Жёлтые листья

      Лекция по высшей геометрии проходила в большой аудитории. Профессор излагал материал с таким воодушевлением, словно речь шла не о проектных отображениях, а о машине времени или о чём-то аналогичного масштаба. Такая живая подача всегда подкупала меня, и в любой другой день я бы жадно вслушивался в его эмоциональные речи и впитывал новые знания, но сегодня я думал преимущественно о том, чего Профессор пока не знает, зато знаю я.       Пара закончилась.       Аудитория опустела так быстро, словно в момент звонка кто-то разбил здесь ртутный градусник. Взяв со стола толстую тетрадь с изображением Евклида на обложке, я стал спускаться по скрипучим ступенькам к столу Профессора.       — Мне очень понравилась ваша лекция! — сказал я, когда мы остались почти одни.       — Благодарю, — он оторвал взгляд от журнала. — А мне в свою очередь крайне приятно иметь дело с такими прилежными студентами.       Мы обменялись улыбками, и он вернулся к своим делам. На какое-то время в аудитории повисла тишина.       — Профессор, а помните, вы обещали поставить автомат тому, кто сможет начертить ранее не описанную фигуру?       — Хм… Да, кажется, что-то такое было. Месяца четыре назад, верно? И что же, начертили?       — Да, начертил.       Профессор хмыкнул.       — Вы меня прямо заинтриговали. Между прочим, за всё это время вы первый, кто подошёл ко мне с этой задачей. Ну что ж, давайте посмотрим на ваш бесконечноугольник.       Улыбнувшись про себя столь низким ожиданиям Профессора, я быстрым движением закатал под большой палец десятки страниц, изрисованных экспериментальными фигурами, и, столкнувшись взглядом с последней, ради которой всё и затевалось, я с радостным предвкушением перевернул и вытянул тетрадь вперёд.       — Такой фигуры не существует.       Тон Профессора резко сменился на безразличный. Посмотрев в мою тетрадь меньше секунды, он перевёл взгляд на меня, и от этого взгляда меня бросило в дрожь.       — П-подождите, но я же…       — Вон из аудитории.       Проснувшись посреди ночи, я увидел двух людей. Луна освещала их белые халаты и медицинские маски на лицах. Пока я поднимался, чтобы сесть, увидел ещё двоих: один придерживал дверь, а второй — стоял в дверном проёме. Я надел тапочки и встал с кровати. Меня мягко взяли за локти и неспешно повели в коридор. Потом — на лестничную клетку, прямо в трусах и майке.       Когда открылась подъездная дверь, в нос ударил холодный осенний воздух, который будто обострил все мои чувства, особенно зрение. Грязно оранжевый свет фонаря выхватывал из темноты жёлтые листья, некоторые из которых ещё счастливо поживали на веточках, а другие — уже валялись на асфальте вместе с бычками и прочим мусором. Окна дома напротив утопали в темноте. Ветер с тихим свистом колыхал растущую посреди ржавых детских лазалок траву.       Хоть я и видел эту картину тысячи раз, внутри меня вдруг вспыхнуло необъяснимое желание остаться здесь, вдыхать этот пьянящий воздух, вгрызаться глазами в немногочисленные деревья. Раствориться в этом ночном небе… Но меня держали за локти двое и они направлялись к распахнутым дверям белой машины.       Меня положили на каталку под плоские пластиковые лампы, размещённые в потолке и излучавшие яркий холодный свет. Люди в халатах практически одновременно зафиксировали мне все четыре конечности, после чего двое ушли, а двое — сели рядом со мной и продолжили пристально смотреть на меня. Пару минут — и всё вокруг завибрировало и зажужжало. Это успокаивало, но спать не хотелось. В голове никто не говорил.       Потом — ненадолго небо. И снова потолок. Вытянутые лампы проплывают перед глазами, сменяя друг друга. Лампа. И ещё одна лампа... И ещё одна лампа. И ещё одна ЛАМПА.       Я сижу на лекции. Аудитория забита людьми, но в ней стоит абсолютная тишина. Ни единого шороха. Я даже слышу, как стучит моё сердце. Смотрю по сторонам и замечаю, что все студенты, словно солдаты по команде, опустили головы. Я пытаюсь отыскать хотя бы одно знакомое лицо, но что-то мешает мне сфокусироваться.       В воздухе раздаётся тихий стук. Я вздрагиваю и инстинктивно утыкаюсь взглядом в парту. Стук повторяется. И ещё раз. Профессор медленно поднимается вверх по ступеням между рядами: тем, на котором сижу я, и соседним. Я сижу с краю, и мне особенно страшно. Звук каждого шага сопровождается скрипом деревянного пола и с каждой секундой становится всё громче. “Только не ко мне, только не ко мне!”       Профессор останавливается. В левом глазу застыло огромное тёмное пятно. Сердце стучит неприлично громко, даже стыдно, но я ничего не могу сделать. Хочется спрятаться куда-то, а желательно вообще умереть.       Какая-то неведомая сила, но точно не я, поднимает мой взгляд наверх, и меня окончательно парализует.       Я вижу лицо, искажённое дьявольской злобой.       — ТЕПЕРЬ ТЫ ПОНЯЛ?

***

      Секундная стрелка на часах двигалась мучительно медленно: чем ближе к концу пары, тем хуже. От беспрерывного потока математических терминов, льющихся изо рта профессора, хотелось расцарапать себе лицо. А ещё хотелось курить, но перед этим надо было поесть, так как мой гастрит всю жизнь выписывал мне пиздюлей за никотин натощак.       Я оторвал взгляд от часов и огляделся. Все знакомые мне морды не особо страдали от медленного течения времени и убивали время в телефонах. А я так не мог: выключил его ещё вчера, чтобы поигнорить Наташу без лишних соблазнов.       Как же скучно…       Я лёг подбородком на парту, закрыл глаза и погрузился в мысли о своих отношениях, которые в последнее время всё сильнее напоминали соревнование “кто кому больше безразличен”.       В воздухе прозвенел звонок.       Профессор продолжал говорить, но его голос был почти неслышен в шуме съёбывающихся студентов. Бросив в сумку тетрадь, которой я так и не успел воспользоваться, я вскочил с места и быстро направился в сторону выхода. В коридор я вылетел самым первым, и, возможно, это было немного грубо, но мне, честно говоря, было уже плевать. Не дай бог, в столовую набегут додики, и я не успею купить сосиску в тесте.