За тобой на край света

      Подозрительный сигнал долгое время преследовал его. Аргенти чувствовал какой-то подвох и не хотел останавливаться. Определённо, происходило что-то странное, и ему не хотелось знать, что именно. Никогда раньше его путешествие не омрачалось по-настоящему странными событиями, которым у него не находилось объяснения. Кому он мог понадобиться так сильно, он не имел ни малейшего понятия, ведь врагов он не успел нажить, а друг мог бы и предупредить, а не нестись вслед за ним на огромной скорости через космические просторы…       Сигнал приближался быстрее, чем ему хотелось бы. Его определённо что-то догоняло, и он уже не мог избежать встречи. Напряжение внутри только усиливалось, он нервно следил за этим неизвестным объектом, который гнался за ним, как хищник за добычей. Ему некуда было деваться и поздно сворачивать в другую сторону. Аргенти не понимал, что происходит, он неотрывно следил за тем, как нечто догоняет его, и за собственными системами, которые работали сверх положенной мощности. Последнее, что он помнил, прежде чем его оглушило ударом головой о стену, был удар такой силы, что корпус его несчастного корабля содрогнулся, а его самого откинуло в сторону. Его системы отказали, множество уведомлений об ошибках и повреждениях, вспыхнувших на всех возможных экранах, настойчиво пытались достучаться до него, но Аргенти уже не слышал их, окончательно потеряв сознание.

***

      Приходить в себя было немыслимо сложно. Голова раскалывалась, а мысли разбегались в разные стороны, и он никак не мог собрать их воедино. Аргенти не понимал, что чувствует, все его ощущения занимала ужасная головная боль, настолько сильная, что даже разлепить глаза казалось невозможным, веки были слишком тяжёлыми, тело не слушалось его команд. Сквозь густой туман боли он слышал незнакомые голоса, которые эхом отдавались где-то внутри его черепа, делая его существование ещё более мучительным. Разноцветными пятнами вспыхивали среди кромешной темноты перед глазами какие-то яркие, словно электрические, искры, отчего ему хотелось просто вырвать себе глаза. Аргенти не понимал, что с ним, где он и кто его окружает.       События, предшествующие этому, всплывали в памяти медленно и тяжело. Неизвестный сигнал, нарастающая тревога, удар… Он пытался понять, что произошло. Что-то всё-таки врезалось в него? Или на него напали? Было ясно, что он получил травму головы; возможно, такую серьёзную, что ему уже невозможно помочь. Возможно, не только головы. Аргенти не мог понять до конца, в каком состоянии остальное его тело, ведь он его совершенно не чувствовал, словно его не существовало.       Он не знал, сколько прошло времени, прежде чем он вернул себе ощущение себя. Голоса всё так же гудели вокруг назойливым шумом. Он начал различать отдельные слова, но сложить их вместе и понять суть сказанного всё ещё не мог. Тела касался неприятный холодок, и он понял, что отчего-то обнажён. Аргенти попытался пошевелиться, но его тело что-то крепко удерживало на месте, не позволяя ему двигаться. Внутри снова проснулся страх. Он не понимал, что происходит, но это явно было что-то слишком странное.       Совсем скоро он смог открыть глаза, преодолев накатывавшую слабость. Ослепительно яркий белый свет ударил его в глаза, вынуждая тут же зажмуриться. Боль с ещё большей силой взорвалась в голове. Ему понадобилось ещё немного времени, чтобы её преодолеть и научиться справляться с этим неестественным светом. Над ним был незнакомый потолок из металлических плит с отвратительной лампой, на которую было больно смотреть. Аргенти с трудом повернул голову, поняв, что его шея, как и конечности, крепко зафиксирована на холодной твёрдой поверхности. Он наконец увидел, что происходит.       Его окружали несколько жутких типов в белых лабораторных халатах, чьи лица скрывались за масками, отчего их нельзя было отличить друг от друга. Они производили крайне неприятное впечатление. За их спинами Аргенти заметил множество непонятных установок и экранов, шкафов со стеклянными дверцами, за которыми виднелось ещё больше вещей с неизвестным ему предназначением, нагромождения каких-то ящиков и ещё много-много всего. Дыхание перехватило от страха. Он совершенно не понимал, где находится и не помнил, как попал в это место, но страшнее всего было то, что он не знал, кто эти люди и чего они от него хотят. Он пытался унять беспокойство и принять это испытание с достоинством, как полагается рыцарю Красоты, но он не мог вот так просто справиться с тем, чего даже не понимал. Неопределённость была худшим в этой ситуации.       Разглядывая этих людей и обстановку вокруг, Аргенти даже не заметил, как все они вдруг замолчали, заметив, что он вернулся к сознанию. Он чувствовал на себе липкие жадные взгляды, и что-то внутри ещё больше сжималось от ужаса. Сотни вопросов роились в голове пульсирующей болью, но он не мог даже раскрыть рта и озвучить хотя бы один из них.       —Так-так-так… что у нас тут? — он услышал какой-то новый голос, сильно выделяющийся среди других. Аргенти никогда раньше не слышал его, и что-то в его тоне было такое отталкивающее, что его обладатель никак не мог являться творением Идрилы. Это был воистину ужасный человек. Повернувшись к нему, Аргенти увидел его. Из всех его черт самой выделяющейся была жестокая самоуверенность. Этот человек с довольной ухмылкой вызывал у него что-то среднее между страхом и отвращением. — Очнулся-таки? — спросил незнакомый мужчина неприятной наружности, обращаясь непосредственно к Аргенти. Он не смог выдавить из себя ни слова в ответ на это насмешливое замечание, только неотрывно смотрел на него, словно это могло добавить ясности ситуации, в которой он оказался.       Вообще-то, этот человек хорошо выглядел. Он был ухожен и явно крайне внимательно относился к тому, во что одет и насколько хорошо уложены его волосы и усы, но в его глазах читалось презрение ко всему, что ниже его рангом; а он был явно из тех людей, что считали ниже себя рангом всех, кто их окружает. Именно потому он казался человеком крайне неприятным. При всей своей неплохой наружности он был по-настоящему уродлив.       Вероятно, заметив его замешательство, неприятный мужчина приветливо улыбнулся (но эта улыбка выглядела так, словно она была приклеена к его лицу, настолько неискренней она была) и представился:       — Освальдо Шнайдер, отдел развития маркетинга Корпорации межзвёздного мира.       Это имя показалось ему смутно знакомым. Аргенти пытался вспомнить, где он слышал его. Кажется, именно это имя он слышал из уст своего знакомого галактического рейнджера, и слышал чаще, чем какое-либо другое. Когда эти факты сложились, он наконец осознал, что произошло. Неизбывный ужас застыл в глазах Аргенти. Он попытался пошевелиться, но был прикован слишком крепко, чтобы у него это получилось. Ему никогда не приходилось иметь дел с КММ, и он не представлял, какие дела у КММ могли быть к нему, однако то, что он оказался здесь рядом с заклятым врагом своего друга, определённо не могло оказаться случайностью.       Наблюдая за его жалкими попытками освободиться, Освальдо засмеялся. В глубине души поднялась такая злость, какой ему никогда не приходилось испытывать раньше. Аргенти сам не понимал, почему, но он ненавидел этого человека ещё до того, как узнал его лично, а теперь его ненависть достигла предела. Сдаваться так просто ему не хотелось, но он был абсолютно бессилен.       — Всё ещё не понимаешь, что происходит, верно? — ехидно спросил Освальдо и задрал голову ещё выше, заложив руки за спину. Он прошёлся по комнате, полной какого-то пугающего оборудования, с истинно императорской важностью. Аргенти не спускал с него напряжённого взгляда. — Ты ведь знаешь, кто я такой. Готов поставить всё своё состояние на то, что твой дружок во всех красках рассказал тебе о том, какой я ублюдок, — каждое его слово поразительно точно совпадало с его уверенными тяжёлыми шагами, он говорил резко, отрывисто, словно отбивая ритм. Аргенти вздрагивал от каждого нового его слова. — Мне никогда раньше не приходилось встречать рыцарей Красоты, — Освальдо вдруг развернулся на каблуках и уставился прямо на него, сверкая своим жутким властным взглядом. — Вообще-то, я думал, что вы давно вымерли вслед за своим Эоном… впрочем, мне это не интересно. Может быть, ты уже сам догадался, зачем ты здесь?       Аргенти чувствовал испытующий полный яда взгляд на себе. Его тошнило от этой сладкой улыбки; её сладость больше походила на гниль. Он догадывался, что это, должно быть, было связано с Бутхиллом, но чего конкретно хотел от него этот человек, он не понимал. В конце концов, их пути давно разошлись, и он понятия не имел, куда отправился галактический рейнджер после того, как они в последний раз виделись.       — Я не… — с трудом выдавил он. В горле пересохло, и слова вырывались из груди с болью, которая мгновенно отзывалась ещё большей болью внутри черепа — такой сильной, что ему казалось, будто что-то пытается выдавить ему глаза изнутри. Если бы он не лежал, должно быть, он давно свалился бы от постоянного головокружения. — Я не понимаю… чего хочет от меня КММ.       Освальдо Шнайдер снова рассмеялся. Его смех, как и всё, что он делал, был совершенно не настоящим. Он звучал зловеще. Его шаги снова застучали каблуками по полу, приближаясь к нему.       — В самом деле совсем не понимаешь? — со снисходительной насмешкой переспросил он таким тоном, будто не расслышал его слов. Его голос прозвучал над головой Аргенти. Его слова, весь его облик источали почти осязаемое презрение. — Ты ведь не глупый, правда? Я сомневаюсь, что внутри такой хорошенькой головки даже после такого сильного удара может быть кисель вместо мозгов, — его рука потянулась к пленнику и мягко коснулась алых волос. Это прикосновение словно прошибло его током, и Аргенти попытался отвернуться, чтобы его избежать. Но Освальдо с силой схватил его за волосы и вынудил остаться на месте. — Просто скажи мне, где Бутхилл, и я тебя отпущу.       Услышав это требование, Аргенти в недоумении уставился на него. Его догадка оправдалась, но он не мог дать этому человеку то, что ему было нужно, даже если бы хотел.       — Я не… я не знаю, где он, — ответил он, с трудом выдерживая этот разговор и присутствие этого человека. Он говорил абсолютную правду, но он не был настолько глуп, чтобы поверить, что этого человека удовлетворит его ответ.       Освальдо скептично усмехнулся и наклонился к нему ближе. Так близко, что Аргенти мог почувствовать его дыхание и неприятный навязчивый запах его духов.       — Видимо, ты всё-таки идиот, — выдохнул он сквозь зубы, сверля его нетерпеливым взглядом. Это был взгляд дьявола. И этот дьявол больше не мог сдерживаться и ждать. Он явно испытывал терпение Освальдо и отнимал слишком много его бесценного времени, и Аргенти понимал, что ничем хорошим для него это не закончится. — Думаешь, я поверю в это? Думаешь, я просто поверю в то, что ты совсем не покрываешь вредителя, и отпущу тебя? Святая наивность!       Аргенти нервно сглотнул, морщась от боли, которую вызывало каждое новое его слово. Больше всего ему в этот момент хотелось провалиться обратно в небытие, чтобы этого не чувствовать и не видеть этого человека.       — С тех пор, как мы расстались в последний раз… я больше не встречал его, и не знаю, чем он занят сейчас, — как можно спокойнее и увереннее попытался заговорить Аргенти в надежде, что его всё-таки оставят в покое, но его перебил резкий, почти истерический крик Освальдо:       — Довольно! Хватит этого вздора! Сейчас же говори, где ублюдок Бутхилл?! Отвечай, немедленно!       Аргенти судорожно пытался придумать хотя бы какой-нибудь выход. Он понимал, что если в третий раз скажет, что не знает, его никто не станет слушать. Но ему действительно больше нечего было сказать. Он, конечно, мог бы соврать, мог бы дать ему ложные координаты, но это было бы такой же самоубийственной глупостью, ведь Освальдо непременно проверил бы его информацию, и едва ли ему понравилось бы в конце концов потратить время впустую на его выдумки. На эти размышления ушло всего лишь мгновение, и он, тяжело вздохнув и словно смиряясь с неизбежностью чего угодно, что ждало его впереди, сказал:       — Я действительно не знаю.       Уродливые красные пятна вспыхнули на щеках Освальдо Шнайдера от гнева, а глаза выпучились так, будто собирались выскочить из орбит. Он яростно зарычал, замахнулся и ударил его по щеке изо всей силы, которая только нашлась в его тощем хилом теле. Аргенти отвернулся, пытаясь перетерпеть унизительное ощущение жара на ушибленной коже. Он предвидел такую реакцию, но оказался к ней не готов. Голова тут же разразилась ещё большей болью, которая прокатилась по всей начинке его черепной коробки, вызывая невообразимые страдания. Он чувствовал себя так, словно должен вот-вот потерять сознание, но сколько бы ни мелькала темнота перед глазами и ни шумела кровь в ушах, этого не происходило. Это было единственное, о чём Аргенти мог мечтать.       Сильная хватка чьих-то сухих рук на шее привела его в чувства. Освальдо совсем обезумел от гнева и схватил его за горло, ещё сильнее прижав к лабораторному столу, на котором он был зафиксирован. Аргенти чувствовал, как у него стремительно заканчивается воздух и в панике пытался вдохнуть, сопротивляясь крепким ремням изо всех сил, но у него ничего не получалось. Эти мучительные несколько секунд он смотрел в глаза Освальдо и сам не знал, что пытался найти в их глубинах; если глаза — зеркало души, то зеркало этого человека неспособно было отражать.       В голове туманилось всё сильнее, он приближался к желанной тьме небытия, но Освальдо безжалостно разжал пальцы, не позволяя ему отключиться снова. Аргенти закашлялся, жадно глотая воздух ртом. В груди пекло так, словно в его лёгкие влили жидкого огня. Он чувствовал, как сердце стучит у него в висках.       — Хочешь ты этого или нет, но ты заговоришь, — с ненавистью выплюнул Освальдо Шнайдер, расхаживая по комнате. — Мне прекрасно известно о том, как продуктивно вы проводили время на Пенаконии, потому я ни за что не поверю в то, что ублюдок Бутхилл ничего не сообщил тебе на прощание. И я всё равно выведаю его местонахождение и наконец-то положу конец его злодеяниям.       Он снова круто развернулся и направился прочь, напоследок одним взмахом руки отдав какую-то простую понятную команду подопечным в лабораторных халатах, что до того молча, неподвижно, как статуи, стояли у него за спиной. Створки раздвижной металлической двери перед ним разъехались в стороны, пропуская его, и он исчез в тёмном коридоре, злобно стуча каблуками.       Когда дверь закрылась обратно, снова отрезая его от всего остального мира за ней, одна из молчаливых белых теней отделилась от других и приблизилась к нему. Аргенти с ужасом повернулся к безликому сотруднику КММ, уставившись на него, на его руку в перчатке, державшую шприц с неизвестной жидкостью. Он снова с силой дёрнул руками, пытаясь освободиться, и чем ближе подходил этот человек, тем сильнее и яростнее он сопротивлялся, но ремни, фиксировавшие его запястья и лодыжки к столу, оказались достаточно крепкими, чтобы выдержать его усилия. Ему не хотелось подпускать этого человека к себе и ещё меньше хотелось знать, что он намеревался ему ввести. Отчаяние захватывало его, когда он понимал, что ему не избежать этого. Аргенти почувствовал, как игла беспрепятственно вошла в кожу, почувствовал, как неприятное, жгучее тепло разливается по венам, а после — самое страшное — как он теряет контроль над телом, как тяжелеют сперва конечности, а затем и веки, и как, наконец-то, он проваливается в бездну.

