Завтрак и невысказанные желания.
13 апреля 2025 г., 16:03
— Доброго утра, Александр, — в большом помещении прозвучал бархатный, почти мурлыкающий голос императора, сидевшего в кресле посередине. Бенкендорф располагался слева от него. — Прошу, присаживайтесь.
Посуда была рассчитана на трех персон. Запах горячей еды витал в трапезной, солнце освещало почти все помещение, заставляя Пушкина слегка прищуриться.
— Доброго утра, Николай Павлович, — Пушкин слегка поклонился. — Благодарю за предложение.
Голубые глаза Бенкендорфа пристально наблюдали за тем, как поэт проходил по комнате, как короткие кудри слегка подпрыгивали, едва заметно, как карие глаза обводили уже знакомое помещение, как Пушкин слишком старательно пытался избегать его взгляда. Это заставило улыбнуться, но граф лишь подавил расцветающую на лице улыбку.
— Как вы себя чувствуете? Мы вчера довольно прилично выпили. Голова не болит? — Николай с легкой улыбкой разрезал мясо ножом и с озорством посмотрел на Пушкина.
— Спасибо за беспокойство, ваше высочество. Со мной, а тем более с моей головой, все хорошо. — Александр Сергеевич украдкой взглянул на Бенкендорфа. — Александр Христофорович обо мне позаботился.
Николай приподнял бровь и усмехнулся.
— Неужто?
Пушкин сел напротив Бенкендорфа, пару секунд переглядываясь с ним. — Благодарю за помощь и вас, Александр Христофорович.
— Не нужно благодарностей, Пушкин, — генерал кивнул, принимая благодарность. — Я просто выполнял приказ.
— Не нужно так строго, Бенкендорф. — с явным весельем ответил Николай. Ему было весело от этой ситуации: взгляды, невысказанные слова… Эти отношения. Умеренная грубость Александра Христофоровича и вызывающее отношение Александра Сергеевича. Он будто наблюдал за сюжетом, который развивался в очередной книге.—Уверен, Александр Сергеевич вам очень благодарен.
Трапеза продолжалась. Тихие скрипы вилок и ножей по фарфоровым тарелкам, умеренные голоса раздавались по всему помещению, лишь иногда прерываясь мягким смехом. В частности, общались только Пушкин и Романов. Казалось, они могли обсуждать все на свете, даже самый несчастный лепесток, который они видели в своей жизни.
Он наблюдал. Наблюдал за разговором, за мимикой: как двигались на вид мягкие, пухлые губы, как глаза выдавали честные эмоции, как появлялись морщинки у глаз, когда Александр улыбался. Это завораживало.
Ему хотелось сломать эту атмосферу. Убрать всю эту церемонию. Ему хотелось, чтобы Пушкин смотрел и разговаривал только с ним. Все внимание только для него. Ему хотелось напомнить этому кудрявому недоразумению о его месте — там, где он должен быть. Там, с кем он должен быть.
Хотелось напомнить приятной сладкой болью о том, как он, Александр Сергеевич Пушкин, изводил его своим неповиновением, взбудораженностью и провинностью многие годы. Ему хотелось нагнуть этого писаку над столом и хорошенько...
Завтрак подходил к концу. Трое мужчин промокали рот небольшим полотенцем перед тем, как слуги унесли грязную посуду.
— Благодарю вас за визит, Александр Сергеевич! — Николай Первый пожал руку Пушкину. Бенкендорф стоял где-то поодаль от них, наблюдая, будто ястреб. Генерал слегка прищурился, увидев непринужденное дружеское пожатие. — Передавайте Наталье мою благодарность за то, что отпустила вас на светскую беседу. — На этих словах адъютант почувствовал холодную иглу, вонзающуюся в его каменное сердце.
— Обязательно, ваше высочество, — Пушкин слегка улыбнулся. — Благодарю за гостеприимство, но мне уже пора. — Он опустил руку и повернул голову в сторону графа. — До свидания, Александр Христофорович.
Отклонившись, Пушкина проводили слуги.
— Хороший человек, хоть и озорной, — император развернулся к Бенкендорфу. — Не приглядывались еще к нему?
— Меня привлекает только работа, ваше императорское высочество, — адъютант заправил руки за спину и вздернул подбородок. — А такой писака, как Пушкин... — он фыркнул. — Лишь еще одна моя головная боль.
Да. Именно. Его головная боль.
