Глава 10. Добби фильтрует входящие
7 мая 2025 г., 16:45
«Мир делится на тех, кто пишет письма, и тех, кто их отлавливает. Первые думают, что делают историю. Вторые просто знают, куда она направляется.» — Добби, любитель канонотворчества
Свобода — понятие относительное. Особенно если ты — магическое существо ростом с подсвечник, формально «свободное», но живущее между чуланом и подвалом, охотясь по ночам на сов. При этом ты — вроде как за добро, но действуешь методами, которые в будущем вполне могли бы считаться террористическими. Так вот, к вопросу о свободе: у Гарри Поттера не было даже той иллюзии выбора, что была у меня. Потому я и решил — раз уж нельзя разнести канон к чертям, надо хотя бы испортить ему расписание. Совы. Проклятые почтовые беспилотники волшебного мира. Их я теперь ненавидел примерно так же, как Люциуса в утреннем халате. Они прибывали под покровом ночи, с письмами, проклятиями, бомбонами и — ужас-ужас — приглашениями в Хогвартс. И все они были адресованы не просто по адресу «Тисовая улица, дом 4», нет. Каждое — «Гарри Поттеру, чулан под лестницей». "Дневник открытий, заметка №74: Ловля сов — занятие для терпеливых, ловких и отчаявшихся. Но канон — это такая вещь: если его не править, он правит тобой." Первая сова была относительно вежливой. Ее я перехватил, наложил на нее легкий конфундус — и проводил обратно в небо, с письмом подмышкой и мысленным шлепком по клюву. Вторая оказалась хитрее: попыталась нырнуть в дымоход. Я запустил в нее подушкой, и, как выяснилось, совы боятся белого пера на скорости сорок узлов. Третью я уговаривал полчаса, обещая отправить ей мышей по почте. Она согласилась, но только после того как я поклялся мамой Сириуса Блэка (что, надо признать, выглядело красиво, но не имело никакой юридической силы). Письмо я, наконец, решил вручить лично. Все равно уже было понятно: все не перехватить. И потом — я хотел видеть его лицо.***
Я выбрал для торжественного вручения первой совиной депеши ночь. Звезды выстроились в ироничное созвездие, Лондон дышал горячим асфальтом, а я — вдохновением. Время пришло. Появился я в чулане с дымком, фанфарами (иллюзорными, конечно, но весьма убедительными) и вспышкой фиолетового света, достойной театра абсурда. — О, великий Гарри Поттер! — провозгласил я, вскинув руки и возведя в воздух письмо, обвитое золотыми искрами. — Тот, кто выжил, наконец-то получает официальное приглашение… куда бы ты думал? В школу! С волшебниками! Со всей этой, прости Мерлин, бюрократией! Гарри, сидевший с открытым учебником по начертательной геометрии (моё наказание за то, что он забыл домашку), подпрыгнул, а потом рассмеялся. — Добби, ты псих. — Добби — артист. И временный доставщик почты. Лови. Я подбросил письмо, оно зависло в воздухе, сделало два круга вокруг комнаты, поклонилось и само влетело ему в руки. Гарри поймал его с каким-то странным, щемящим восторгом. Впервые за долгое время он выглядел… ну, почти счастливым. — Это оно? Настоящее? — Бумага — пергаментная, печать — сургучевая, абсурд — стопроцентный. Всё прилагается. Открывай. — Интересно, откуда они знают про чулан? — сказал мальчик, взяв в руки конверт. — Ну это тот ещё секрет полишинеля и старушки Фигг, — ответил я с намеком. Он разорвал конверт осторожно, будто это была бомба или, что ещё хуже, очередной счёт за свет. Достал письмо. Начал читать вслух: — «Хогвартс. Школа чародейства и волшебства…» Он запнулся. — «…директор: Альбус Персиваль Вульфрик Брайн Дамблдор, кавалер Ордена Мерлина первой степени, Верховный чародей Визенгамота, Президент международной конфедерации магов, Великий волшебник…» Ого. У него все эти имена и должности настоящие? — Легенда гласит, что каждое его звание прибавляет по одному сантиметру к длине бороды. К новому учебному году она будет мести за собой пол Хогвартса. Гарри хихикнул, всё ещё слегка растерянный. Перешёл к следующему абзацу. — «Мы рады сообщить, что вам