Разговор

      Когда дверь в кабинет пристава тихонько отворилась, время уже приближалось к полуночи. А пристав был на месте. Засиделся, бывает. В последние дни даже чаще, чем обычно. Будь Ухов или Перетрухин ещё здесь, враз доложили бы барышне, что начальник которую ночь не досыпает, но они одни. И от этого одновременно хотелось вздохнуть с облегчением и задохнуться.       — А, это вы, Анастасия… Андреевна.       Он поднял голову, отрывая взгляд от отчёта, и её сердце забилось чуть быстрее. Таким уставшим, таким безучастным ей его видеть ещё не приходилось.       Кажется, эта неделя не прошла бесследно для них обоих.       Анастасия кивнула, но Смолокуров этого уже не видел: снова вернулся к отчёту.       — С чем пожаловали в столь поздний час?       По тону слышно, что до сих пор дуется. А час-то и правда поздний. Такой, когда время замедляется и течёт убийственно медленно.       — Мне нужна ваша помощь, — проговорила Анастасия как можно увереннее. Её Тарас хорошо считывал строгий тон, не задавал лишних вопросов. Всегда соглашался и только потом допытывался, на что.       Но этот Тарас почему-то снова поднял взгляд и несколько секунд вглядывался в неё, словно пытался понять, кто перед ним. Потом сморщил нос, снова взялся за перо — крепче, чем раньше.       — Выглядите, мягко говоря, не совсем так, как обычно. Но, думается мне, это не моё дело, не так ли? А в чём заключается эта помощь? Снова придётся сидеть и ждать, когда на вас с ножом али с чем похуже бросятся?       — Вы и без ножа режете, Тарас Петрович, — глухо ответила Анастасия, прикрыв дверь. Не из страха, что их подслушает: просто хотела понезаметнее во что-то вцепиться.       — Вы всё же просьбу свою поконкретнее обозначьте, Анастасия Андреевна, — буркнули из-за стола. — Я-то, ясное дело, всегда вас выручить успею, да только…       — Не успели.       Специально отвернулась, чтобы не видеть, как изменится его взгляд, но отчётливо это услышала — так резко Смолокуров вскочил из-за стола, едва стул не опрокинул.       — Что вы сейчас сказали? — спросил хрипло.       Анастасия прикусила губу, пробежалась взглядом по дивану. Не хотела же говорить. Само как-то вырвалось. Собиралась рассказать про подозреваемого, про трактир, про то, как допрос провалился и что теперь ей нужна помощь пристава. Но вместо этого почему-то послушно повторила:       — Вы уже не успели, Тарас Петрович.       Смолокуров подскочил к ней так быстро, что она отпрянула.       — Что значит «не успел»? Кто это был? Что он сделал? — почти прорычал он, хватая её за руку. Просто совпадение, что именно этот рукав платья был грязным, и распоротым о гвоздь или доску — не разобрала.       Анастасия инстинктивно сделала шаг назад, но упёрлась в стену. Не такой реакции она ожидала. А какой тогда? «Да любой, лишь бы перестал смотреть с такой яростью».       — Совсем ничего, Тарас Петрович, нет поводов для волнения… — Анастасия попыталась успокоить его, одновременно вырываясь из его хватки. Сердце кольнуло чем-то острым, когда он не стал удерживать её. Но договорить ей не дали.       — Нет поводов?! Не вы ли говорили: «Вы волнуетесь? Как это мило!»? Что, теперь вам это не нравится?       — Будто вам бы понравилось, если бы я волновалась! — выпалила она и тут же сомкнула губы.       Воцарилась тишина. Не зная, куда деть руки, Анастасия скрестила их на груди и, обойдя Смолокуров, прошла к дивану. Садиться не стала, просто стояла лицом к нему, прислушивалась к дыханию, к шорохам. Но было тихо.       За один сегодняшний вечер она совершила столько ошибок, сколько не совершала за весь прошлый год. Если бы она осторожнее выбирала время, если бы не спешила с выводами, если бы была сдержаннее, терпеливее, то не пришлось бы на ночь глядя идти ни в какой участок и кусать губы, чтобы ненароком не сболтнуть ещё чего. Смолокуров не дурак. Был бы дураком, не подскочил бы с расспросами.       