я танцую вас

Мне больше не поможет алкоголь, в ноль Мне больше не поможет даже джаз Утренняя прохлада ничем не отличалась от дождливой промозглости предлетней Москвы, которую вчера покинули две ведьмы. Самолёт приземлился в главном аэропорту Сицилии ровно в 7 часов утра, всего несколько проверок и женщины впервые увидели палермское море. Ольга тут же достала свой телефон, чтобы записать несколько сториз, Соня тем временем почти повисла на её плече. Егорова никогда не жаловала перелёты, они всегда делали её сонливой, изматывая на высоте спёртым воздухом и навязчивым постукиванием металлических деталей — того глядишь упадут. Не то чтобы она панически боялась перелетов, но десятки фильмов про авиакатастрофы делали своё дело, поэтому каждый раз, заходя на борт, она мысленно составляла план выживания на необитаемом острове или в открытом океане, если пережить падение вообще получится. С Олей, весь полёт державшей её за руку, мысли затихали, а планы становились незначительными, ведь всё это было неважно — если она с Якубович, то умирать совсем не страшно. — Оль, где трансфер? Я устала, — устало пробормотала Егорова, дёргая рукав белой рубашки Якубович. — Скоро будет, котёнок. Напиши, пожалуйста, Владу с Ангелиной. У меня сториз загружается, — женщина улыбнулась лучезарно, как умела только она, своими идеальными зубками с небольшими клычками, и Егорова тут же встрепенулась. Кличка приятно грела, и «котёнок» тут же достала телефон из кармана летних салатового цвета брюк и позвонила Череватому. Поняв свою оплошность — ведь они могли ещё спать — которую Изосимова ей бы никогда не простила, Соня сбросила звонок и отправила два сообщения. Однако, в ту же секунду пришло короткое «ждём», оставившее Егорову гадать: разбудила или нет, сносить ей головы или не сносить. Вы уйдёте и возможно не со мной, но я Не позволю вам уйти не станцевав Когда стеклянные двери отеля открылись, перед женщинами показалось роскошного вида лобби: под потолком висела золотая люстра, напоминающая костёр, а прозрачные бисеринки защищали лампочки, походя на языки пламени. Соне интерьер понравился, большую часть их совместных поездок этим она и занималась, ведь Оля решала почти все организационные вопросы. Егорова спокойно бы всё распланировала, но такой была натура Якубович, которая хотела окутать свою ведьму заботой и лаской: первый класс самолёта, лучший отель, лучший номер, лучшее обслуживание, самые интересные туры. А с Сони лишь детский восторг и пара благодарственных поцелуев. На Сицилии никого не смутил номер с одной кроватью для двух женщин. Администратор вежливо улыбнулся, посмотрел документы и выдал карточки. Когда Егорова насчитала тридцать шесть висюлек на люстре, двери в холл снова открылись и в помещение вошли Ангелина и Влад, держащиеся за руки. Оля кинула ключ-карты в маленькую чёрную сумку, щёлкнув магнитной позолоченной кнопкой, и повернулась к Соне, которая уже погрязла в объятиях Влада. Якубович стиснула зубы. Якубович совершенно точно не ревновала. Совершенно точно не к Череватому. Отойдя от стойки ресепшена, она двинулась к компании. Ангелина, на удивление, тепло ей улыбнулась и крепко обняла. Женщина была непохожа на себя — расслабленная, растрёпанная и разнеженно-потерянная. Вот что отпуск делал с людьми. Вот что любовь с ними делала. Любовь эта холодность Изосимовой по кусочкам разобрала. По кирпичику. — Как добрались? — поинтересовалась Ангелина, отстранившись от Оли. — Отлично, — ответила Соня, уже тянущая руки к Изосимовой, словно школьница к любимой учительнице, не видевшей её все летние каникулы — залезть хотелось в мудрые и тёплые объятия. Егорова до сих пор помнит наставническую хватку и печаль в голосе Ангелины, когда Соня приняла решение покинуть проект. — Это очень хорошо, Сонечка, — колдовка её к себе притягивает и в щёку целует мимолётно. Влад на Олю смотрит в этот момент выразительно, улыбка обыкновенная его сходит на нет. Якубович не менее выразительно выгибает бровь. Одного