per(Фома)nce

The only heaven I’ll be sent to is when I’m alone with you

Hozier

Время перевалило за восемь вечера, и пусть рабочий день у Василия Тучкова изначально не предполагался нормированным, ему надо было знать, планирует ли Алексей Леонидович вообще ехать домой, или можно было отпускать часть охраны. Перед дверью в кабинет Вася замер с вытянутой рукой, словно не к Фомину собирался зайти, а стоял перед логовом дикого зверя — особой разницы не было на самом деле. Беспокоить босса не хотелось, Вася в теории мог оставить только нескольких своих ребят, которые нужны были для обеспечения безопасности «Трёх кабанов» ночью, а остальных отправить по домам. Но оставалась вероятность, что Алексей Леонидович решит всё-таки не ночевать в кабаке, и в этом случае перегруппировать бойцов и для машин сопровождения и для охраны Фомина в его доме Вася уже не сможет. В такой ситуации уточнение совершенно точно требовалось, и Вася только поэтому дважды постучал. Тишина в ответ не обрадовала. Вася на всякий случай постучал еще раз — никакой реакции. И только после этого он осторожно повернул ручку и толкнул тяжёлую дверь, заходя в кабинет. Выключенный ноутбук на столе и несколько папок с документами ничего не прояснили. А вот спрятанная за фальшь-панелью неприметная дверь, ведущая в короткий проход, а потом — в комнату, которая была переоборудована в спальню — Фома частенько оставался здесь, — была наполовину открыта. Поэтому не заглянуть туда Вася попросту не мог. Странные — вернее, нехарактерные звуки он услышал, но правильно соотнести их с вероятными действиями не смог, и исключительно из-за этого подошёл ближе. И не сразу, на самом деле, понял, что — вернее, кого видит на разворошенной кровати. В глаза сразу же бросилась голая бледная задница, потом — татуированные бок и нога, и только после этого появилось осознание, кому принадлежат эти части тела. Паша Семёнов не то, что не мог — не должен был здесь находиться. На глазах у Васи он выложил удостоверение, пистолет и ключи от машины, после чего ушел, не оглядываясь и не реагируя на оклики. У Фомы в тот день были запланированы несколько встреч — на первой же он собственноручно проломил голову начавшему быковать мелкому бандиту, одному из людей Асфальта. Сам Асфальт приехал вечером, намереваясь спросить с Фомина за своего человека, и вылетел от него через минуту, бормоча извинения. Остаток недели выдался тяжёлым, и Фома с остановившимся ледяным взглядом спокойствия не добавлял. С момента ухода Паши он словно закрылся в своей скорлупе, пусть и казался привычно собранным внешне, но Вася с некоторой тревогой оставался с ним в одной комнате — и оставлял одного. А сейчас Фома был в одной постели с Семёновым. Вася понять не мог, как Паша вообще здесь оказался и прошёл мимо охраны незамеченным, но докрутить эту мысль до конца не получилось — красивый, как греческий бог, ладный и правильный Фомин прямо-таки заставлял на себя смотреть. Вася имел удовольствие увидеть его полуобнаженным во время истории с черными трансплантологами, благодаря чему одинокими ночами теперь вполне предметно фантазировал, снова и снова вспоминая чужое сильное тело. Запасы смазки дома заканчивались в разы быстрее, и Вася был готов поклясться, что скоро натрет мозоли. Сейчас было ещё лучше: Вася словно видел перед собой другого человека, с живым, тёплым взглядом; расслабленного, без постоянного напряжения в теле и стиснутых до гуляющих желваков челюстей. Паша целовал его жадно, голодно — и так же Фома ему отвечал. Паша всем телом лежал на нём и всё равно отчаянно старался прижаться еще ближе, словно желая вплавиться под кожу. Для Васи это стало откровением: то, насколько деревянный в обычной жизни Семёнов, с одним-единственным выражением лица, словно намертво приклеенным к нему, в постели был своей полной противоположностью, выдавая весь спектр эмоций — видимо потому, что было ради кого. Фома смотрел только на Пашу, и от чужого взгляда у Васи перехватило дыхание, чего в нем только не было: яркая, животная страсть, обожание и настолько неприкрытое удовольствие, что Тучкова словно волной жара окатило. В строгих брюках немедленно стало неудобно. Он должен был развернуться и уйти: беззвучно шагнуть назад, в кабинет, закрыть дверь с той стороны и забыть о том, что увидел. Нет, разумеется, Вася не смог бы забыть. И оторваться от такого зрелища было выше его сил, он мог только следить взглядом за каждым движением и вздохом Фомина; за тем, как перекатываются под кожей сильные мускулы. Как он оглаживает руками всё Пашино тело, с силой проводя по плечам, широкой спине, груди, животу. Когда он одной ладонью спустился ниже и с оттяжкой прошелся шлепком по Пашиной ягодице, а тот только застонал и подался к руке, Вася до боли стиснул собственное бедро, изнывая от невозможности коснуться себя, не выдав. Лицезреть такое его точно никто и ничто не могли подготовить. Вася завидовал Паше глухой черной завистью: за вседозволенность, за то, что только с ним Фома был так близок. В Васиной жизни даже такого человека не было. Подростковые и юношеские влюбленности обошли его стороной, полностью уделенные учёбе и спорту: в родительском доме медали и грамоты некуда было вешать. Потом армия, потом Контора, и никаких отношений дольше нескольких месяцев, с его образом жизни мало кто был готов мириться. А тут Вася влип — и в кого! В криминального авторитета, в банду которого внедрился. Приходилось всё чаще напоминать себе, что это не абстрактный красивый мужик, а Алексей Фомин, за которым бок о бок следовали только смерти и кровь. И это не особо помогало. Все Васины усилия, оперативные планы пошли коту под хвост, потому что Фомин оказался хозяином своего слова: захотел, пообещал Васе повышение, захотел — отыграл назад. И позвал своего друга на место начальника охраны. Эта история с псевдоэлектриком, проверкой от Семёнова, получилась, конечно, позорной. Окажись на месте Паши профессиональный киллер, Фомина не было бы в живых. Потом ссора в кабинете у Фомы. Она уже вышла совсем некрасивой, но Вася просто поверить не мог, что бывший опер Семёнов окажется на голову выше него как начальника охраны и простыми действиями разнесет в пух и прах все принятые меры безопасности. Вася потом пересмотрел записи со своих хвалёных камер, они писали звук — по сравнению с аргументированными Пашиными доводами сам Тучков позорился до конца, пока Фома не выставил его за дверь. И перед уходом Вася впервые тогда обратил внимание, как Алексей Леонидович смотрит на этого Семёнова. Легче не стало, не было и потом. Когда Вася набросился на Семёнова на парковке, то практически не притворялся и пистолет выхватил в совершенно искреннем порыве прострелить башку своему, так сказать, коллеге, и не понимал, каким усилием смог остановиться. Вася успокаивал себя тем, что не он знает Фомина с семи лет, и что у Паши изначально было преимущество. Для майора ФСБ Тучкова оправдание вышло жалким, о чем ему не преминул сообщить Максимов на внеочередной встрече: «Так глупо