Анастасия посмотрела на порванный рукав. Почему у неё ничего не получается, как раньше? Почему она не справляется? Последнюю неделю она спрашивала себя об этом так часто, что давно сбилась со счёта. А ответ пришёл почти сразу — она просто не хотела верить. Верить, что она, Анастасия Андреевна Ардашникова, может в ком-то так нуждаться.       — А вы разве волнуетесь?       На глаза навернулись слёзы, но она их сдержала. Услышать этот вопрос было неожиданно больно.       — Не могу не волноваться, пока вы смертны. Вы же не железный, — добавила она. Ранее скрещенные руки теперь обнимали, но теплее не становилось.       — Вы тоже, — тихо ответил Смолокуров. Сделал один шаг, но остановился. — Настя…       — Я устала, — Анастасия резко обернулась, встретившись с ним взглядом, — и нам давно нужно поговорить.       Он смотрел уже без ярости. Печально, но нежно. И от этого сдерживать слёзы стало ещё сложнее.       Анастасия сделала шаг вперёд, прижалась к его груди, положив голову на его плечо. Он осторожно обнял её, притянул к себе, погладил по волосам. Шляпку она то ли сняла, то ли потеряла, да и какая разница?       — Я тоже устал, — пробормотал Тарас, целуя её в макушку.       Объятия были приятными, тёплыми, такими уютными, что в них хотелось раствориться, но для задушевных разговоров не подходили. Вскоре они отстранились друг от друга. Тарас молча пошёл колдовать над чаем, а Анастасия села на диван и тупо разглядывала его, пока он не вернулся с двумя дымящимися стаканами.       — Баранок хотите? — спросил он. — Сегодняшние.       — Благодарю, — слабо улыбнулась Анастасия.       Она сделала глоток чая и первым делом успокоила Тараса. Ничего страшного и правда не случилось, просто ей не повезло иметь дело с человеком, вежливостью не отличающимся. Когда она попыталась поговорить с ним в трактире, он, на правах уважаемого постоянного гостя, приказал вышвырнуть её вон. Никто над ней не издевался и тем более не бил: она сама, вырвавшись из рук этих пьяниц, не удержалась и налетела на стену. Рукав обо что-то порвала, в чём-то измазалась, но была цела и невредима.       Но это виделось таким лишь теперь, после примирения. Ещё час назад это было очередной неудачей, очередным гвоздём в крышку гроба её мечты, очередным доказательством, что Тарас был прав, — и потому так расстраивало, что хотелось, словно маленькая девочка, броситься в объятия мамы и реветь, пока гладят по голове и успокаивают ласковым шёпотом. Только мамы уже давно не было в живых, а отец хотел внуков, будь они неладны.       — Ты же понимаешь, что я не буду послушно сидеть дома и борщи варить, — усмехнулась Анастасия, делая ещё глоток.       — Понимаю, и это выводит меня из себя. — Тарас сидел рядом, сверля взглядом торчащую из стакана ложечку. — Тебе безопаснее как раз дома сидеть, постоянно же во что-то влезаешь, а мне сиди волнуйся, как она, где она, с кем она…       — Так ты всё это время хотел сказать, что волнуешься?       — А ты не поняла?       — Откуда мне знать, что ты имел в виду одно, если сказал совсем другое? Я чувствовала себя так… так… — Она вздохнула. — Ну, знаешь, словно ты меня обманул. Сначала ведь вместе работать приглашал, прислушивался, за советом приходил, а после предложения тебя как подменили… Потом уже я по твоему лицу поняла, что…       — По моему лицу?       — Да, по нему самому… поняла, что ты, верно, не на такой эффект рассчитывал и…       — Значит, всё-таки поняла?       — Тарас, — строго сказала она, но невозможно выглядеть по-настоящему строго с баранкой в руке. — Ты так упорно гнул своё, что я уже совсем перестала понимать, чего ты хочешь.       — Я хочу, чтобы ты была живой и здоровой, — ответил Тарас, заглянув ей в глаза. — И… прости.       