***

      Над головой зловеще нависал всё тот же потолок с отвратительной белой лампой. Аргенти смотрел на неё пустым бессмысленным взглядом, и в голове было на удивление так же пусто; она даже больше не болела. Он вообще ничего не чувствовал, словно его разум был отделён от тела, и он наблюдал самого себя со стороны. Он был удивительно спокоен и расслаблен, тело не слушалось его, а он и не пытался пошевелиться. Аргенти и сам не понимал, почему ему было всё настолько безразлично — и это странное место, и эти жуткие типы в белых халатах и масках, полностью закрывавших лица, и Освальдо Шнайдер, у которого были на него какие-то самые очевидные планы.       Это была какая-то неправильная, нездоровая реакция, совсем для него нехарактерная. Но Аргенти казалось, что он совершенно не умеет вести себя иначе. У него не было ни страха, ни тревоги, ни ощущения опасности — он просто существовал где-то в тесной душной каморке в каком-то неведомом уголке Вселенной, как пустая оболочка, как неразумное тело, как будто даже не осознавал своего положения. Он изучал помещение взглядом, насколько хватало обзора, но всё так же ничего не понимал; ему и не было интересно, где он и что с ним будет дальше. И это было хуже всего — он ничего не понимал и не хотел понимать.       Прошло уже несколько дней с тех пор, как он впервые увидел своими глазами Освальдо Шнайдера, но с тех пор тот больше к нему не возвращался. Не то чтобы Аргенти хотелось снова увидеть его физиономию; однако ему хотелось определённости. Ему опротивел вид того места, где он находился, и круглосуточно дежуривших около него молчаливых людей без лиц. Ему опротивело состояние безразличной беспомощности, в котором он не узнавал самого себя. Он хотел выбраться и вернуть себе самого себя.       За эти дни он успел привыкнуть к этой ненавязчивой компании. Эти люди молча занимались своими делами, изредка переговариваясь между собой, и, казалось, совсем не обращали внимания на пленника. Только иногда они подходили к нему, чтобы проверить его состояние или ввести ему что-то ещё, от чего он окончательно терял связь и с собой, и с миром, проваливаясь в непонятное пограничное состояние между сознанием и небытием. Аргенти сквозь туман догадывался, что так они просто пытались избежать попыток сопротивления с его стороны и, возможно, планировали использовать его изменённое состояние сознания, чтобы достичь каких-то своих целей. Это всё было так неправильно… от бессилия хотелось рыдать, но он больше не был способен что-либо чувствовать. На самом деле, он и времени больше не чувствовал, и не мог сказать наверняка, прошёл час или день. Время просто тянулось бесконечным бессмысленным потоком, среди которого он давно потерялся.       Освальдо всё-таки появился снова. Аргенти почти бессознательно лежал на своём месте, наблюдая за происходящим со стороны так, будто смотрел нелепый фильм со своим участием, по-прежнему находясь в своём теле, как в сдерживавшей его клетке. Голос этого человека звучал приглушённо и неясно, как будто откуда-то издалека, а его образ расплывался перед глазами, и он никак не мог сосредоточиться на его лице, как бы ни старался. Единственное он мог отчётливо уловить — Освальдо самодовольно улыбался, глядя прямо на него. Он выглядел действительно удовлетворённым тем, в каком состоянии пребывал Аргенти, словно именно этого он и добивался.       — Думаю, стоит немного изменить схему, иначе будет совсем не интересно, если он не будет ничего чувствовать и понимать, — обратился он к одному из безликих. Тот покорно кивнул и отошёл к столу, чтобы что-то записать. После он снова повернулся к пленнику и подошёл ближе. — Мне кажется, нашему прекрасному другу понравился приём, который оказал ему отдел развития маркетинга. Не так ли?       Отвратительная приторная улыбка растекалась по его губам. Он разглядывал Аргенти таким взглядом, словно получал от этого немалое удовольствие. Но самому Аргенти это было всё так же безразлично. Он даже не сразу понял, что вопрос был адресован ему, но ничего не ответил, рассеянно уставившись на него неестественным, словно кукольным, взглядом.       Освальдо рассмеялся, видя его искусственную покорность.       — Ладно-ладно, я всё понимаю, — с притворным участием заговорил он, и его рука в такой же притворной ласке потянулась к его щеке. Он поправил ему упавшую на лицо алую прядь, убрав её в сторону, и залюбовался выражением бесчувственной пустоты на лице Аргенти. — Надеюсь, теперь ты станешь немного сговорчивее. Ведь если не станешь, мне придётся перейти к некоторым… другим вещам, которые тебе вряд ли понравятся.       Он отлучился на то, чтобы побеседовать со своими подопечными о каких-то своих делах, в это время тот самый, вероятно — руководитель, стоявший чуть ниже рангом, чем сам Освальдо, которого Аргенти запомнил по выделяющемуся воротнику с приколотым к нему наградным значком, — добавил к уже текущим в его крови препаратам что-то ещё. Туман перед глазами медленно рассеивался, а в голове прояснялось, как будто он просыпался после долгого сна. Вместе с этим возвращалась и чувствительность, и он снова чувствовал — и боль внутри головы от любого малейшего движения, и боль в натёртых ремнями участках кожи, немного притуплённые действием препаратов, но достаточно отчётливые, чтобы он не мог их игнорировать. Ощущение неправильности тоже снова всплывало в его сознании, а вместе с ним — и ненависть к стоящему совсем рядом с идеально прямой спиной человеку. Аргенти, едва обретя способность ощущать своё тело, отчаянно рванулся изо всех сил, пытаясь освободиться, но, как и прежде, его силы было недостаточно, чтобы разорвать удерживавшие его ремни, намертво приковавшие его тело к столу. Он готов был проклинать вслух этого человека, позабыв обо всех положениях кодекса чести, но не мог выдавить из себя ни слова.       Он вслушивался в то, о чём говорили Освальдо и его подопечные, но это оказалось для него малоинформативно, ведь он почти ничего не понимал — Аргенти различал отдельные слова, но вместе они у него никак не склеивались, словно это был случайный набор слов, никак не связанных между собой. Они говорили о какой-то псевдонаучной ерунде, экспериментах, препаратах со сложными названиями, убытках и… Бутхилле. Уцепившись разумом за имя галактического рейнджера, он отчаянно пытался разобрать хоть что-нибудь. Это казалось ему особенно важно. Чувство беспокойства проснулось в нём и затопило всё его естество — он беспокоился о том, что эти чудовища всё-таки настигнут его.       В тот момент он всей душой понимал, почему ковбой так сильно ненавидит КММ и Освальдо Шнайдера в частности. Теперь он разделял эту ненависть. Не потому, что эти люди подвергали его этому унижению — частью его жизни было отрицание материального, в том числе и ценности собственной несовершенной физической оболочки, ведь он был лишь средством, с помощью которого Красота пересекала Вселенную, посредником между Идрилой и миром, и сам по себе был никем. Но ему противны и ненавистны были те ужасные вещи, которые КММ приносила в каждый новый открытый ею мир, которые насаждала всей вселенной, ему противны были методы, к которым они прибегали для достижения своих низменных целей. До знакомства с Бутхиллом он не задумывался об этих вещах. Но когда тот мельком обмолвился о том, каким было его прошлое и какую роль сыграло в нём вмешательство КММ, он вдруг осознал, насколько был глух и слеп к настоящим проблемам этого мира, и его позиция перестала быть нейтральной, хоть он и по-прежнему не планировал вступать в открытую конфронтацию с Корпорацией. Было бы самоубийственным безрассудством выступать против огромной организации, имеющей власть и связи в каждом уголке космоса, в одиночку.       Может быть, он просто не был таким смелым и отчаянным, как Бутхилл. И теперь он расплачивался за то, на что всегда закрывал глаза. Теперь пришло время осознать свои ошибки и решить, что он должен делать дальше. По крайней мере, как ему выбраться отсюда и что предпринять, когда он сумеет покинуть это место. Если сумеет.       — Мы проверили его, — говорил тем временем безликий руководитель приглушённым голосом и показывал Освальдо какие-то записи. Тот мельком пролистал их, не вникая и только непонимающе кривясь. Вероятно, он ничего не понимал в них. Аргенти догадывался, что речь шла о нём, потому вслушивался в их разговор, хватаясь за каждое слово. — Состояние удовлетворительное. По всем параметрам подходит для дальнейших исследований.       Он говорил до того сухо и сдержанно, что казалось, будто это и не человек вовсе, а какая-то живая машина человеческого подобия. Освальдо Шнайдер, выслушав его, одобрительно усмехнулся, явно очень довольный тем, что ему сообщили.       — Что ж… даже если мне не удастся ничего выяснить, он всё равно мне пригодится. Как удачно сложились обстоятельства…       Аргенти закрыл глаза, обдумывая услышанное. Он понимал, что его не отпустят, раз уж у КММ появились на него какие-то планы — к тому же, планы весьма тревожные. Он не догадывался, о каких исследованиях они говорили, и для чего именно он подходит, но это не вызывало в нём ни единой приятной ассоциации. Он чувствовал себя одинокой беззащитной песчинкой в безграничной безжалостной Вселенной; и на самом деле, это так и было. Никто не поможет ему, если он не поможет себе сам. Он не мог, просто не смел предаваться страху, если хотел выбраться. А он должен был выбраться.       Приближающийся звонкий стук каблуков о металлическую плитку пола отвлёк его от этих размышлений. Он повернулся к Освальдо, который вплотную стоял рядом с ним.       — Может быть, ты хочешь мне что-нибудь сказать? — приторно приветливо улыбаясь, спросил он, наклонившись к Аргенти. Его выражение было всё таким же неискренним. Он определённо был очень плохим актёром. — Я просто подумал, что ты мог бы вспомнить что-нибудь полезное…       — Мне… — говорить после нескольких дней молчания получалось с трудом, но Аргенти преодолевал себя, чтобы не показывать ему слабости. Он говорил так неприязненно, как только умел. — Мне нечего тебе сказать.       Он не считал нужным быть вежливым с этим человеком. Этот человек этого не заслуживал. Освальдо Шнайдер быть отвратителен настолько, что даже у благородного рыцаря Красоты не находилось для него положительных характеристик. Аргенти не помнил, чтобы он когда-либо раньше презирал кого-нибудь так сильно.       Освальдо наигранно вздохнул и покачал головой, словно он на самом деле сожалел.       — Очень жаль, — протянул он насмешливым тоном, — очень-очень жаль… что такое прекрасное создание обделено интеллектом. Воистину, жесток создатель… если он есть.       Аргенти чувствовал, как внутри вспыхивает ярость. Этот человек действительно считал себя лучше всех остальных и даже не пытался играть более убедительно и скрывать своё истинное отношение. Он казался таким жалким, что его даже не хотелось ненавидеть.       — Чего… в конце концов, чего ты от меня хочешь?.. — приглушённо выдавил Аргенти, одарив его взглядом, полным пренебрежения. Он питал к этому человеку ещё меньше приязни, чем тот — к нему.       — М-м-м… много чего, на самом деле, но было бы лучше, если бы ты был немного сговорчивее и дал мне то, что мне нужно, — с приторной снисходительностью проворковал в ответ Освальдо, но от него по-прежнему сквозило фальшью. Ему становилось тошно смотреть на него и слушать его.       — К сожалению, ничем не могу помочь, — с такой же неискренней жалостью сказал Аргенти и устало прикрыл глаза, избавляя от необходимости смотреть ему в глаза. Это вкупе со слепящим светом лампы усиливало его головную боль. — Потому что я ничего не знаю. У Бутхилла свой путь, а у меня — свой.       Освальдо насмешливо хмыкнул и отстранился. Снова застучали звонко каблуки о плитку, когда он отошёл подальше.       — Что ж, ты сам вынуждаешь меня делать с тобой то, чего бы мне не хотелось, — он наигранно вздохнул и махнул рукой своим помощникам. — А я ведь совсем не такой плохой человек, как тебе кажется. Я просто выполняю свою работу и тружусь на благо КММ… это моя обязанность.       Его подопечные молча возились с каким-то аппаратом неясного назначения, и Аргенти начинал догадываться, что ничего хорошего его не ждёт. Конечно, ему всё-таки было страшно, но он сохранял спокойствие. Он понимал, что Освальдо Шнайдер пойдёт на какие угодно меры, чтобы получить от него информацию, которой он не владел, и он внутренне готовился к каким угодно пыткам. Он должен был это выдержать. Во имя Идрилы. Ради себя. Ради Бутхилла.       От непонятного устройства по полу змеились длинные провода. Один из безликих, повозившись с какими-то тревожно шелестящими пластиковыми упаковками, повернулся к нему и направился в его сторону, и Аргенти заметил, как блеснули в свете ненавистной лампы длинные тонкие иглы в его руках. Он не понимал, что этот тип намеревается делать, но он, на самом деле, и не хотел бы понимать. Он снова закрыл глаза и отвернулся, не желая даже видеть того, что они задумали с ним сделать. И почти сразу почувствовал, как одна за одной иглы проходят через его кожу в разных местах. Безликий человек ловко и умело справился с этой простой манипуляцией, и Освальдо где-то позади удовлетворительно хмыкнул. Аргенти выдержал это спокойно, боль была вполне терпимой, хоть это, несомненно, и было неприятно. Он чувствовал что-то постороннее, причинявшее ему дискомфорт, и ему хотелось избавиться от этого ощущения, которое невозможно было игнорировать. До него начал доходить смысл всех этих мероприятий, когда к концам игл этот человек с чудовищной беспристрастностью присоединил защёлки на концах проводов, что через всё помещение тянулись к нему от непонятного аппарата. Сердце пропустило удар, а после забилось быстрее обычного, и Аргенти нервно сглотнул. Он знал, что будет дальше. И самым ужасным в этом было то, что он действительно никак не мог себе помочь, ведь даже если бы его совесть и убеждения позволили ему раскрыть местонахождение товарища, он не имел ни малейшего представления о том, где тот может быть.       — Может быть, ты что-нибудь вспомнил, красавица? — презрительно выделив последнее слово, спросил Освальдо, подойдя к своим безликим подопечным и с уверенным видом хорошо разбирающегося в устройстве аппарата человека что-то настроил на нём парой кнопок. Аппарат угрожающе загудел.       — Нет… мне действительно нечего тебе ответить, — обречённо выдавил Аргенти, подавляя дрожь.       — Что ж… придётся помочь тебе вспомнить.       Он кивнул своему главному помощнику, и тот дёрнул за рычаг сбоку, потянув его книзу. Разряд ужасной боли прокатился по телу Аргенти, пробежал, казалось, по жилам, по венам, обняв собой всё его нутро и испепеляя его плоть на своём пути. Его тело невольно дёрнулось и выгнулось в неестественном положении настолько, насколько позволяли фиксирующие его ремни, когда каждую мышцу в нём свело мучительным сокращением. Боль была такой сильной и нестерпимой, что ему хотелось кричать и метаться, но он не мог выдавить из себя ни звука и только беспомощно хрипел, запрокинув голову. С молниеносной скоростью пронзившая каждую клетку его тела, боль утихала слишком медленно, и отпускала его тело из своих стальных тисков понемногу, как отливная волна. Сбившееся дыхание вернулось к нему, и он судорожно вдохнул. Его растрёпанные волосы распушились ещё сильнее и липли к телу. Он с трудом приходил в себя, больше всего боясь того, что это повторится. Несколько мгновений тишины, нарушаемой только отвратительным отчётливым электрическим треском, в которые Аргенти словно возвращался к жизни из небытия. Когда перед глазами наконец прояснилось, он заметил торжествующее выражение на лице Освальдо. Тот явно наслаждался мгновением его агонии, в его глазах сверкало какое-то маниакальное удовлетворение. Аргенти понимал, что это не конец.       Это было только начало.

