон-а, я был не слишком? — теперь Минхо старается меньше сливаться с толпой, кричать так громко в поддержку близких на концерте, что его начали замечать. — Не слишком, я рад, что видел тебя со сцены, — целует в щёку с каждым разом всё ближе к губам. — Пойдем вечером погуляем. Побудем громкими и странными. — Да, давай, — и улыбается его хён ему всё так же широко и искренне. Смотрит в глаза и говорит, что любит. Джисон смущён и доволен. Джисон отыграется по полной, когда они будут одни. Когда ты — это ты, легче. Джисону понравилось его я. Минхо понравилось тоже.