заботят поцелуи, другой по слуху режет «Сонечка»… по сердцу. Череватый головой встряхивает и для приличия Якубович обнимает, чтобы неловкости не создавать. — Мы только после прогулки, давайте минут через тридцать в ресторане пересечемся? Завтрак уже подали, кажется, — Влад на часы смотрит и незаметно Ангелину за талию свободной рукой притягивает, да таким рывком внезапным, что та на него удивлённо голову поворачивает, носом почти в скулу упираясь, но ничего не говорит. — Супер, — Соня кивает, берёт Олю за руку, и они вчетвером к лифту идут. — У вас какой этаж? — Четвертый, — отвечает Изосимова, и слегка отодвигается от Влада, руку его также в свою примостив, потому что лапка коварная, грубо вжимающая её в тело возлюбленного, совершенно ей не нравится сейчас — и чего так разбушевался? Позже они обязательно поговорят. — Ух ты, у нас тоже, — Егорова удивлённо вздыхает и Якубович за руку дёргает, — Классно ведь, Оль? — Котёнок, я тебе больше скажу, у нас номера напротив друг друга, — ведьма улыбается, увидев неподдельную радость на лице девушки. — Вот это совпадение, — Соня голову на плечо женщины кладёт, когда лифт трогается. Влад смеётся, вспоминая, как Якубович за месяц до поездки спрашивала в каком номере они с Ангелиной будут жить. — Да уж. Ведь я танцую вас так нежно, танцую вас так просто Танцую вас как будто, мы всё ещё подростки Шведский стол — это то, что очень любила Оля с самого своего детства, потому что она с родителями часто уезжала на море. Восторг со временем притупился, но завтраки в отелях всё равно отдавали лёгким флёром ностальгии, приятно греющим душу, словно утренняя чашка кофе, которую Якубович держала сейчас в руках. Они сели за столик у самого края веранды, откуда открывался вид на горы и море. Тирренские волны бились об скалистые преграды, солнце отражалось на воде сотней новогодних гирлянд, а чайки совсем не раздражали, паря в высоте и изредка напоминали о себе громкими возгласами. — Так, как это случилось? — Влад прерывает приятную тишину. Никто по-началу не обращает на него внимания, но тот смотрит испытывающе — без желания упрекнуть или доебаться, с каким-то даже детским интересом. Взрослые назвали бы это бестактностью. Оля делает вид, что не понимает о чем идёт речь, ставит чашку на блюдце и выгибает бровь. — Ну то, что вы вместе…здесь. — Подруги не могут съездить в отпуск вдвоём? — Якубович напряжена и в это же напряжение тянет за собой Сонечку, которая тут же навострила уши, будто кошка, которая лежала себе на коленях хозяйки расслабленно, пока та вдруг не стала одним большим натянутым нервом. — Замужние подруги, — поправляет Влад, лукаво на них смотря. Ангелина не стесняясь даёт ему подзатыльник. Повисает пауза. Череватый смотрит округлившимися глазами на даму сердца, не веря в произошедшее. У Егоровой начинают подергиваться плечи нервно, она сдерживает смех как может, но вот уже утыкается в плечо Якубович и смеется в полный голос. А Оля в этот момент с прищуром смотрит на чернокнижника, желваки заходили, словно крепления на колесах у паровоза старой модели, туда-сюда. Ещё немного и венка на лбу выступит и начнет отбивать ритм. Ведьму весь этот разговор очень злит. Ангелина понимает — её длинный язык Влада тоже не всегда радует, иногда прямо-таки оторвать с корнем хочется, да грех такой добротный инструмент изымать. Сонечка — душа искренняя и простая — пожимает лишь плечами, стирая пальцами слёзы, выступившие в уголках от истеричного смеха и заявляет спокойно: — Да мы с Глебом вроде как всё… вот заявление недавно подписали. Влад и Ангелина смотрят на Олю, мол, а у тебя как дела? Та стеснительно отводит взгляд и вздыхает: — А мы с Мишей пока… не можем. У нас ребёнок. Егорова тут же поникает, Якубович это чувствует и зло на Череватого смотрит, потому что он эту тему поднял. Только они все выдохнуть смогли, а он как всегда обильно ранки солью посыпал. Или демон его. Чёрт его знает! Остаток завтрака проходит в тишине. И только чайки звучат вдалеке.