***

      Из разговоров исследователей Аргенти сумел выяснить несколько интересовавших его фактов. Во-первых, с момента, как он оказался здесь, прошло почти две недели; он не замечал течения времени, пребывая в бессознательном состоянии, и не мог его отслеживать, потому для него это было довольно важной информацией, хоть и не особо полезной. Во-вторых, ему удалось разобрать в их кратких отрывистых фразах, которыми они обменивались шёпотом, что его планировали использовать для испытаний каких-то новшеств, которые отдел развития маркетинга планировал применять на практике в тех мирах, на которые положила глаз КММ по тем или иным причинам. Это казалось в высшей степени возмутительным — мало того, что они грабили и уничтожали всё, что существовало до их появления веками, не жалея местных жителей, которые просто пытались защитить свой дом и то, что им дорого, — они хотели ещё и использовать нечестные методы, чтобы вынудить их уступить! Аргенти хотелось как-то им помешать и предотвратить это, но он вполне здраво оценивал свои возможности и понимал, что он не сможет в одиночку противостоять КММ. Он не знал, что может сделать, и от этого бессилия он чувствовал себя ещё паршивее. В конце концов, он даже до сих пор не придумал способа отсюда выбраться. Он не знал, где именно он находится, и как убраться отсюда, ведь он даже не догадывался, пережил ли «Свет клином» столкновение и куда вообще они дели его корабль. Если бы только он мог получить больше информации об этом, у него был бы шанс…       Когда он был в сознании, он перебирал в памяти всех, с кем он мог бы попытаться связаться, чтобы попросить о помощи, если бы только у него было хотя бы какое-нибудь средство связи. У него на самом деле было не так много действительно надёжных знакомых, которых он мог бы обеспокоить этим, ведь он в своём одиноком странствии не стремился заводить знакомства. Он мог бы обратиться к Первопроходцу и семье звёздного экспресса, и он знал, что они непременно примчались бы в любой конец Вселенной, чтобы спасти друга; мог написать Бутхиллу, но он не был уверен в том, что тот станет его выручать — всё-таки, они давно попрощались, и каждый из них пошёл своей дорогой, к тому же, он мог быть просто очень занят своими делами… Аргенти почувствовал, как в груди что-то болезненно сжалось, когда он подумал о нём и о том, что в глубине души ему хотелось бы, чтобы галактическому рейнджеру была не безразлична его судьба, а не только жажда мести. Но он знал: если Бутхилл и заявится сюда, то только потому, что его злейший враг здесь.       Освальдо уже несколько дней не появлялся, и всё это время он проводил в одиночестве или в компании безликих исследователей. Но даже когда он оставался один, он знал, что вооружённая до зубов стража дежурит за дверью во избежание… непредвиденных ситуаций. Их лиц Аргенти никогда не видел, ведь они тоже целиком скрывались за масками, но ему сразу дали понять, что никто не станет щадить его, если он будет вести себя неподобающим образом.       Может быть, с распоряжения своего начальника, однажды они дали ему послабление, если это вообще можно было так назвать. В сопровождении конвоя из четверых вооружённых сотрудников они отвели его через длинный полутёмный коридор в другое помещение. Аргенти впервые за столь долгое время вынужден был так долго пребывать на ногах, и шёл он несколько неуверенно; его постоянно грубо подталкивали в спину, и он едва не оступался, но каким-то чудесным образом всё-таки ему удавалось удержать равновесие. Он не успевал рассматривать обстановку вокруг, но старательно запоминал дорогу; может быть, это не был путь к спасению, но это был по крайней мере какой-то путь. Он по-прежнему не понимал, где находится, обстановка вокруг напоминала ему какую-то исследовательскую станцию в открытом космосе, хоть он и не бывал на таких раньше. Если бы он только мог выяснить координаты и каким-то образом заполучить назад хотя бы своё копьё… даже со скованными за спиной руками он сумел бы дать отпор всем этим людям, а потом бы придумал что-нибудь ещё…       Сопротивляться было бессмысленно. Он это понял ещё тогда, когда попытался дать отпор, едва почувствовав свободу. Он был безоружен и ограничен в движениях, а против него были эти безмолвные беспощадные фигуры в чёрном, которые парой сильных ударов дали ему понять, что ему лучше быть покорным. Потому больше он не пытался. Ему стоило найти другой способ, и он думал об этом, пока шёл, даже не оглядываясь на охранявших его сотрудников КММ.       Его втолкнули в другую тесную душную каморку. Аргенти разглядывал её, не понимая, зачем вообще его сюда привели. Эта комната уже не была такой обезличенной, как та лаборатория, где он провёл последние дни. В ней даже было что-то уютное — словно это было местом, в которое кто-то вложил то, что осталось от души. Она напоминала гостиную в крайне сдержанном стиле, и о том, что он здесь пленник, а не гость, ему напоминало только то, что он оказался прикован за руки к металлической ручке дивана, на который его силой усадили. Он подумал о том, что, скорее всего, лаборатория в данный момент нужна была для других целей, и он был там лишним, потому его временно определили сюда.       Сидеть на жёстком диване было всё-таки намного приятнее, чем лежать на холодном столе, Аргенти пользовался этим благом, обдумывая своё положение. Он чувствовал пробиравшие его до костей настойчивые взгляды охранников на себе, и ему было неуютно. Ему хотелось закрыться и спрятаться, чтобы не видеть их, он ощущал себя так, словно он был товаром на витрине — напоказ перед чужими людьми, которые не видели в нём человека. Здесь было чуть теплее, но он всё равно трясся от холода, сжавшись в углу настолько, насколько позволяли вывернутые назад руки. Ему было страшно и одиноко так, как никогда не было, и он уже не искал сострадания во всех этих людях. Аргенти знал, что у КММ не может быть жалости.       Ожидание чего-то снова затянулось. Он слышал какие-то чужие голоса в коридоре, и кроме Освальдо и руководителя исследовательской команды он никого не узнавал. Ему было любопытно, что там происходит, он даже в какой-то момент подумал о том, что мог бы попробовать позвать на помощь в надежде, что эти люди окажутся более участливыми, но выстроившиеся у двери охранники и пара электрических браслетов на запястьях и лодыжках напоминали о том, чего ему будет стоить такая смелость. Должно быть, Освальдо Шнайдер принимал гостей, и присутствие узника было для него неудобно и нежелательно. Аргенти про себя смеялся над этой ситуацией — о да, этот человек пытался показаться правильным в чужих глазах, а сам тайком ставил опыты и пытал того, кто вообще не имел никакого отношения к КММ!       