Допустимая слабость

На самом деле я бы сказала, что знают все, если бы в виду имелась только я. Только мне ведь знать и позволено об этой стороне строгой и неприступной Анны. Работа у нее, к сожалению, требует серьёзности, ответственности еще кучи различных черт. У моей дорогой Анны они есть. А еще у нее есть я и узкий чёрный ошейник, который я надеваю на нее всякий раз, когда ей хочется послать всё нахуй и уйти орать в лес. Ей подобное непозволительно, маленьким котяткам нельзя в лес, а тем более орать там. Можно только в любящие объятья или же на колени. — Ну же, что в дверях застыла? Времени на непокорность нет, я же знаю что у тебя был тяжелый день — улыбаюсь пока она смотрит непонимающими глазами. С утра и до самого ухода Анны с работы я очень внимательно слушала все голосовые в нашем диалоге, читала каждое сообщение. День выдался особенно нервным: подчинённые много косячили, техника глючила и не хотела работать, сроки горели, а вместе с ними полыхали и сраки. Она не умеет понимать когда пора снять груз ответственности. Она не дает себе отдыхать. Она считает себя всесильной. Я же считаю, что во всем нужно знать меру. И именно поэтому решила, что могу знать за нее. Потому что моя Анна так не может. — Слушай, Жень, ну вот честно нет сил на твои непонятные игрища, настроение просто разнести ебучий офис к чертям собачьим! — эмоции сдержать не вышло, ее голос почти сорвался на крик. Знаю, проходила. В особенно трудные дни бывает нелегко выманить послушность Анны. Она до последнего держится за строгость, иногда пытается сменить тему или просто уйти в комнату. Потому что есть страх показаться слабой и уязвимой, потому что сложно передать контроль над происходящим. Может показаться что я ломаю ее, насильно беру верх или что-то в таком духе. На самом деле я научилась отслеживать ее потребности и понимать когда ей следует выпустить на волю внутреннего котёнка. — Неужели моя Анечка совсем не хочет поглаживаний? — мягко спрашиваю, наблюдая за реакцией. Она уже сняла пальто и ботинки. Сидела на деревянной обувнице, еле заметно подрагивала, устало смотрела в мою сторону. Услышав как я ее назвала слегка нахмурилась, но промолчала. Моя Анна не выносит никакие формы своего имени кроме полной. Только мне позволительно называть ее иначе. Этой привилегией пользуюсь только в особых случаях. Ее переработки и сильная усталость — именно такой случай. Пусть кто угодно считает ее непоколебимой решалой со стальными нервами и такими же яйцами, которая никогда не устаёт и способна закопать человека взглядом. Все же правда в этом есть, на людях Анна ведёт себя похожим образом. — А если хочет, но не совсем поглаживаний, а? — еле слышно интересуется, стыдясь своих же слов. Только мне дозволено видеть как снежная королева оттаивает, да и чувствовать выделяющуюся при этом влагу тоже. Брать над ней верх, позволить расслабиться, подчиниться. Знаю, что никому другому она так не доверилась бы. Даже если бы захотела. Подхожу к Анне, плавно кладу руку ей на плечо. Во второй руке держу ошейник. Пытаюсь пересечься взглядом — она этому упорно препятствует. Раскрасневшаяся, смущённая, почти принявшая факт передачи контроля мне. — Чего же тогда хочет мой котёночек? — Ты же знаешь… — её голос дрожит, словно она борется сама с собой. — Н-надень его на меня. Буквально в одно движение исполняю просьбу своей любимой. Медленно провожу пальцами по её шее, чуть касаясь ошейника. Мои ногти слегка царапают кожу, оставляя едва заметные розовые следы. Анна вздрагивает, но не отстраняется. Её дыхание становится глубже, а взгляд, наконец, встречается с моим — в нём смесь стыда и желания. — Итак… — смакую каждое слово. — Чего же теперь хочет мой котёночек? Мой голос звучит как