подставиться, Вася, ещё нужно суметь». Вася старательно пытался исправиться: проинструктировал еще раз тех, кто уже работал на Фомина, внимательнее отнесся к недавно приступившим к обязанностям бойцам. Максимов по доброте душевной организовал Тучкову разговор с бывшим командиром «Альфы», который последние пять лет пахал безопасником у одного банкира. Васе это многое дало как профессионалу, но момент был упущен, у Фомина появилась вторая тень. Паша повсюду был рядом с ним: в офисе, кабаке, машине, на встречах, даже в богом забытой деревне в области; в зале Фома звал его с собой на ринг. И чёрт бы и с этим, и с абсолютной Пашиной безнаказанностью, и с личной машиной для него одного. Таких «и» было много, но ради одного из них Вася был готов буквально сожрать Семёнова. Потому что его эмоциональная близость с Фоминым была на недоступном для других уровне. Вася пусть и выглядел как шедевр Виктора Франкенштейна, тупым или ограниченным не был, эмпатией его не обделили, но не умел он настолько чувствовать и понимать чужие мысли и желания. Фомин мог идти по головам, используя любые средства и ресурсы, которые требовались для достижения цели. Он не был излишне жесток, но за ним тянулся широкий кровавый след. И временами Алексея Леонидовича заносило: как может занести огромный карьерный самосвал высотой с пятиэтажный дом. Вася не лез, собственная шкура была дороже, последствия чужих срывов могли быть поистине разрушительными. После прихода Паши стало легче: в подобные моменты Семёнов не старался сгладить углы, скорее находил чужие тормоза, где-то мягче, где-то жестче. У него тоже не всегда получалось, но и высказать что-то в ответ Фоме мог только Паша, не боясь обратки. Васю доводило не только это, другие житейские ситуации ели его поедом. Затянувшееся собрание в одном департаменте, жаркий зал, не справляющаяся система кондиционирования. Стоявшей возле окон охране было полегче, но всем чиновникам и бизнесменам, сидящим за длинным столом в центре, приходилось тяжко. Во время короткого перерыва Фома подошёл к окну, и Паша словно из воздуха достал для него бутылку воды с электролитами и таблетки от головной боли (их досматривали на входе, пронести что-то в зал было запрещено уже местной охраной). Уставший, вспотевший, с залегшими тенями под глазами, Алексей Леонидович вдруг улыбнулся и коротко сжал Пашину руку, когда возвращал ему воду. Движение было таким крошечным, едва уловимым, но Вася смотрел за этим немым диалогом во все глаза: уголки Пашиных губ чуть-чуть приподнялись в ответ. Фома вернулся за стол и на фоне остальных, изнемогающих от жары, внезапно оказался до неприличия бодрым — и одним из немногих, кто по итогу собрания получил необходимые разрешения и нужные подписанные бумаги. У Васи на следующий день был выходной, и утром он медитировал в стену, пытаясь понять, как докатился до этого всего. Жил ведь спокойно, работал — не выслуживался. И надо было начальству принять решение именно о его внедрении. Стоило почаще напоминать себе, что Фомин был целью — и не романтической, но остаться равнодушным к нему у Васи не было ни единого шанса. И хотеть меньше он не переставал. Хотел и сейчас, но мог только наблюдать, как от идеальной укладки Фомы не осталось и следа, Паша раз за разом запускал пальцы в его волосы, беспорядочно перебирая их и оттягивая. И Фома позволял, тянулся следом за рукой, подставляя крепкую шею под поцелуи. Взгляд Васи остановился на их переплетенных пальцах да так там и остался. Нужна была причина, хотя бы одна, по которой можно было бы вышвырнуть Семёнова прочь. Но меньше всего это было похоже на насилие. На воссоединение тоже тянуло слабо, но самым главным было то, что всё происходящее совершенно точно устраивало обоих участников процесса. Вася не сомневался: если он сейчас их прервет, Фома его собственноручно завалит из своего пистолета, который лежал в кобуре на небольшом столе возле кровати. Вася не издавал вообще никаких звуков, не двигался и почти не дышал, но все равно оказался замечен, когда Паша оглянулся: раскрасневшийся, с влажными волосами и алыми губами, и встретился с Васей взглядом. Вася поднял обе руки примирительным жестом и шагнул назад, всем видом сообщая «ухожу». И замер, когда Семёнов поманил его в комнату.       — Руки мой и приходи, — велел он неожиданно хриплым голосом и вернулся к своему занятию, прикусив Фоме кожу под ключицей. Васе захотелось ущипнуть себя — настолько не верилось, что это не сон. Думать он, правда, стремительно переставал, мозги утекали вниз, и что-то подсказывало, что второго такого шанса не будет. Проход из кабинета вёл не только в спальню, справа была еще одна дверь в крошечный совмещенный санузел, Васе с его ростом и объемами в нем было тесновато, но что уж что, а приспосабливаться он умел. Снял пиджак, хотел закатать рукава рубашки, но, подумав, снял и её, оставаясь в майке, и на секунду оперся на раковину, смотря на себя в зеркало. В отражении на него глядел не собранный и хладнокровный офицер Тучков, а двухметровый Вася в испарине и с яркими пятнами румянца на щеках. Предвкушение захлестывало покруче адреналиновой горячки, Вася торопливо намылил обе руки, на всякий случай дважды, порадовавшись что совсем недавно успел принять душ. Смыл пену с ладоней и плеснул водой в лицо, стараясь собраться. «Нервничать» и «Вася» обычно не встречались в одном предложении, самообладание у него раньше всегда было на высоте. Кто бы мог подумать, что от приглашения третьим в постель к Фомину майор Тучков будет чувствовать себя институткой какой-то, впервые увидевшей чужое обнаженное тело. Он словно собирался прыгнуть с высоты в неизведанные воды: вдохнул, выдохнул, успокаивая нервы, и вышел за дверь. Увиденное вновь не разочаровало: растянувшийся поперек кровати Фома до побелевших костяшек комкал в пальцах одеяло, пока Паша спускался по его телу, прикусывая и втягивая в рот кожу от основания шеи до паха, широкими мазками языка зализывая каждый след. И это было горячее любых Васиных фантазий и самого рейтингового ролика в Сети. На его появление снова отреагировал Паша и взглядом указал на кресло, где уже были кучей свалены вещи — давай раздевайся, мол, и Вася повиновался. Скинул майку, ощущая, как его облизывают взглядом, расстегнул ремень, стараясь не клацнуть шумной пряжкой, снял брюки и все-таки повернулся лицом к своему зрителю, стягивая трусы — высвобожденный из плена форменной одежды член тяжело качнулся, демонстрируя Васино возбуждение во всей красе. Взгляд у Фомы был неожиданно сложным, но разочарования в нём точно не было, что не могло не порадовать Васю. Большинство людей при первом взгляде на него ожидали увидеть нечто, сильно превышающее здравые представления о размерах мужских половых органов. Кого могла порадовать даже двадцатисантиметровая дубина в штанах, он предпочитал не думать. Как сейчас оказалось, у него член был немного длиннее и толще, чем у того же Паши, но скромнее размеров самого Фомы, который чуть зажмурился и усмехнулся чему-то