Освальдо заглянул к ним спустя какое-то время, чтобы отдать несколько кратких приказов своим подопечным, и после снова исчез за дверью. Из его слов Аргенти разобрал только то, что сегодня он не вернётся в лабораторию, и что ему позволено, если он пожелает, поужинать и помыться. Это была крайне неожиданная милость, и это казалось ему ужасно подозрительным. Аргенти не знал, чем ему придётся расплатиться за неё, но он не был уверен в том, что ему простят отказ. Мысль о том, чтобы вновь ощутить вкус нормальной еды, чего он был лишён всё это время, взбудоражила воображение, и никогда прежде он не хотел этого так сильно. Жёсткая аскеза слишком затянулась, и ему смертельно надоело впитывать в себя какие-то мерзкие растворы, которые вливали в него почти насильно. Ему просто захотелось вкусить вместе с пищей и нормальной, прежней жизни, которой он был теперь лишён.       Ему в самом деле принесли ужин, но Аргенти совершенно не хотелось есть. Он равнодушно смотрел на пару скромных блюд, не зная, как заставить себя к ним прикоснуться. Ему даже великодушно освободили одну руку, хоть он так и остался прикованным за запястье к дивану, но он не мог даже пошевелиться. Его вмиг одолело такое бессилие, что он совершенно не понимал, что с ним не так. Его тошнило от вида еды, но он чувствовал на себе настойчивые взгляды охранников, и ему пришлось пересилить себя. Он должен был радоваться этому подарку судьбы, да и еда на удивление была довольно сносной, но он просто не мог справиться с пожиравшим его изнутри ощущением пустоты и отчаяния, а ещё какого-то нехорошего предчувствия. Окружавшая его тишина угнетала ещё больше.       Аргенти смотрел на свою дрожащую руку, опоясанную следами от ремня и наручников, и не понимал, как вообще оказался в этой точке своей жизни. Он уже не чувствовал боли, ему было здесь тесно, душно и страшно. Безумная смесь этих чувств достигла своего пика, когда он оказался в шаге от свободы. Его ограничивал тонкий металлический ободок на запястье и кучка недоумков, с которыми он без труда справился бы, если бы не сдерживавшие его обстоятельства. Ему так не хватало снова ощущения силы Пути, которое переполняло его всякий раз, когда он вступал в бой. Аргенти чувствовал себя слабым и сломленным, и его раздражало это совершенно не присущее ему состояние. Он ненавидел Освальдо Шнайдера, всю КММ в целом, но ещё больше ненавидел себя и свою слабость.       Кое-как вынудив себя съесть хотя бы немного, он снова забился в угол, обняв колени и пытаясь закрыться настолько, насколько мог. Его одолевала усталость даже несмотря на то, что его активность была минимальной. Даже это простое действие отняло у него остатки сил. Аргенти заметил, как один из сотрудников двинулся в его сторону; он подошёл к нему и взялся снимать его оковы, чтобы тут же снова сцепить его руки за спиной. Он не пытался сопротивляться, понимая, что это не принесёт никакого результата. Он был покорен и безволен, словно у него совсем не оставалось ни желания, ни сил оказывать сопротивление. Застегнув наручники у него за спиной, его нетерпеливо сдёрнули с дивана и подтолкнули вперёд, в сторону противоположной железной двери, отграничивавшей эту душную гостиную от маленькой ещё более тесной ванной. Аргенти совершенно не чувствовал, что ему великодушно даровали милость — с ним обращались так, словно это было наказанием, очередной пыткой, единственной целью которой было сломать его ещё больше.       Один из охранников втолкнул его в такую же скромную ванную, и дверь за ними закрылась. Щёлкнул автоматический замок, и Аргенти остался наедине с ним в комнате, не предполагавшей присутствия двух человек. Он понимал, что его не оставят одного и тем более не освободят ему руки, однако его крайне тревожило то, что он оказался заперт вместе с этим человеком, который за всё это время не проронил ни слова. Он даже не мог посмотреть ему в глаза, ведь его лицо скрывалось за маской, потому он не мог оценить его намерения и понять, что он из себя представляет. Дрожь пробегала по телу от понимания того, что он никак не сможет себя защитить.       Аргенти отступил к выложенной светлой плиткой стене, спиной прижавшись к ней, и только бросил испуганный взгляд на охранника, когда тот угрожающе приблизился к нему. Он попытался увернуться, но его всё равно безжалостно схватили за волосы на затылке, вынудив наклониться, а мгновением после на его голову обрушился поток ледяной воды. Он пытался сопротивляться и оттолкнуть этого человека от себя, но тот продолжал крепко удерживать его на месте, игнорируя то, что и его одежда тоже мгновенно промокла. Со скованными за спиной руками Аргенти не мог сполна дать отпор, но в тот момент, когда чужие руки до боли крепкой хваткой хватали его за волосы и тянули его книзу, подставляя под холодную воду, он вдруг почувствовал небывалый прилив сил и воли, и готов был сопротивляться столько, сколько сумеет. Он отчётливо дрожал от холода, мокрые волосы липли к лицу, и он никак не мог их убрать. Но он продолжал отпихивать его от себя, и эта нелепая возня затянулась. Явно очень раздражённый его поведением, сотрудник КММ вздёрнул его голову за волосы вровень с собой, и Аргенти даже сквозь непроницаемую маску чувствовал злость в его взгляде, а после он с силой ударил его по щеке.       Прислонившись к стене, он отвернулся, не в силах справиться с тем, в каком унизительном положении он был. Обнажённый, мокрый и дрожащий, он выглядел, должно быть, крайне жалко, и оттого ему самому было паршиво представлять, что он представлял из себя. Ему не нравилось чувствовать себя таким слабым и беспомощным. Он с ненавистью посмотрел на отделявшего его от спасительного выхода человека, который безразлично стоял рядом, скрестив руки на груди. Аргенти не понимал, почему вдруг этот человек набросился на него с такой жестокостью, он настороженно смотрел на него, ожидая, что тот может снова напасть. У него никогда не было никаких конфликтов с КММ, он держался в стороне от других людей и их противостояний, помогая тем, кто в этом нуждался. Он следовал своим собственным идеалам и никак не касался сферы интересов Корпорации, потому теперь столь жестокое отношение было ему непонятно и казалось крайне несправедливым.       Всё это с самого начала было крайне несправедливо.       Аргенти понимал, что в данный момент он просто игрушка в руках Освальдо Шнайдера, его подопечных и КММ в целом. И они пойдут на какие угодно аморальные деяния, чтобы достичь своего — а Аргенти был расходным материалом, средством достижения целей, которому просто не повезло оказаться в неподходящее время в неподходящем месте с неподходящим человеком. Но когда он думал о Бутхилле, недостижимо далёком Бутхилле, он не видел в своих неудачах его вины; напротив, он теперь как никогда хорошо его понимал. Он не знал всего, что скрывало прошлое безрассудного ковбоя, но теперь начинал догадываться.       Вероятно, за его широкой улыбкой с острыми зубами и такими же острыми шуточками скрывались точно такие же унижения, насилие и беспомощность. Аргенти теперь отчаянно хотелось узнать его получше, чтобы убедиться в том, что они невольно стали обладателями общей боли, связавшей их ещё одной ниточкой. Он думал о том, что это крайне неуместные мысли, но иначе не получалось. Эти мысли о Бутхилле словно придавали ему уверенности.       