тёплый мёд, густой и сладкий, но с лёгкой ноткой властности. Мои пальцы скользят вниз по её шее, цепляясь за чёрный ошейник, слегка натягивая его. Анна задерживает дыхание, её зрачки расширяются, а губы приоткрываются в немом ожидании. Я медленно опускаюсь перед ней на колени, мои руки скользят по её бёдрам, ощущая дрожь любимой под тонкой тканью юбки. — Ты так красиво дрожишь… Это потому что устала? Или потому что уже вся мокрая? — спрашиваю, прижимая ладонь к её внутренней стороне бедра. Она резко вдыхает, когда мои пальцы находят тонкие кружевные трусики насквозь пропитанными естественными выделениями Анны. — Жень… не надо… — её голос звучит слабо, но тело предательски подаётся вперёд, ища моего прикосновения. — Ах вот как? 'Не надо', значит? — насмешливо щурюсь, резко срывая её трусики вниз. Она вскрикивает, но я тут же прижимаю её к обувнице, не давая пошевелиться. — Но ведь ты же просила меня взять на себя всё. Разве нет? Мой язык скользит по её внутренней поверхности бедра, медленно, мучительно неспешно. Анна сжимает кулаки, её ноги дрожат, но она не отталкивает меня. Наоборот — её бёдра слегка приподнимаются, подставляя себя. — Так лучше? — дразню, целуя её киску снаружи, но не давая того, чего она хочет. — Скажи, как ты хочешь. Ты же знаешь, я люблю, когда ты просишь. — П-прошу… — её голос срывается, когда я наконец касаюсь языком её клитора, лёгким, едва ощутимым движением. — Прошу что, котёночек? — улыбаюсь, чувствуя, как она пульсирует под моими губами. — Прошу… твой рот… п-пожалуйста… — она почти рыдает от стыда и желания. — Хорошая девочка, — одобряю её и тут же погружаюсь в неё, заставляя её выгнуться от внезапного удовольствия. Мой язык работает медленно, то глубоко проникая внутрь, то кружа вокруг её клитора, доводя её до грани, но не давая сорваться. Я чувствую, как её пальцы впиваются в мои волосы, то притягивая, то пытаясь оттолкнуть — она уже не может решить, хочет ли больше или не вынесет этого. — Ж-же… Женя, п-прекрати… — она задыхается, но я знаю, что это не отказ, а мольба. — Ну и к чему это? Ты же не хочешь, чтобы я прекратила, — шепчу, вводя два пальца внутрь, одновременно засасывая её клитор. Её тело вздрагивает, она громко кричит, когда оргазм накрывает её с головой. Я не останавливаюсь до тех пор, пока её ноги не начинают судорожно дёргаться, а пальцы не ослабляют хватку в моих волосах. Только тогда я медленно поднимаюсь, целуя её в губы, позволяя ей почувствовать её же вкус на моём языке. — Вот видишь, как хорошо бывает иногда слушаться меня? — глажу её по щеке, а она, покрасневшая и запыхавшаяся, кивает, пряча лицо у меня в плече. Я беру её на руки, несу в спальню и укладываю Анну на кровать. Её тело ещё мелко дрожит от пережитого наслаждения. Она смотрит на меня широкими, немного стеклянными глазами — в них смесь облегчения, усталости и той самой покорности, которую так редко удаётся выманить. — Всё, котёночек, теперь отдыхай, — приказываю мягко, накрывая её тёплым пледом. Мои пальцы медленно расчёсывают её волосы, снимая последние остатки напряжения. Она хмурится, пытаясь сохранить хотя бы видимость недовольства, но её веки уже тяжелеют и постепенно слипаются — Ты… специально так меня изматываешь, чтобы я не спорила? — бормочет, уткнувшись носом мне в бок. Я улыбаюсь, целую её в макушку: — Может быть. А может, просто люблю, когда ты вот такая — мягкая, послушная и вся моя. Она не отвечает, только глубже прижимается ко мне, её дыхание выравнивается. Я остаюсь рядом, обнимая её, пока она не засыпает. Завтра она снова наденет маску строгой, неуязвимой Анны. Но я-то знаю правду. И когда ей снова будет тяжело, я просто надену её ошейник — и напомню, что можно не быть сильной. Хотя бы для меня.