предоставлено место в школе чародейства и волшебства Хогвартс. Прилагается список необходимых книг и предметов. Ответ просим отправить совой не позднее…» — он уставился на меня. — А если у меня нет совы? — Тогда мы украдём одну. Или используем соседского голубя. Или, в худшем случае, отправим Петунью. Я слышал, что она умеет ругаться на латыни — а это почти магия. Он снова рассмеялся, но уже тише. Потом посмотрел на меня почти серьёзно. — Добби… это правда, да? Всё это… реально? Не просто твоя очередная проделка? Я не стал шутить. Просто кивнул. — Ты волшебник, Гарри. И мир не будет прежним. Хотя, признаться, он и раньше был странным. Гарри уставился на письмо, потом на потолок. — А я-то думал, максимум, чего я добьюсь — это средней оценки по математике и одной ложки мороженого в июле. — А теперь ты получишь палочку, сову и обязательную смертельную угрозу раз в год. Тебе повезло. Он смотрел на письмо ещё долго, как на что-то, к чему не знает, как прикоснуться. Потом вдруг спросил: — Добби… а ты ведь уже говорил, что я не обычный волшебник. Выходит, я и среди магов ненормальный? — Гарри, ты живёшь с Дурслями. Даже кактус в такой среде стал бы необычным. Но ты — больше, чем просто антимаггловское недоразумение. И ты это узнаешь. И пока он не видел, я добавил в его рюкзак миниатюрную энциклопедию по истории Хогвартса с закладками на особо глупых решениях Министерства магии. Воспитание — дело тонкое. "Запись № 164: Если ребёнку ежедневно говорить, что он избранный, он вырастет либо диктатором, либо жертвой рекламы волшебных хлопьев. Поэтому я предпочёл действовать тоньше: положил в его рюкзак энциклопедию. Пусть узнаёт, что даже великие маги порой принимали решения на уровне «давайте подложим яйцо на зиму дракону». Воспитание начинается с закладок."***
Письма, конечно, продолжили прилетать. Некоторые я уничтожал, некоторые направлял на соседские крыши, одну сову даже поселил у Арабеллы Фигг на чердаке под видом декоративной. Но, как и следовало ожидать, одна из партий прорвалась. И, о чудо! Дурсли не выдержали. Вернее, их выдержка лопнула в тот момент, когда сова прилетела с письмом, где было указано: «Гарри Поттеру. Тисовая улица, дом №4, чулан под лестницей.» Вернон побледнел, Петунья вскрикнула, а Дадли впервые за всё лето остановился на полпути к холодильнику. — Они следят! — пробормотал дядя, вцепившись в письмо, словно в предсмертную записку. — Они ЗНАЮТ, где он спит! Прямо… ПОД ЛЕСТНИЦЕЙ! — Мерлин с ними, если бы знали, где ты хранишь свои трусы — убежали бы, — пробормотал я и в тот же миг едва не попался: Дадли подозрительно посмотрел в сторону, откуда доносился голос. Я выдал лёгкий чих, подстроенный под скрип трубы. Убедительно. На следующее утро Гарри был переселен в малюсенькую спальню наверху, как дипломатическая уступка магическому миру. Видимо, переселить его в гостиницу оказалось слишком радикально. "Заметка №75: Письмо с формулировкой "Чулан под лестницей" — это не магия, это крик помощи. После такого даже Дурсли решили поиграть в заботливую семью. Интересно, если написать "Клетка в подвале", они подарят Гарри ноутбук?" Я, конечно, помог с переездом. А как же! — Добро пожаловать в резиденцию Поттер-апартаментов класса «бедненько, но магически»! — объявил я, когда Гарри втащил в комнату свой рюкзак со всеми вещами. — И на новоселье… держи. Я торжественно водрузил на его подушку подарок: крошечный светильник в форме гиппогрифа, сделанный из осколков старой чашки, пары тряпок и тонкой магии. Он издавал мягкое тёплое свечение и мурлыкал что-то на древнеэльфийском, когда Гарри засыпал. — Это... это круто, — пробормотал Гарри, сев на кровать. — Спасибо. — Не благодари. Просто не сажай на него Дадли, он хрупкий. И светильник тоже. Мы оба хихикнули. Было уютно. Тихо. Впервые — по-настоящему спокойно. "Заметка №76: Новая спальня — это когда вместо паука на потолке у тебя теперь лампа. Чтобы ребёнку было