своему, отворачиваясь. Паша хлопнул ладонью по кровати, словно собаку позвал. Вася не стал дожидаться, пока ему следом скомандуют сесть, сам опустился на простыни и замер. Ему нужны были правила, границы, что угодно. С кем-то другим в одной постели можно было бы и импровизировать, но сейчас Вася не сомневался, что Паша собственноручно расфасует его в несколько черных мешков и закопает, если только Вася переступит черту. Осталось только понять, что вообще ему было дозволено. Наблюдать за своими неожиданными любовниками ему хватило бы с избытком, однако с Пашей он и в одном душе мылся — после пары кровавых разборок; а вот обнаженного Фому, оказавшегося вдруг так близко, руку протяни — коснешься, Васе хотелось сохранить в памяти, высечь на задворках сознания и никогда не забывать. Шрамов у Алексея Леонидовича было прилично, светлыми полосками они не особенно выделялись на коже — часть их была следами от пулевых и ножевых ран, часть — Вася не сомневался, — была свидетельствами «асфальтной болезни» от падений с мотоцикла. На лопатке и колене точно были именно они. Самым заметным был круглый белый шрам у него на груди слева, про эту историю Вася знал: стрелял в Фому ныне покойный друг и сослуживец Семенова Кирилл Назаров, притворявшийся Архитектором. Хотелось коснуться, провести пальцами по подрагивающим сильным мышцам, обвести языком каждый шрам, но, стоило только Васе пошевелиться не в том направлении — видимо, настолько он был предсказуем, — как Семёнов вскинул голову и предостерегающе посмотрел на него, однозначно останавливая. Сам Паша переместился выше, к груди Фомы, и стиснул зубами напрягшийся сосок, забрал его в рот вместе с приличным количеством кожи, прикусывая и облизывая. Отпустил измученную своими же зубами плоть и повторил нехитрые действия со вторым соском, оставив яркий засос возле ареолы и заставив Фому застонать. Расклад стремительно стал понятен. Вася сполз по широкой кровати ниже, укладываясь на живот, вздохнул и наделся ртом на крепко стоящий член Фомы — уши тут же были обласканы его хриплым выдохом. Хотелось пропустить член дальше в рот, до горла, но опыт у Васи был невеликий, поэтому получилось взять только до половины и думать в основном о том, как сделать приятнее и не забывать о зубах, мерно двигая головой вверх-вниз, дурея от запаха чужой кожи. О, если бы ему позволили, он провел бы вечность между этих бедер. Но правила диктовал не Вася. На плечо ему легла тяжелая рука, провела выше, огладила шею, прошлась по выступающим позвонкам. Вася кожей ощущал каждую мозоль на чужой ладони от оружия и долгих тренировок в зале. Подумать только, до сегодняшнего дня пределом его мечтаний был спарринг с Фомой, но из всей охраны такой чести был удостоен только Семёнов. Думать про Пашу не хотелось, Вася чуть ускорил темп, провёл языком по крупной вене вверх до головки, слизнул выступивший предэякулят и снова забрал член в рот, позволяя ему толкнуться в щеку, натягивая кожу изнутри. Фома немного двигался навстречу, чуть толкаясь бёдрами, но не резко и не глубоко, чему Вася был искренне рад. Его собственный член жаждал любого прикосновения, роняя капли естественной смазки на бедро, но трогать себя не хотелось, подрочить он мог и в одиночку. Возможность прикасаться к Фомину, доставлять ему удовольствие было более завораживающим процессом. Но отстранил его вдруг Паша, а не Фома — который прикоснулся при этом к Паше, едва тронув его рукой: Семёнов отреагировал сразу, остановив Васю. Сам же Вася, вытирая рот и подбородок от слюны и чужой смазки, почувствовал, как все его внутренности сделали кульбит от простого осознания: то, что Фома не разговаривал, не значило, что он ничего не контролировал. Отсутствие вербальной коммуникации не говорило ни о чем вообще. Паша понимал его жесты и взгляды и был сейчас фактически посредником между Фомой и остальным миром, чтобы тот мог получать удовольствие, зная, что его поймут и без ненужных разговоров, которых ему в жизни за пределами этой кровати с головой хватало. Снова подняла голову зависть, которую Вася мысленно ногами запинал в самый далекий и темный угол своего разума. Портить себе такой вечер не хотелось. Паша потянулся к своим вещам, коротко прошуршал по карманам и повернулся уже со смазкой в руках и длинной лентой фольгированных квадратиков, половину которых вручил Васе. Сам Вася только хмыкнул, о нем слишком хорошо думали. Казалось, еще немного, и он кончил бы, ни разу к себе не прикоснувшись, просто от близости с таким Фомой. Рядом с Васей вдруг оказался Паша — неожиданно многозадачный: он подтолкнул Фому выше к изголовью, дождался, пока тот ляжет удобнее, и привычным движением потянул его бедро в сторону, сильнее раскрывая. Фома послушно подчинился, раздвинул колени, позволяя Паше устроиться между ними. Это даже выглядело правильно, он и Паша: обнажённые, одетые только в капли пота и яркие следы от губ и зубов на коже, которые они оставили друг другу; жаркие и возбуждённые. Вася на всякий случай еще раз вытер губы, проверяя, не начал ли он капать слюной от такого зрелища. Паша поймал его жест и покачал головой, пряча улыбку, но ничего не сказал. Щелкнул крышкой от пузырька со смазкой и щедро выдавил прозрачную массу себе на ладонь, сразу растирая, чтобы согреть. Вася впервые за вечер едва коснулся себя двумя пальцами: его член, вставший уже до боли, истекал каплями смазки с яркой головки и на такое легкое прикосновение дернулся — Васю это едва не выбросило за грань. Он быстро восстанавливался, но ему искренне хотелось подождать, иметь возможность разделить удовольствие. Уверенности в том, что он выдержит до, так сказать, «имения», у Васи было всё меньше. Он с каждым мгновением ещё больше убеждался, что это было не про секс, а про близость, возведенную в степень. Теперь Вася точно знал, что значит «заниматься любовью». Никто никуда не торопился и Тучкова не напрягал, Паша превосходно справлялся сам. У Васи с трудом укладывалось в голове, что это тот же Паша Семёнов, который совсем недавно, не разобравшись, обвинил Фому в похищении дочери главы администрации и ударил так, что едва не сломал челюсть. Этими же руками сейчас он мягко ласкал его, чутко следя, как отзывается Фома на каждое его движение внутри. И все это так бережно, словно тот был соткан из хрусталя и мог рассыпаться от неосторожного прикосновения. Вася до боли сжал руку на основании собственного члена, вся его хвалёная выдержка стремительно давала трещину, пока он наблюдал, как мокрый от смазки, растянутый уже на трех Пашиных пальцах Фома вздрагивает от каждого движения внутри себя и подаётся навстречу, насаживаясь. И здесь Вася тоже завидовал, он так не умел, все его немногочисленные партнёры готовили себя сами, потому что Тучкову не хватало, как ему однажды сообщили, «ловкости рук». У Паши можно было поучиться: тот, следуя какому-то своему плану, добавил смазки на сложенные лодочкой пальцы и снова толкнулся ими, глубоко, до костяшек — Фома простонал, весь сжался, но скоро расслабился, — Паша уже не