Бутхилл сумел справиться, и он справится тоже.       Движение стоявшего напротив него человека вырвало его из раздумий. Аргенти дёрнулся в сторону, пытаясь избежать прикосновения, но его грубо схватили за плечи, почти вжав в угол. Ледяная вода всё так же лилась на их головы, пока они продолжали эту неловкую борьбу, и её шум заглушал все остальные звуки — и злобную брань охранника, с усилием удерживавшего Аргенти на месте, и тихий стон самого Аргенти, который получил вдруг сильный болезненный удар в живот и сам беззащитно согнулся, уткнувшись в холодную плитку лбом и пытаясь справиться с болью. Совершенно обезумевший от злости сотрудник КММ снова и снова наносил ему удары, не особо заботясь о том, чтобы не покалечить его слишком сильно, и как бы Аргенти ни пытался закрыться, у него не получалось их избежать.       Он больше не задумывался, за что. Он всё равно не сумел бы понять, чем он заслужил это унижение.       Аргенти сопротивлялся изо всех сил, чувствуя на своём обнажённом теле чужие руки в грубых перчатках, чьи холодные железные вставки обжигали кожу. Этот человек крепко держал его, прижав к собственному телу так сильно, что он никак не мог освободиться, сколько бы ни пытался. Скованные за спиной руки мешали ему полноценно давать отпор, а когда он оказался зажатым между стеной и его телом, он оказался абсолютно обездвиженным. Этот человек усмехнулся, и от звука его голоса, полного презрения и злобы, Аргенти почувствовал, как холодок пробежал по коже.       Что-то было не так. Что-то в глубине души отчаянно взывало к нему, и тревожно билось сердце о рёбра, когда он пытался понять, о чём именно твердило ему это неясное предчувствие. Но когда одна из крепко удерживавших его рук в жадном наглом жесте спустилась по его телу вниз и железными вставками на кончиках пальцев сжала его бедро, Аргенти почувствовал, что стремительно проваливается в бездну, ведь теперь запоздалое понимание того, для чего он здесь, настигло его оглушительной волной. Последний отблеск яростной воли отозвался в нём, и он попытался вырваться, извернуться из чужих рук, и у него почти получилось вопреки тому, что он давно выбился из сил. Он оттолкнул охранника от себя и попытался напасть на него в ответ, пользуясь его замешательством. У него было достаточно опыта, чтобы сделать это даже без рук и оружия, но он упускал из внимания то, что этот сотрудник КММ был не один. И ему достаточно было запросить подмогу, чтобы остальные, открыв дверь картой особого доступа с другой стороны, ворвались туда и быстро напомнили пленнику о том, каковы его истинные возможности.       Съёжившись на полу, Аргенти успел пожалеть о том, что пытался пойти против. Он не знал, было ли то, что делали эти люди, с согласия и одобрения Освальдо, однако для него это не имело никакого значения. Важно было только то, что эти люди позволяли себе относиться к нему так, как никто прежде к нему не относился даже в те годы, когда он скитался и голодал. Ему было страшно и мерзко осознавать, что они могут делать с ним всё, что входит в их обязанности, возложенные на них их руководителем, и всё, что только тот им позволит, насколько бы жестоким и низким это ни было. Корпорация, чья слава неслась через все миры, которых касались её руки, прогнила насквозь, утратив человеческий облик. Аргенти был полон неприязни, чувствуя себя так, словно его оскверняло одно только внимание этих людей к нему.       Впрочем, они действительно посягали на его честь рыцаря Идрилы, и для него это было наиболее болезненно. Он мог переносить какие угодно пытки, но он не хотел переступать через свои обеты даже против воли, и этого он вынести не мог. Для Аргенти это была самая важная часть его жизни и его личности, отринув которую он лишился бы того, что делало его тем, кем он являлся. Он не мог этого вынести, ведь если бы Идрила отвернулась от него, как от отступника, для него больше не существовало бы смысла жить.       Всем им одновременно Аргенти не мог дать отпор. Он пытался, преодолевая слабость и боль, но теперь, когда двое из них держали его и прижимали к стенке, а остальные наносили удар за ударом, его сил не хватало на сопротивление. Он понимал, что это конец, конец его сопротивления и конец его чести, когда чувствовал, как несколько пар рук сжимают его тело в разных местах, жадно хватаются за него, как пальцы проходятся по свежим ссадинам и подозрительно болезненным рёбрам, как его хватают за волосы, как вдавливают в твёрдую плитку и тянутся постыдно развести ему бёдра. Аргенти пытался сдерживаться, желая сохранить хотя бы остатки достоинства. Он не смел отступить от своих идеалов даже теперь, когда его тело больше ему не принадлежало — ведь его душа всё так же тянулась к милости Идрилы и навечно была ей обещана.       Рассудок рассыпался по крупицам, Аргенти хватался за его остатки так же, как тяжело хватался за каждый рваный вдох, пытаясь сосредоточиться на молитве. Он молился о том, чтобы Идрила подарила ему немного благословенного света и указала путь к выходу из этой тьмы, но все его отчаянные молитвы, как и всегда, были бессмысленными. Его Богиня была глуха к его отчаянию, словно уже отвергла его.       Ему было страшно, так страшно, как никогда прежде. Ужасная боль расплывалась где-то внизу, как будто стекалась из каждой клетки его тела к одной точке, кипела внутри невыносимым жаром, пронизывала его нервы, а в конце концов — мучительно, назойливо ныла, не переставая. У него больше не было сил терпеть. Он был жалким, таким жалким, что Аргенти сам себя ненавидел. Он больше не принадлежал пути Красоты, его оболочка и его запятнанная пороком душа были слишком уродливы, чтобы коснуться света Идрилы.       Аргенти не знал, сколько прошло времени. Сквозь туман он слышал их голоса, которых не мог различить сквозь нарастающий шум в голове. Они раздавались как будто где-то очень далеко, и он всё никак не мог за них ухватиться, как ни старался. Он не понимал, что всем этим людям ещё от него нужно, но знал, что, скорее всего, снова будет больно, потому испуганно сжался в углу, как будто пытался спрятаться; он не мог найти удобного положения, в котором не чувствовал бы боли, метался на полу, словно раненое животное. Впрочем, он и был им.       А эти люди, удовлетворив свои недостойные желания, просто ушли, оставив его одного и заперев дверь. Ледяная вода, не переставая, лилась ему на голову, пока он рыдал, забившись в угол. Аргенти больше не мог подавлять свои чувства, требовавшие выхода, он был вымотан и сломлен, и всё, что ему оставалось — сдаться и уступить. Он продолжал полубезумно звать Идрилу и просил спасти его, просил обратить к нему прекрасный лик и объять его тёплыми руками, просил вернуть ему самого себя.       Отвечала ему только бесцельно льющаяся с потолка вода, шумно разбивавшаяся на мелкие холодные капли, что касались тела Аргенти и обжигали его подобно искрам, высекаемым металлом о камень. Он уже летел в бездну.