уютно, я подарил ему подушку с чарами сна. Работает только если её не пинает ночью Дадли." Ночью я устроился на подоконнике, свесив ноги. Гарри лежал на кровати, подперев голову ладонью. Лампа-гиппогриф пела что-то напоминающее смесь колыбельной и баллады о неудачном восстании троллей. — Добби… — тихо начал Гарри. — Ты ведь знал моих родителей? Я покачал головой. — Нет. Я был тогда… занят. Пыль, мрак, Малфои. Это не лучшие условия для дружбы с Лили и Джеймсом. Но… я слышал. Слушал. Читал. Я вздохнул. — Твоя мама, Лили — родилась в маггловской семье. Остроумная, не по возрасту вдумчивая. Твёрдая в суждениях, как рогатка у Пивза. У неё были зелёные глаза, точно как у тебя, и железная логика, которую она применяла даже к волшебству. Иногда — особенно к волшебству. — А папа? — Джеймс был… золотым мальчиком. Богатый, смешной, слегка самодовольный, но добрый. Вел себя так, будто весь мир — игра на метле, и он, конечно, выигрывает. И если кто-то нарушал правила — он их просто менял. Иногда — ради друзей. Иногда — из упрямства. Его обожали, ненавидели, цитировали и проклинали. Часто одновременно. Гарри слушал, не отрывая взгляда. Я продолжил: — Они дружили с другими… умными и упрямыми. Сириусом Блэком, который сбежал из своей жутко традиционной аристократической семьи. С Римусом Люпином — оборотнем, и чертовски неплохим парнем, несмотря на проблемы с лунным циклом. Был и Питер Петтигрю, но… о нем как-нибудь в другой раз. Еще в детстве Лили дружила с Северусом Снейпом, они были соседями. Но потом рассорились, лет в пятнадцать, и их дороги разошлись. Он будет вести у тебя Зельеварение в Хогвартсе, но о нем тоже поговорим позже. Я замолчал на секунду. — Так вот твои родители с друзьями воевали. Не с кем-то, а с чем-то. С идеей. Тьма тогда носила имя. Волан-де-морт. Пафосное, бессмысленное, и, как все подобные вещи — опасное. У него была армия, были идеи, фанатики, Пожиратели Смерти… — И мама и папа сражались с ним? — Да. Дамблдор собрал Орден Феникса. Лили и Джеймс были среди них. Сражались, хотя были слишком юны. Жили в страхе. Дамблдор должен был защитить их. Но они были преданы. Твой папа умер первым — у двери. Твоя мама — второй, защищая тебя. Гарри сжал кулак. — А я выжил. — Да. И с тех пор тебя крутят по страницам газет, как любимую шутку судьбы. Он замолчал, потом сказал: — Я не знаю… Я не чувствую себя каким-то избранным. Это просто… как-то неправильно. Они умерли, а я получил шрам. — Правильно, Гарри. Слава часто приходит к тем, кто её не просил. Пророчество, кстати, тоже было. Очень мутное. Что-то о мальчике, рождённом в конце июля, который победит Того-Кого-Нельзя-Называть. Но, честно говоря, на такую формулировку можно набрать не меньше десятка детей. Он прищурился. — Это звучит как дурацкое совпадение. — Добро пожаловать в магическую политику. Всё звучит как дурацкое совпадение, пока не становится дурацким заговором. — И ты думаешь, я должен сражаться? — Я думаю, ты должен думать. Не верь на слово добрым дедушкам, размахивающим бородами и речами. У них свои игры. Свои фигуры. А ты — не фигура. Или не обязан ею быть. Он долго молчал. — Это… много. А мне всего неполных одиннадцать лет. Я усмехнулся. — Да. Но, к счастью, у тебя есть я. Домовик, революционер, преподаватель и — иногда — подушка для слез и сложных мыслей. Он улыбнулся. Тепло. По-настоящему. — Спасибо, Добби. — Пожалуйста, Гарри. Только помни: я не дам тебе превратиться в героического идиота. У нас на это есть Министерство. "Заметка №77: Иногда мне кажется, что судьба Гарри была написана не пророчеством, а пьяненьким бардом из пабов на Косой аллее. Враг бессмертен, наставники туманны, все взрослые — либо герои, либо идиоты. Надеюсь, у него получится свой путь."***