трахал его рукой, а мягко оглаживал одну конкретную точку внутри, не выходя. Вася хотел бы оказаться на месте Семёнова, доставлять удовольствие Фомину, впитывая каждый стон, но такая опция не была доступна. Вася мог только ждать, старательно избегая касаться себя, пусть и терпеть было невмоготу. Как держался Паша, представлялось слабо, член у того гордо стоял на полдень, чего Семёнов как будто не замечал. Он наконец-то удовлетворился делами рук своих, вытащил пальцы — и очередной стон из Фомы, споро раскатал по своему члену презерватив, после чего вдруг глянул на Васю и хитро подмигнул с отчётливо читающимся «сейчас всё будет». Паша сам перелег выше на подушки, подпихнул одну себе под спину и потянул Фому к себе, укладывая его спиной на свою грудь. Одной рукой обхватил поперек живота, второй — подтянул его колено к груди и помог себе толкнуться внутрь. Вася мог только наблюдать, как крупная головка еще сильнее растягивает подготовленные мышцы и двигается дальше. Вошёл он медленным, долгим толчком, но до конца, не останавливаясь, и сразу начал двигаться. Фома, зажатый в его руках, застонал как-то потерянно-тонко, откинул голову на чужое плечо. Паша мелко целовал его, докуда доставал: в челюсть, висок, скулу, плечо — раскрашенное бледно-розовыми следами от зубов. Вася сначала не понял, почему именно эта поза, не очень ведь удобно, а потом Семёнов посмотрел на него неожиданно потемневшим взглядом — зрачки у него были так расширены, что не было видно радужки, и одними губами выговорил «иди сюда». Чуть притихшее возбуждение ударило в голову, как только до Васи дошло, что от него хотят. Он сел совсем близко, Паша подтолкнул ему смазку и сам чуть сдвинул и себя, и Фому, давая больше доступа для Васи. Который с трудом представлял, что они с Пашей будут вдвоём, вместе… Паша чуть сменил угол проникновения, еще больше растягивая Фому — для Васи, который протолкнул два пальца вместе с Пашиным членом. Вошли туго, плотно, жарко, Фома часто, надрывно дышал, но старался не зажиматься. Вася, не удержавшись, склонился и длинно провёл языком по его члену от основания до головки и сосредоточился на ней, мягко облизывая. Двигаться они с Пашей при этом не переставали, и на очередном толчке Вася почувствовал во рту вязкий предэякулят. Он раньше и не подозревал, что такие низменные вещи, как телесные жидкости могут настолько будоражить, но этот вкус хотелось запомнить. Вася сглотнул — с членом во рту, — и это движение явно отдалось Фоме сильнее, чем предполагалось: до этого тихий, он впервые за вечер застонал в голос. Васиных пальцев уже было три, когда Фома рваным жестом стиснул Пашин локоть, и Паша сказал «давай», и Вася послушно подчинился. Надевать презерватив оказалось неприятно, но слегка сбило градус возбуждения, позволяя продержаться еще немного. Войти сразу не получилось, Вася съехал по смазке, помог себе рукой, снова утыкаясь головкой в растянутые мышцы, и толкнулся внутрь вместе с Пашей — громко застонали оба, под Васиными пальцами жалобно хрустнуло изголовье кровати, за перекладины которого он схватился от переизбытка эмоций. Стон Фомы Паша забрал себе, сцеловав его с чужих губ, и бросил негромкое:       — Подожди. Ощущения были за гранью возможного, от жара и тесноты чужого тела кружилась голова, от возбуждения скручивало мышцы. Темная муть глубоко внутри требовала подмять распростертого под ним Фому и наконец взять его так, как мечталось, до сорванного голоса. Некоторые мечты совершенно точно должны были оставаться мечтами. Двигаться Васе никто не разрешал, и это было тяжко, он смаргивал пот с ресниц и старался дышать, успокаивая собственное заполошно стучащее сердце. Он впился взглядом в лицо Фомы: ресницы у того слиплись влажными черточками, глаза были зажмурены и, судя по хриплым выдохам на грани — с чем? слезами? Вася не представлял, — привыкнуть ему было трудно. Паша ласково бормотал ему на ухо что-то успокаивающее, уговаривал расслабиться. Вася не мог разобрать слов, у него самого в ушах стоял грохот собственного сердца, и момент, когда Паша высвободил одну руку, провел ею по животу Фомы ниже, коснулся напряженного члена и медленно задвигал по нему собранными в кольцо пальцами, отвлекая. Вася хотел было положить сверху свою руку, но Паша снова зыркнул на него исподлобья, и очередному запрету пришлось повиноваться. Это было сумасшествием, бедра у Васи горели, в паху всё было скручено от сильного возбуждения, но прикосновений не хватало, он любил быть кожей к коже со своими партнёрами, чтобы ни один миллиметр чужого тела не оставался не обласкан — но чтобы и его касались. Это срочно следовало исправлять, Вася бездумно качнулся вперёд и поцеловал — Пашу, не Фому. Семёнов ответил, поцелуй получился жадным, влажным, они сталкивались зубами, языками; Паша умудрился прикусить Васину губу до крови и разорвал поцелуй, когда им перестало хватать воздуха, который, казалось, сгустился на фоне общего возбуждения, которому никак не давали выход. Соображать было сложно, но Вася уловил момент, когда Фома ощутимо расслабился, выдохнул — Паша, кажется, выдохнул вместе с ним и двинул бедрами, толкаясь первым. Зажатый между ним и Васей Фома, стиснутый их телами, теперь, казалось, не застонал, а закричал, когда Вася тоже подался вперёд. Синхронизироваться было сложно, они двигались то по очереди — Пашины толчки из-за их положения выходили совсем не глубокими, — то вдвоём, доводя Фому до закатывающихся глаз и ласкающих слух сдавленных стонов. Его член слабо терся о Васин живот, размазывая по коже вязкую смазку, но и такого несильного трения хватало. Фома кончил первым от такого обилия стимуляции, Паша совсем ненамного от него отстал, вжавшись лицом в чужую мокрую от пота шею. И вполне однозначно хлопнул Васю по бедру — продолжать было нельзя. Вася едва не заскулил от такой несправедливости, ему оставалось совсем немного — подуть можно было, и он кончил бы и закончился как личность. Но решал не Вася, поэтому снова пришлось подчиниться. Они оба вышли, Вася отодвинулся, освободив немного больше места для Фомы — Паша выпустил его из своих рук и мягко помог лечь на бок, помассировал его явно затекшее бедро, вырвав глуховатый стон — Фома спрятал лицо в подушке. А Вася почувствовал, как впервые за весь вечер заливается краской, уперевшись взглядом меж чужих ягодиц, наблюдая, как блестящие от смазки мышцы пытаются сомкнуться до конца и не могут, выпуская капли потекшей смазки. Но долго смотреть ему не дали: едва успевший отдышаться Паша надавил ему ладонью на грудь, заставляя лечь, опустился рядом, стянул с Васиного члена резинку и, как совсем недавно сам Вася, взял его член в рот и задвигал головой, придерживая ствол у основания. У него явно было больше практики, он легко пропустил ствол до горла, шумно сглатывая. И одобрительно замычал, когда Вася несмело положил ему ладонь на затылок, позволяя задавать ритм. Ни на чем больше Вася сосредоточиться не мог, у него от перевозбуждения даже глаза слезились, так долго он терпел. Старался не