***

      Освальдо Шнайдер наконец дал добро начать испытания, которые так долго приходилось откладывать. У него были в наличии все необходимые материалы и такой хороший расходник для опытов, и больше он не мог ждать. На удивление спокойный и покорный Аргенти больше не пытался сопротивляться и язвить, и почти всегда молчал, даже когда он пытался с ним заговорить. Пленник больше не хотел никаких диалогов, не хотел вообще ничего, как будто окончательно потеряв интерес ко всему происходящему. Впрочем, это было даже к лучшему. По крайней мере, он им не мешал, а значит всё должно было пройти наилучшим образом.       В глазах Аргенти была пустота. Не только потому, что он снова был выведен за пределы реальности действием препаратов — даже когда оно заканчивалось, он продолжал лежать неподвижно, хоть и явно пребывал в сознании. Освальдо был доволен тем, как его подчинённые потрудились над его поведением. Он упивался своим самоутверждением над пленником и не скрывал злорадства, пытаясь добиться от Аргенти хотя бы какой-то реакции, но тот оставался абсолютно равнодушным. Не то чтобы его интересовали его чувства — Освальдо просто прощупывал границы, пытаясь понять, насколько велик его успех.       Его подопечные, всё это время работавшие в этой тайной лаборатории, уже подготовили ряд образцов, готовых к испытаниям. Всё это было для того, чтобы упростить добычу ценных ресурсов на малоразвитых планетах, чьи обитатели порой настроены не слишком дружелюбно. Он больше не мог открыто использовать те средства, что официально были на вооружении КММ — в последнее время он получал слишком много критики своих действий, и ему не хотелось рисковать положением и репутацией, которых он таким трудом добивался многие годы. Потому он нашёл другой путь, что должен был упростить ему жизнь. Оставалось только убедиться в его эффективности. А этот рыцарь Красоты наилучшим образом для этого подходил.       Аргенти было всё равно, что ещё с ним сделает этот человек и его приспешники. Он готов был к любой боли, к любым пыткам, ко всему, что придумает Освальдо. Ему больше нечего было терять. В конце концов, даже если он убьёт его в процессе, никто и не узнает об этом, и его никто никогда не станет искать. Его тело — его пустая бесполезная оболочка с кучкой грязи внутри — даже не обретёт собственной могилы, ведь его, скорее всего, просто выбросят на какой-нибудь безымянной космической свалке, куда отправляются все отработанные материалы. Идрила больше никогда не обратит к нему свой светлый лик, презрев пожиравшую его скверну. Он уже выстрадал это отчаяние и горе, и теперь ему было по-настоящему всё равно.       День за днём Освальдо Шнайдер любовался тем, как пленнику вводят его удивительные наработки, одну за другой, испытывая их эффект и подбирая подходящую дозировку. Некоторые из этих препаратов почти мгновенно заставляли его корчиться от боли, против воли извиваясь на столе, к которому он был привязан, — это ощущалось так, словно болел и пылал каждый нерв в его теле; другие — обладали действием более продолжительным, боль нарастала медленно и оседала непрерывно ноющим комком сперва в пальцах, затем в конечностях, а после и во всём теле, и вместе с этой мучительной болью у него отнималась способность двигаться вообще, так же медленно и постепенно. Некоторые из тех, что не приносили ему физических страданий, лишали его рассудка, вынуждая говорить бессвязную ерунду — Освальдо записывал его речь и воспроизводил её ему, когда он приходил в себя, а Аргенти даже не узнавал собственного голоса и поверить не мог, что он вообще способен говорить столь отвратительные и низменные вещи; помимо того, он уверенно признавался во всём, что ему вменяли, даже если это были абсолютно абсурдные и нереальные деяния, и говорил всё, что хотели от него услышать.       День за днём они испытывали на нём всё новые и новые препараты, и глаза Освальдо Шнайдера всё больше сверкали от радости, когда он понял, что всё происходит именно так, как он хотел. Это открывало перед ним безграничные возможности освоения новых миров и овладения новыми ценными ресурсами, а значит — ещё больше влияния и ещё больше кредитов на счету.       День за днём Аргенти сожалел о том, что не может его остановить. То, что он намеревался делать, было в высшей мере чудовищно, и он не мог допустить того, чтобы из-за жадности и честолюбия этого человека пострадали тысячи невинных людей во всей Вселенной. Но он был бессилен, он был сломан и жалок, он больше не смел называться рыцарем Идрилы, следующим по пути благородства и альтруизма.       На самом деле, если бы у него только появилась такая возможность, он бы с радостью убил Освальдо подлым ударом в спину, хоть и всегда презирал такие методы и предпочитал честный открытый бой. С таким человеком бороться нужно его же методами, насколько бы грязными и подлыми они ни были, и никакие кодексы и убеждения не могли запретить ему совершать низкие поступки во имя добра и справедливости.       Пока Аргенти в очередной раз метался на лабораторном столе, бессознательно выкрикивая проклятия вперемешку с отборной бранью и воя от боли, Освальдо с злорадным превосходством наблюдал за этим зрелищем, фиксируя все происходящие изменения в его показателях и состоянии. Вместе с тем, записывающее устройство фиксировало всё происходящее — все эти записи он также прилагал к отчётам о проведённых экспериментах в качестве подтверждения эффекта. Помимо того, он подумал о том, что может использовать их для осуществления ещё одной своей глобальной цели, более всего досаждавшей ему уже много лет.       Потому, как только эксперимент был окончен, а Аргенти, выбившись из сил, потерял сознание и наконец-то заткнулся, он остановил запись, сделал последние отметки в листе наблюдения, и извлёк фрагмент голосовой записи, наиболее красноречивый, сохранив его отдельным файлом. Среди контактов отнятого у пленника телефона Освальдо Шнайдер без труда нашёл того самого преступника, и, ни на мгновение не колеблясь, отправил ему эту запись.       Он решил, что раз уж этот глупый рыцарь путался с этим жалким отродьем, то он сумеет его выманить, используя Аргенти как наживку. Выманить, привести на свою территорию и наконец уничтожить, раз и навсегда решив эту назойливую проблему. Освальдо подождал немного, но ответа так и не последовало. Конечно, если его злейший враг в конце концов не получит это сообщение по каким-либо причинам, его замысел провалится, однако он всё равно мог поймать его на крючок, имея такую хорошую приманку в руках. В конце концов, Бутхилл регулярно напоминал ему о себе своими дерзкими выходками, потому заманить его в ловушку больше не составляло труда. Он был уверен в том, что этот недоумок бросится выручать своего товарища, он был слишком помешан на каких-то глупых низменных привязанностях, и это можно было использовать с пользой.       Оставалось лишь ещё немного подождать. Освальдо Шнайдер был терпелив. Он ждал много лет, потому подождать ещё не было для него проблемой. Терпение — залог успеха и корень любой выгоды, и ему, как опытному деятелю высокого ранга, терпения хватало с лихвой. Приятное предвкушение растекалось в груди, когда он думал о том, что вот-вот схватит свою удачу за руку.