Когда ты — эльф, формально числишься в услужении у семьи с родословной толще британской Конституции и носом выше Тауэра, приходится находить радости в мелочах. Например — в саботаже. Именно поэтому утром в воскресенье Люциус Малфой, графоман-перфекционист и владелец шести мантий цвета "угрожающая серая", обнаружил, что его любимая чернильница пишет розовыми чернилами. Языком каллиграфии, конечно. Сами чернила остались чёрными — но при наложении на пергамент они высвечивали готическим шрифтом фразу "СЛАВА ЭЛЬФИЙСКОМУ ТРУДУ", невидимую при обычном взгляде, но прекрасно проявляющуюся при чтении письма под правильным углом и заклинанием. — Нарцисса! — раздался из кабинета крик, полный ужаса, — Моё письмо Тустраку Тусоффу стало марксистским! Я в это время как раз натирал семейный герб — естественно, задом наперёд. Надо же хоть в чём-то символичным быть. Про себя записал: "Дневник открытий, заметка №80: Ленин говорил, что каждая кухарка может управлять государством. Добби уверен, что каждый эльф может перепрошить бюрократа, если тот недостаточно осторожен с канцелярией. Маленькая чернильница — большой шаг для классовой войны." Позже, уже на заднем балконе с видом на розарий, я встретился с Драко. Мы устроились на тёплом отшлифованном камне, и он, вдыхая запах цветов, не отрывая взгляда от заката, произнёс: — Добби... а если всё, чему нас учили, враки? Я поставил перед ним стакан с тыквенным соком и сел рядом, вытянув лапы. — Тогда ты начинаешь с самого сложного: не отвергнуть всё, но и не поверить ничему. Идеальный подростковый кризис, только со вкусом благородной паранойи. Он хмыкнул. — А отец говорит, что сомнение — признак слабости. — Тогда я слаб до прозрачности, — театрально вздохнул я, — Но ведь ты сам знаешь, Драко: сильный не боится вопросов. Только слабые в ответ на них кричат. Драко немного помолчал. — А ты бы... вступил в Орден Феникса? — После собеседования, трёх справок и сканирования морального компаса у всех участников, возможно. Хотя, если честно, я предпочитаю Орден НеПаникёров с уставом "Думай сам, не геройствуй без нужды, и не лезь в культ личности". Он рассмеялся. — Я бы хотел, чтобы ты был моим наставником и в Хогвартсе. — И что же ты скажешь, когда тебя спросят, почему ты сидишь в обнимку с домашним эльфом вместо будущего министра? — Я скажу, что эльф умнее, добрее и веселее. И не читает лекций с занудной миной. Моё сердце чуть-чуть подтаяло. А потом я, конечно же, спрятал это под язвительной ухмылкой. "Дневник открытий, заметка №78: Драко задаёт вопросы, от которых у Люциуса случился бы внутренний инфаркт идеологии. Кажется, я случайно начал не воспитание — а просветление. Интересно, можно ли будет когда-нибудь делать это массово?" Позже вечером, проходя по коридору, я услышал стук двери в зелёную гостиную и чей-то сдержанный вздох. Повернул голову — профессор Снейп, как всегда в развевающемся на ветру чёрном. Я вежливо приосанился. — Добби, — кивнул он, сощурившись. Видимо запомнил нашу предыдущую встречу. — Профессор, — ответил я. — Хотите чаю? Или свежих слухов? — Чаю. Без слухов. Хотя… вы как-то упоминали, что видели, как Люциус разговаривал с зеркалом о своей причёске? — Наблюдал только в академических целях. Исследование нарциссизма в домашних условиях. Он склонил голову и — ох, чудо! — угол его рта едва заметно дёрнулся. — Вы удивительно меткий… в выборе фраз. Почти как мои ученики — но без глупости. — Удивительно, профессор, — сказал я, — но у нас с вами схожий подход к юным умам: дать им яд, чтобы они научились варить противоядие. Он замер на секунду. — Иногда, Добби, вы пугающе логичны. — А вы пугающе терпимы к эльфийскому сарказму, — поклонился я и исчез, добавив лёгкий звук хлопка из вежливости. "Заметка №79: Снейп умеет улыбаться. Это открытие сравнимо с тем, что у дементоров бывают выходные. Надо зафиксировать и поставить галочку: Годен к минимальному доверию, если не упоминаются гриффиндорцы."***