Уголки её губ сами собой приподнялись.       — За что?       — За… да за всё, что наговорил. Просто не знал, какими ещё словами объяснить, что у меня сердце кровью обливается, когда ты снова на рожон лезешь.       — Так бы и сказал…       Он только отмахнулся и отпил чая, так и не вытащив ложечку.       По правде говоря, Анастасия отчасти поняла его чувства только в тот день, когда обнаружила, что Тарас пропал вместе с Изольдой. Тогда несколько секунд было до ужаса страшно. Страшно, что он уже мёртв, что она никогда не найдёт его, что это, в конце концов, её вина, что он остался один на один с опасностью… Она столько раз прокляла себя за этот единственный инцидент, а сколько раз это сделал Тарас?       — Не очень у меня получается говорить о чувствах, знаешь ли, — буркнул он.       — В этом мы с тобой похожи.       Оба упрямые, как бараны, и глухие, как пни. Идеальное дополнение друг друга. Ещё появляется мысль, что на «вы» говорить было проще, а «ты» будто всю душу наизнанку выворачивает, но это ничего, как-нибудь привыкнут.       Они в тишине съели по баранке.       — Больше ничего сказать не хочешь? — спросил Тарас.       — А ты? — спросила она в ответ.       Он задумчиво почесал подбородок и осмотрел кабинет.       — Мне не хватает твоей улыбки.       — Это очень мило. — Анастасия отвернулась, продолжая зачем-то прятать счастливую улыбку. — Мне нравятся все эти слова с твоей родины.       Тарас повернулся к ней.       — Серьёзно, что ли? Я думал, тебе…       — Нравится, — она тоже повернулась к нему, — но читать побольше никому не помешает.       Пока чай не остыл, они говорили. О разном. О чувствах. О делах. Тарас пообещал разобраться с грубияном-подозреваемым следующим днём, но только после того, как Анастасия как следует выспится. Анастасия пообещала больше не встречаться с убийцами, никого не предупредив: всё же не так часто засады Тараса раскрывались раньше времени, а успеха делу это только прибавляло. Да и Анастасия могла действовать свободнее, зная, что Тарас не где-то там, знает, что её надо спасти, а совсем рядом, неотрывно следит за ней и за преступником.       Однако уходить высыпаться Анастасия не спешила. Небо за окном уже заметно просветлело: знаменитые белые ночи брали своё.       — Я могу остаться здесь до утра?       — Собираешься спать на диване? — выпучит глаза Тарас.       — Однажды уже спала, и ничего, — пожала плечами Анастасия. — К тому же тепло сейчас, даже твоё пальто не нужно.       Он взглянул на неё так, что сразу стало ясно: он бы предпочёл, чтобы пальто было нужно. Анастасия невольно рассмеялась, но всё же засобиралась: поспать можно было и на полу, но ей следовало принять ванну и переодеться, а такими удобствами полицейский участок не располагал.       В конце концов она должна была уйти.       Тарас молча следовал с ней до самого дома Семагиных, даже не спросив разрешения. Ночь была или раннее утро — одному богу известно, но прохлада была приятной, а ветерок — лёгким и свежим, как бывает в лесу за городом. У ворот Анастасия остановилась.       — Надеюсь, у вас, Тарас Петрович, тоже будет спокойная ночь, — тихо сказала она, улыбаясь уголками губ. — Только не вздумайте появляться здесь под утро, как вы обычно делаете.       — Отчего же нет, ежели…       — Оттого, что сон нужен не только мне, — отрезала Анастасия. — Вы давно в зеркало смотрели? Сладких вам снов.       И до того, как он успел ответить, приподнялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Отстранилась намеренно быстро, чтобы ночь ненароком не стала днём, и так же быстро скрылась в доме.       Излишне говорить, что на следующий день, после одного из лучших снов в своей жизни, Анастасия обнаружила во дворе привалившего к дереву Тараса. В его правой руке был зажат скромный букет из лютиков и колокольчиков.