совсем уж жестко толкаться в чужой потрясающе влажный горячий рот, поскуливая от движений чужого языка — ох, не ту профессию Паша выбрал. Непонятно только было, с чего такая щедрость, Вася думал, что ему максимум предложат руку помощи. А потом он чуть повернул голову, и до него дошло, что Фома смотрит — и не на Васю, а на Пашу. Все вопросы, чья была инициатива, сразу же отпали, остались только чужие губы и умелый язык, доводивший до безумия. Паша в последний момент отстранился, не перестав при этом двигать рукой по Васиному члену. Этот оргазм был буквально благословением, лучшей наградой — Вася словно со стороны услышал собственный стон на грани с криком, пока Паша вытягивал из него всё до капли, не убирая ладонь до последнего, доводя Васю до полуотключки. Он впервые так долго отходил после оргазма, ощущая себя больше холодцом, чем человеком. Казалось, каждая мышца в теле мелко подрагивала, Вася не то, что двинуться, не мог найти силы глаза открыть. Лежать здесь, в чужой постели, было странно, чуждо, и он перекатил голову вбок, промаргиваясь. Да так и замер: Паша с Фомой лежали совсем рядом с ним, сплетясь конечностями как один многоногий и многорукий организм, и непонятно было, где заканчивается один и начинается другой. Головой Фома устроился на Пашиной груди, и Паша ерошил ему волосы на затылке и макушке, нежно целовал в лоб, нос, прикрытые веки, и никого больше для них сейчас не существовало. У Васи словно что-то замерло поперек горла, затопившая его после оргазма эйфория ушла. Его словно вывернули наизнанку и забыли завернуть обратно. С таким же успехом это можно было провернуть и с игрушкой в роли третьего участника, но Фома, очевидно, захотел живого человека, а не силиконовую «деталь». Вася лет шесть как не курил — но сейчас хотелось. Никто его не прогонял, но и предлагать остаться не собирался, третий всё-таки был лишним. Подняться с кровати оказалось сложно, тело было неприятно ватным, хотелось полежать, но Вася усилием погнал себя в крошечную ванную. На крючке возле двери болтался его пиджак, а вот трусы остались где-то на полу в комнате — или на многострадальном кресле. Вася снова заглянул в зеркало: выглядел он, как себя чувствовал: затраханным и выжатым, но в собственных глазах неожиданно поймал отчетливое удовлетворение. Сбылась-таки затаенная мечта, просто формулировать свои желания для Вселенной нужно было конкретнее, чтобы не выходило таких сюрпризов. Вася, смывая со своего тела следы своего и чужого удовольствия — капли семени были даже на шее, задумался вдруг, как он будет обо всём этом докладывать. По всему получалось, что Максимову нужно было узнать только о том, что Семёнов вернулся, а самому Васе — надеяться, что никто в Управлении каким-то образом ни о чём не пронюхает, иначе придется менять не только работу, но и город, а то и страну. Вася тщательно умылся, прополоскал рот и пригладил волосы. Следовало быстро собрать свои вещи в комнате и уйти по-тихому, после чего до конца жизни делать вид, что в этой спальне его никогда не было. Вася постарался как можно тише открыть дверь — и сразу же наткнулся на Фому: тот уже был в брюках и рубашке, не застегнутой, однако. Вася успел позавидовать, как быстро тот восстанавливался: так и не скажешь, что его буквально только что раскладывали вдвоём. На груди у него цвели следы от Пашиных зубов, на которые Вася безбожно залип. Паша-то мог его касаться, как хотел, без правил и ограничений, но думать об этом было не время. Молчание затянулось, раздетый Вася с пиджаком в руках почувствовал себя совсем уж нелепо. Он хотел было отойти в сторону, пропуская Фому к раковине, но сделать этого ему не дали: сильная ладонь уперлась в плечо, останавливая.       — Далеко собрался? — будничным, обманчиво спокойным голосом поинтересовался Фома. Кажется, это было первыми его словами с того момента, как Вася оказался в этой комнате. Сам Вася открыл было рот, но следующая фраза заставила его замереть, словно двухметровый шкафообразный кролик перед удавом, уникальное явление. — К начальству опаздываешь? От тона, с которым был задан последний вопрос, Васю пробрало. Он словно стоял под прицелом: вся расслабленность Алексея Леонидовича исчезла, и перед Васей сейчас стоял тот самый криминальный авторитет Фомин, о котором писали в сводках и внутренних документах. Несмотря на то, что у них была приличная разница в росте, у Фомы все равно получалось смотреть сверху вниз.       — Я не понимаю, Алексей Леонидович. Вася все-таки протиснулся между стеной и дверью, оказываясь в спальне. Фома позволил, но развернулся вместе с ним, не прерывая зрительного контакта. Отвернуться Вася просто не мог, чужой взгляд держал его, как на крючке. Руки вдруг заледенели, между лопаток до загривка пробежали мурашки.       — Щас я тебе объясню, — пообещал Паша, возникнув у него за спиной. Но вырубил Васю сам Фома: прекрасно поставленным ударом в подбородок. Вася, кажется, отключился, не успев коснуться пола. **       — О, очнулся. Как голова, Василий? Он пришёл в себя, чувствуя тупую боль во всем теле. Хуже всего болел затылок — Вася рухнул, как шкаф со сломанной ножкой; и подбородок — он у Тучкова с юности был «стеклянным», и бил Фома всерьёз, не жалел. Зрение никак не желало фокусироваться. Вася не представлял, где он и сколько времени прошло, но, судя по неприятной мути в голове и пересохшему рту, не менее шести часов. Скорее всего, и больше. Перед глазами плыло, и Вася постарался сосредоточиться на одной точке вдали. Он, оказывается, успел забыть, как ощущается сильное сотрясение — а оно совершенно точно было. Окружающее его пространство медленно перестало кружиться, и Вася наконец узнал человека напротив.       — Алексей… Леонидович?.. — собственный голос ощущался чужим, неприятно царапал горло. От звука и света мутило.       — А ты кого-то другого ожидал увидеть? — поинтересовался Фомин, почти скучающе наблюдая за тем, как Вася торопливо оглядывается, пытаясь понять, где находится. Это был подвал: голые бетонные стены, грязный пол, одинокая лампочка под потолком. Вася таких много перевидал — но в другом качестве. Сейчас он сам был так скручен по рукам и ногам, что не мог шевельнуться, и ничем не отличался от тех несчастных, кого собственноручно привозил в подобные подвалы, выполняя чужие приказы. А потом взболтанные мозги встали на место, и Вася вспомнил: сначала отрывистыми картинками всплыла комната в «Трёх кабанах», широкая кровать. Паша с Фоминым. Сам Вася. И так неожиданно брошенное «к начальству опаздываешь?». От осознания хотелось кричать. Это было хуже самого страшного ночного кошмара. Расшифровка, провал операции.       — Алексей Леонидович, я не понимаю, честное слово, не понимаю, — игра была плохой, но Вася старательно поддерживал на лице искреннее замешательство и озадаченность. — В чём моя вина, что я сделал не так? Фомин скривился, словно лимон откусил, во всем его облике читалось раздражение.       — Объяснения тебе нужны? — он пару мгновений снова смотрел Васе в глаза, словно считывая что-то для себя. Покачал головой и отрывисто бросил: — Будут объяснения. Семёнов, до этого безучастно стоявший у стены за плечом Фомы, отреагировал на это и в два широких шага подошел ближе.       — На, посмотри, — Паша присел напротив Васи с телефоном в руках и включил последнее видео. Снимали явно с приличной камеры, которая писала не только изображение, но и звук, причем в хорошем качестве, и от накатившего волной тошнотворного ужаса Васю едва не вывернуло: он видел на экране самого себя и полковника Максимова, на видео была их последняя встреча на набережной. Жалкое Васино «так нельзя, это неправильно» на записи звучало еще хуже, чем отложилось в памяти.       — Что же ты, Василий, пошел наперекор своим принципам, а? — ответ Фоме не нужен был, знал он всё прекрасно. Когда Васю похитил ряженые полицейские, это заставило его в некоторой степени беспокоиться за свою жизнь, не больше, но сейчас он ощущал глухой животный страх. Он ведь чувствовал, знал, что на набережной с Максимовым они были не одни, но проигнорировал интуицию. Он не слышал даже продолжение записи, в ушах звенело.       — Хорошее кино, правда? — Паша остановил видео и убрал телефон. — И план у Максимова неплохой был, долго думал, видимо. А ты, Вась, хвост за собой привёл, хотя я не шифровался особо.       — Давно ты понял? — глухо спросил Вася, голос на середине короткой фразы дрогнул. Зачем-то он хотел знать, на сколько ходов его обставили.       — Да с самого начала, — Паша неприятно ухмыльнулся, Вася едва не вздрогнул — было в этой ухмылке что-то чуждое Семёнову. — Не знал только, кто тебя прислал. Фома сразу предложил тебя в лес вывезти, а я отказался, думал, другого зашлют, сложнее будет вычислить. Зря, видишь. Это было не роковое стечение обстоятельств, его развели, все было практически театральной постановкой: начиная с демонстративного Пашиного ухода, и заканчивая приоткрытой дверью, в которую Вася всё-таки вошёл, подписав самому себе приговор. Фома прекрасно знал, что Вася не смог бы не остаться там. Весь замысел Максимова был обречён на провал с самого начала: превратить в заклятых врагов обычных друзей у него, скорее всего, вышло бы. Но настолько, как оказалось, любящих друг друга людей? В той постели никто из них не играл и не притворялся, в этом сомнений не было. Любовь сыграть нельзя, а уж такую — особенно.       — Всё, время, — Фома постучал по часам, Паша кивнул, поднялся по лестнице к выходу и скрылся за дверью. Вася, видимо, своим непонимающим взглядом заслужил объяснение: Фомин присел рядом с ним, поддернув брюки, и облокотился спиной на стену. Вася зажмурился — снова этот запах, не перекрытый парфюмом: кожа и немного пот.       — Я тебе расскажу, как все будет. Паша выполнял отдельное поручение, искал одного нашего общего знакомого — Веню. Думаю, ты его помнишь. Он тоже здесь, в этом доме. Фома сделал паузу — он смотрел Васе прямо в лицо, впитывая его страх, упиваясь им. И продолжил:       — Веня тебя нашел. И пытал, чтобы добраться до денег — в «Трёх кабанах» ведь мы их больше не храним. А ты стал начальником охраны после того, как Паша решил покинуть пост. Но он вернулся после того, как я ему позвонил и сообщил, что пропал ты. Мы пытались спасти тебя, но было уже поздно. От того, как спокойно и выучено Фома это рассказал, Васю затошнило, в животе словно повернули тупой ржавый нож. Он был обречен с того самого момента, когда подсунул Паше запись с камер видеонаблюдения, подчинившись приказу Максимова. Не мог не подчиниться как офицер. И это Фома тоже знал.       — Зачем вы тогда… — Вася не договорил, обрывая самого себя. Каждый, кто предавал Фомина, платил страшную цену, но одного Вася понять не мог — зачем надо было его, Тучкова, звать в постель. Фома уловил ход его мыслей, криво улыбнулся — Васю пробрало, у Паши было точно такое же выражение лица, оно у них было передающимся знаменем, что ли, — и счел нужным объяснить:       — Знаешь, с паршивой овцы — хоть шерсти клок. Но ты хорош, Василий, правда… Фома не договорил: дверь распахнулась, и Паша затащил в подвал Веню, проволок по ступеням, словно нашкодившего щенка, и пинком поставил на колени рядом с Васей. Ни взглядом, ни видом Веня не напоминал прежнего себя: лицо у него было разбито, кровь местами высохла коркой, костяшки пальцев были сбиты до мяса. Он явно не сдался без боя — но и сбежать не смог. Не было в его облике больше никакой угрозы, только страх, тупой, звериный. Вася обратил внимание, что наручников на нем не было — видимо, чтобы не осталось следов от того, что его удерживали насильно.       — Всё помнишь? — спросил Семёнов у Вени, тот кивнул, глядя в пол. А потом поднял глаза на Васю: а в них вдруг страха не оказалось, появилось предвкушение; он, словно опытный палач, выбирал, с чего бы начать. Вася дернулся с такой силой, что мышцы словно огнем опалило, но даже с места не сдвинулся, связывали его продуманно, и отчаянный рывок ничего ровным счетом не изменил.       — Нет, Алексей Леонидович, пожалуйста, — умолять было невыносимо, но желание жить пересилило гордость. — Об этом никто не узнает, клянусь, еще не поздно. Я уеду, вы никогда обо мне больше не услышите. Все Васины надежды разом рухнули, когда Фомин только головой покачал.       — Да нет, Василий, поздно, — и повернулся к Вене. — Сейчас мы с Пашей выйдем, и ты можешь приступать. Нож ему дал сам Фома, но Паша стоял между ними, готовый в любой момент прикрыть, стоило бы Вене только сделать лишнее движение. Пальцы у Вени дрожали, когда длинный нож лег в его ладонь. Возле самой двери Фома остановился и добавил:        — И ещё. Начни с языка. ** Этот дом был одной из лёжек местных бандитов, с которыми Веня работал какое-то время, а потом кинул. Глухой лес, до ближайшего крупного поселка четыре километра по бездорожью. Кричи — не кричи, все равно никто не услышит. То, что Веня попытается убить и их, чтобы сбежать, было очевидно с самого начала. Наедине с Тучковым — и с ножом — он провел почти четыре часа, которые Паша с Фомой просидели на улице в машине. В подвал Фома зашел первым и механически, выверенным движением подставился под нож, когда Веня напал на него. Длинное лезвие распороло ему скулу и щеку — и эта рана тоже была результатом холодного расчета. Фома не зря ещё на этапе планирования сегодняшнего дня провел бесконечное количество часов в зале вместе со специально приглашенным инструктором, мастером ножевого боя. Поэтому и получил именно эту рану на лице, а не пробитое ножом горло или выколотый глаз. Ещё было несколько порезов поменьше, на предплечье. Всё вместе выглядело впечатляюще — и Фоме нужны были швы. Убить Веню сразу было нельзя, драка тоже была запланирована, чтобы версия, которую они планировали скормить следователю, стала как можно более достоверной. Вся подготовка полностью оправдала себя, Веня оказался на редкость достойным соперником, наученным горьким опытом улиц, бил насмерть, но шансов не имел с самого начала. Это было извращенной игрой в кошки-мышки: но у кошек