Вернувшись на Тисовую улицу, я застал Гарри за переписыванием домашки по математике, с выражением лица, будто он высчитывал вероятность выжить в шахматной партии с драконом. На стене висел еще один мой подарок — магическая гравюра: «Чулан не забудем, спальню — не оплошаем!» — с мигающим сердечком в углу. Гарри не мог на неё смотреть без смеха. — У нас контрольная, — буркнул он. — А я до сих пор не понимаю, зачем учить проценты, если есть волшебство. — Именно поэтому ты не попадёшь в долговую кабалу к волшебному банку, — пояснил я. — Дурсли бы тобой гордились, если бы им не было всё равно. Он хихикнул, но снова уткнулся в тетрадь. Я щёлкнул пальцами — на листе появилась табличка с формулами, сопровождаемая анимацией, где Гриндевальд сдаёт экзамен по арифметике и проигрывает Волдеморту из-за неправильно посчитанных процентов. — Гипотетический пример, — сказал я. — Образовательно-внушительный. В магии Гарри шёл как трактор с фейерверком: уверенно, с грохотом и иногда с жертвами. У нас уже получались простейшие иллюзии (его любимая — «пусть Дадли видит вместо себя в зеркале жабу»), левитация (несколько раз случайно поднимали холодильник), а также щиты от слабых заклятий. Точнее, он умел оттолкнуть летящую в него подушку силой мысли, что по нашим меркам считалось достижением. — Ты хочешь сказать, — выдохнул Гарри после особенно удачного щита, — что меня учили ничему, а я, оказывается, маг? — Я хочу сказать, что ты — маг, да. А также, что твои опекуны — клинический случай бюрократической халатности. Но ты — жив, и уже не в чулане. Так что перспективы неплохие. С Дадли у него установилось перемирие. Они даже один раз вместе мыли посуду, и никто никого не ударил. Я счел это шагом к гражданско-правовому обществу. — Если он мне больше не ломает очки, это уже победа, — сказал Гарри, размешивая чай. — Возможно, ты просто теперь умеешь вовремя ставить щит, — заметил я. — Или он стал бояться, что в следующем письме будет его портрет — с надписью "В розыске: здравый смысл". Петунья тоже изменилась. Она не стала нежной, но... начала готовить Гарри такой же завтрак, как остальным. Без угля. Она иногда даже улыбалась, если не слишком уставала. — Добби... — шепнул мне как-то Гарри, пока мы драили кухонный стол от лукавого пятна. — А если она не такая уж плохая? — Такое случается, — ответил я. — Даже у Пожирателей смерти бывали коты. И наверняка чувства. Я заметил, что она чаще смотрит на фото Лили, спрятанное в старом альбоме. Видимо, память — вещь упорная. Даже в таких мелочах.***
А потом наступило 30 июля. Гарри не ложился до глубокой ночи, метался по комнате, грыз карандаш, делал вид, что ему всё равно. Мне же не было всё равно совсем. Мы ждали Хагрида. Сова с письмом уже ушла — обмануть Хогвартс удалось лишь на время. Гарри официально был принят, официально приглашён, официально зван. Осталось подождать бородатого великана с деревянной философией. — А если он меня не найдёт? — пробормотал Гарри, лёжа на кровати. — У него талант находить людей. Особенно, когда он в них верит. — А ты веришь? Я сел рядом. — Я верю, что у тебя всё получится. Особенно, если ты продолжишь задавать вопросы, сомневаться и не пойдёшь за первым, кто назовёт тебя «избранным». Он улыбнулся и зевнул. — Значит, и ты мне будешь помогать? — Пока ты не запишешься в тайный культ и не начнёшь цитировать пророчества вслух — конечно. Он уснул, а я остался рядом. Потому что скоро начнётся большой путь. И кому-то надо будет его подсвечивать — пусть даже фонариком, спрятанным в ухо. Я сидел в тени занавески, прислушиваясь к редким звукам дома, в котором впервые за долгое время не пахло отчаянием. Гарри спал, положив рядом ветку, с которой мы тренировали палочковые заклинания, и сложив письмо так аккуратно, словно это была реликвия, а не маркетинговая рассылка школы со смертельными коридорами. Над крышей проухала сова, но я её знал. Просто разведка. Завтра всё начнётся. Завтра — день рождения Гарри. Завтра — первый удар по канону. А сегодня... сегодня был мир. В меру тревожный, в меру уютный, в меру поддельный — но всё-таки наш.