была тщательно разработанная стратегия, а мышь была двинутой на всю голову, но все равно оставалась звеном поменьше в пищевой цепи. Можно было, конечно, еще немного потянуть время, но Паша вдруг охнул от боли, и больше продолжать эту возню (резню) Фома не собирался: ушел из-под очередного удара, заслоняя собой Пашу, выдернул пистолет и с удовольствием всадил Вене в грудь несколько пуль. Веня рухнул, как подкошенный, выронив нож. К нему у Фомы никакого интереса не было, гораздо больше интересовал изуродованный до неузнаваемости, потерявший все человеческие черты мертвый Тучков, на теле которого не было живого места: часть скальпа была снята, пальцев у него не хватало. Фома подошел ближе и замер над трупом со все еще зажатым в ладони пистолетом, на пике адреналина пока не осознавая, что у него самого по лицу и по руке льётся кровь. Тело перед ним было так изрезано, что определить личность не было возможным, экспертам придется повозиться. Исполнителя Фома выбрал правильно, на подобную жестокость был способен только такой зверёныш, как Веня. Теперь только в закрытом гробу хоронить. Фома смотрел на мертвеца, ощущая ликование и злое, мстительное удовлетворение. ФСБ, УСБ, полиция — все они могли подавиться своими разработками и планами. Все прошло, как по нотам, и, в чем Фома не сомневался, в ближайшее время кто-то вряд ли рискнёт подсунуть ему казачка-засланца, очередного недоделанного шпиона. Он бы, наверное, мог так еще простоять, разглядывая тело, но Фому вдруг встряхнули за плечо, резко и сильно, и словно включили в сеть. По подбородку и с кончиков пальцев у него на пол текла кровь, смешиваясь с кровью Тучкова. Фома хотел отойти назад, но направление перестало иметь смысл — адреналин схлынул, и от внезапной ослепительной, острой боли он потерялся в пространстве. Покачнулся, шагнул в сторону, не понимая, куда, и врезался плечом в стену.       — Лёха, твою-то мать, — Паша, вдруг оказавшийся рядом, дернул его ближе к себе, надавил на плечи, заставляя сесть на пол, сначала сдернул с него пиджак, чтобы легче было добраться до ран на предплечье, и следом прижал что-то к лицу. Фома, не сдержавшись, застонал сквозь стиснутые зубы, голову словно вскрыли наживую, начав с щеки. — Прижми и держи, слышишь? Сильнее прижми. Паша тем временем рванул манжету рубашки на его левой руке, вырвав с мясом пуговицы, и закатал рукав, обнажая два глубоких пореза ниже локтя и один чуть более поверхностный, возле самого запястья.       — Придурок, я говорил тебе не лезть, Веня мог и меня ножом зацепить. Фома хотел ответить, что его и так зацепили — вон, куртка на плече порвана, — но вместо слов вдруг подавился и сплюнул на пол алым: между пальцами той руки, которой он зажимал рану, быстро просачивалась кровь, упорным злым ручейком стекая по ладони, заливая рот. Паша поднял глаза и только выругался, распотрошил аптечку и выдернул из нее маленький запаянный сверху пакетик, зубами оторвал край и щедро сыпанул порошком на сложенный бинт.       — Это гемостатик, — Паша говорил, успокаивая их обоих. — Я надеялся, не пригодится. Дай приложу.       Он потянулся к вороху медицинских салфеток, которые Фома прижимал к лицу. Едва давление на рану уменьшилось, как потекло активнее, горячие алые капли срывались с его подбородка и заливали одежду, пол, Пашины руки. Паша снова чертыхнулся, быстро сбросил салфетки на пол и прижал к ране бинт с кровоостанавливающим порошком, заполняя им всю длину глубокого разреза — Фома замычал от боли, но усилием воли заставил себя не отшатнуться, пока Паша не приложил сверху еще несколько чистых салфеток, зубами оторвал несколько широких полосок лейкопластыря и закрепил повязку, но руку от распоротой щеки сразу не убрал, сам надавил сильнее сверху, переживая, чтобы снова не закровило.       — Чтоб я ещё раз пошёл у тебя на поводу с твоим планом, — выговаривал ему Паша, скрывая нервозность. Он помог Фоме опереться спиной о стену, сам сел ближе, ногой подгреб к себе аптечку и торопливо занялся его рукой. Остатков гемостатика хватило только на одну из ран, а у Паши, похоже, закончились силы ругаться, и дальше он перевязывал молча, пока все порезы не скрылись под слоями бинтов. Фома нашел силы оглядеть себя, оценивая масштабы: рубашка из светло-голубой стала грязно-бурой, с воротника капало, хоть выжимай. У него уже начал заплывать глаз на стороне раны на лице, отек быстро пошел вверх, но больше повязки не промокали, гемостатик сработал. План имел свои изъяны, и Фома, честно говоря, сам не ожидал всего произошедшего. Всё было тщательно продумано, но на бумаге было гладко, а вот овраги оказались глубже, чем предполагалось. И секс во всем этом был, скорее, приятным дополнением. Предложил — неожиданно, — Паша, но как будто обстановка поспособствовала: это случилось почти что неделю назад. Был первый час ночи, они вдвоём лежали на пропитавшейся общим потом и спермой простыни. Прошедший день был долгим, но у разгоряченного, вымотанного Фомы сна не было ни в одном глазу. Хотелось продолжения, однако раскинувшийся у него под боком Паша как будто бы дремал, выжатый, и шевелиться не планировал. Фома думал было уже сходить в душ и еще поработать, как сам Паша, словно подслушав мысли, вдруг прижался к его спине влажной грудью, склеиваясь кожей, ткнулся губами в шею и сразу повёл рукой вниз, обхватывая полувозбужденный член. Фома приглушенно охнул и толкнулся в его ладонь. Паша остался доволен такой реакцией и скользнул второй ладонью между ягодиц, коснулся все еще мягкого входа и толкнулся пальцами внутрь, по остаткам смазки вошли легко. Фома застонал, когда Паша согнул пальцы внутри, мягко массируя простату, вжимая костяшки в переднюю стенку. По-хорошему, стоило, конечно, лечь спать, но меньше, чем через сорок восемь часов Паше предстояло показательно «уволиться» — и ехать за Веней, была наводка на соседнюю область, будто бы он скрывался там. Решение убрать их обоих вместе с Тучковым пришло само собой, как только появилось подтверждение, что тот не только офицер ФСБ, но еще и выполняет приказ Максимова по, так сказать, разобщению преступной группировки. Частично так и было, с Пашей Фома теперь не увидится до воскресенья минимум. Поэтому от сегодняшней ночи планировалось взять все возможное. У Паши было соответствующее настроение, пальцы были условностью, и он споро перекатил Фому с бока на спину, привычно вписываясь между его бедер. Фома скрестил лодыжки у него за спиной и надавил на поясницу, подгоняя. Паша, экипировавшийся резинкой — в некоторых вопросах они оба были категоричны, — только хмыкнул, добавил себе смазки и вошел. Фома сразу потянул его за плечо и надавил на затылок, притягивая к себе. Хотелось ближе, насколько это было возможно. Паша понятливо накрыл его собой, практически лег сверху, выцеловывая щеку и шею.       — Можем его позвать. Тучкова. Я не против, — выдал вдруг Паша в промежутке между поцелуями, не переставая двигаться.       — С чего вдруг такая щедрость? — Фома на грани оргазма едва мог соображать, но суть до него дошла, и удержать лицо не получилось, брови сами полезли на лоб.       — Ты хочешь попробовать, я не потерплю кого-то постороннего в целом, — Паша сам дернул его за бедра, насаживая на себя, доводя до громких стонов. — И в этой спальне тоже. А его совсем скоро здесь не будет. И он не откажется, сам знаешь. Можно в кабаке, оттуда его и вывезти проще будет. Не то, чтобы они активно обсуждали групповой секс, но зато прекрасно знали фантазии друг друга. И оба были достаточно а) ревнивыми и б) осторожными. Найти третьего человека, готового лечь в постель с ними обоими не было бы сложно, но и Паша, и сам Фома понимали, что случайного любовника после такого пришлось бы заставить замолчать навсегда. Но — не было бы счастья, а несчастье помогло, и Василий Тучков оказался подходящим кандидатом. Который сейчас больше напоминал окровавленный мешок из мяса, чем человека. Сидеть в двух метрах от него казалось странным, словно невидимая граница отделяла и Тучкова и мертвого Веню, слепо глядящего в потолок широко распахнутыми глазами, от живых. Паша, морщась, снял куртку и расстегнул рубашку, стянул ее с плеча. Фома хрипло выдохнул: крови тоже было прилично, но рана была скорее длинная, чем глубокая. Паша посмотрел на него с явно читающимся во взгляде «идиот».       — Это царапина, а ты полдома в крови перемазал, — огрызнулся он, пока Фома перевязывал его, стараясь не возиться долго, правда получалось не очень, от боли потряхивало. Но повязку он наложил на совесть, хоть руки и дрожали.       — Паш, это было необходимо. Всё должно быть максимально достоверно, — фраза получилось не совсем неразборчивой, лицо у Фомы всё больше отекало, но Паша его понял.       — К чёрту твою достоверность, — Паша начал одеваться, разобрался с рубашкой и набросил куртку, скривившись от резкого движения. — Видел бы ты себя.       — Ладно тебе, выглядит просто так страшно, да и не болит почти, — здесь, Фома, конечно, сказал полуправду: больно было, давненько ему так не прилетало.       — Давай, рассказывай тут, — Паша его вранье за километр чувствовал. Собрал все хаотично разбросанные упаковки от бинтов, пихнул их комком в один из отделов аптечки. Зацепил ее на пояс с помощью карабина и протянул Фоме обе руки, аккуратно помогая ему встать с пола, позволил опереться на себя.       — Группу я вызвал, — Паша определенно старался отвлечь Фому разговором, пока они медленно и мучительно поднимались по лестнице наверх. — Мы с тобой снаружи подождем, не в этой же компании сидеть. На крыльцо они оба буквально вывалились: после долгого нахождения в подвале, буквально искупавшись в крови, боли и смерти, — свежий лесной воздух ощущался как сама жизнь. Солнце садилось, деревья словно касались верхушками розовых облаков, яркие блики отражались в стеклах машин: на одной из них по легенде Веня привез сюда Васю. Старый седан действительно был в угоне, и угнал его сам Веня, но приехал он в багажнике, и привёз его Паша. После чего отвез следом и Васю. И уже третьим заходом сам Фома приехал сюда с Пашей на их лендровере — засветившись на всех нужных камерах. Стоять оказалось трудно, накатила мерзкая слабость, и Фома снова сел, привалившись к одному из столбов, поддерживающих крыльцо.       — До утра ждать будем или?.. Паша присел рядом с ним, беспокойно вглядываясь в лицо, и покачал головой.       — Быстро приедут — насколько возможно, мы все-таки далеко забрались. Еще и Максимов нагрянет, это же его сотрудник. Я тебя сразу сдам врачам — не вздумай даже спорить, это не обсуждается. Спорить Фома и не собирался, сил не было. Но еще одно дело оставалось незавершенным.       — Надо бы Байкалом заняться, не затягивать, — пробормотал Фома больше себе под нос, но Паша услышал.       — Думаешь, он все-таки до конца пойдет?       — Я уже такое проходил, его надо убирать. Фома не мог отделаться от мысли, что обманул смерть. Словно костлявая была совсем близко. Как будто всё было предначертано, начиная с той картины, подарка на день рождения, Фома тогда пошутил, что его распнут за его дела. Потом Пахом, выбравший его своим преемником. Словно он всё дальше проваливался во тьму — а потом всё завертелось: убийства, вероятность того, что Юлю снова обвинят. Но, когда Паша пришел к нему и попросил помочь с алиби, Фома сразу рассказал, что Юля действительно была с ним. И не знал, чего ожидать: несмотря на то, что он сам с Пашей засыпал и просыпался в одной кровати чаще, чем сам Семенов — со своей законной женой, и это точно что-то значило. Пусть Пашины принципы были крайне лабильны и непредсказуемы, но на спонтанное признание он отреагировал вполне однозначно:       — Лёх, ты серьезно думал, что я тебя в чем-то обвиню из-за того, что вы с Юлькой выпили вместе? И, когда Фома давал показания следователю, Паша уже обо всём знал. Но, как оказалось, даже если бы и не знал, между ними ничего не изменилось бы. И теперь, кажется, оставался только Байкал, о котором его еще Гартман предупреждал, и который теперь был ближайшей угрозой. Убрать его — и все встанет на свои места. Паша в это время привёл в порядок аптечку, отложил ее в сторону и начал вставать на ноги.       — Паш, нет, не уходи, со мной побудь, — вырвалось у Фомы удивительно четко.       — Да я хотел тебе куртку принести… — начал было Паша, а потом повернулся и поймал его взгляд. Усмехнулся, покачал головой и сел рядом. Обхватил Фому за плечи и прижал к себе, баюкая, как маленького, бережно придерживая его раненую руку.       — Дурак, куда я от тебя денусь. Он оглянулся по сторонам: это заставило Фому чуть улыбнуться — даже посреди леса, в доме, где они были единственным живыми, с двумя трупами в подвале, Паша беспокоился, не увидят ли их. А потом он наклонился и поцеловал Фому осторожно, ненапористо, едва-едва касался губами губ. Фоме, несмотря на его состояние, отчаянно хотелось большего, но он и на такой практически целомудренный поцелуй едва-едва мог отвечать, лицо горело огнём. Поцелуй вышел солено-железистым, со вкусом крови, которая теперь была размазана и у Паши вокруг рта. Паша прижался лбом к его лбу, горячо дышал в губы, гладил рукой по затылку. Фома, поддавшись порыву, положил ладонь ему на грудь, ощущая, как быстро бьется Пашино сердце под пальцами. Это кружило голову ничуть не меньше потери крови. Как и понимание того, что ничего еще не закончилось. Их общая с Пашей усталость была физически осязаемой, а это была даже не финишная прямая во всём плане. Предстоял допрос — и, очевидно, не один. На пистолете были Пашины отпечатки, он забрал его у Фомы, оставив свои пальцы. Фома с самого начала хотел взять убийство Вени на себя, но в этом вопросе Паша был непреклонен.       — На тебя и так постараются повесить смерть Тучкова. Веня — моя головная боль. Адвокаты были наготове, как и персонал одной из крупных больниц города. Фома практически не сомневался, что ему, помимо всех швов, потребуется переливание крови. И что сейчас он рискует отключиться у Паши на руках. Было больно, было холодно. Страшно не было. fin