Грёбаная пропаганда.

Баджи

Баджи скучно. Это нехорошо для него, но ещё больше — нехорошо для всех остальных. Потому что когда Баджи скучно, страдают либо чьи-то ебальники, либо соседские машины. Драться как будто бы не с кем, на улице итак душно пиздец — огонька добавлять не хочется — а потому Кейске остаётся только уныло шариться по району, посасывая мороженое на палочке. Может, повезёт, и доебется кто-нибудь. Может, встретит незнакомого кота — на этот случай у него всегда припасён в кармане кулёк с сухим кормом. Когда за очередным поворотом показывается мастерская Шиничиро, Баджи, слегка веселея, направляется прямо к ней. Во-первых, там точно прохладнее — потому что кондей. Во-вторых, там, возможно, отирается Майки, и тогда вдвоем можно будет придумать что-нибудь поприкольнее шароёбства по улицам. В-третьих, Шиничиро пиздатый, хоть и лох. Засунув остатки мороженого в рот и оставив палочку легкомысленно торчать снаружи, Баджи заглядывает через стеклянную витрину в магазин, разглядывая, что там происходит. И замирает. Рот открывается сам собой, мороженое плюхается на раскалённый асфальт. Сразу тает, расплываясь некрасивой голубоватой лужей. Баджи трёт глаза, жмурится на пару секунд. Потому что в мастерской не Майки, не братец его припизднутый (тот, который белый попугай), не Сейшу (который, пусть тормоз-тормозом, но пацан толковый и троечка у него зачётная). В мастерской Шиничиро прижимает к байку своего лучшего друга, Вакасу-куна. Нависает сверху и целует. Баджи сначала передёргивает — ему тринадцать, и поцелуи он весьма справедливо считает слюнявым кринжем для дураков. Но Шиничиро-то не дурак! Шиничиро крутой и смешной, и у него, наверное, должна быть девчонка такая же крутая, ну, там, высокая, умная, всё по списку — Баджи, правда, не знает, какие там списки, ему на девчонок поебать. Но девчонки, вот, у Шиничиро, кажется, нет не просто так. Есть Вакаса. Может, крутой и умный (не очень высокий), но парень. Которого Шиничиро держит за подбородок так аккуратно, что эта нежность (фу) и аккуратность заметна даже через пыльное стекло. Вакаса, который крепко обнимает Шиничиро за шею, наклоняя к себе. Щёки вдруг обжигает жаром вовсе не из-за сумасшедшего лета. А оттого, что он наблюдает что-то личное, что явно не для него. Баджи вопросами совести и личного пространства обычно не парится, а тут вдруг задумывается — заметят его, смутятся наверняка, он бубнить чёта будет, оправдываться, что не извращенец. Нахуй оно надо? Ссутулившись как-то, Баджи максимально незаметно шмыгает вбок и уходит прочь, пока его не заметили. Он не знает, как долго идёт куда-то, не разбирая дороги — перед глазами как в замедленной киноплёнке крутится тот поцелуй. Баджи почему-то не мерзко совсем от того, что это два пацана. Может, дело в том, что старшего Сано он слишком уважает, поэтому и действия его не оспаривает даже мысленно — ну парень и парень, Вакаса-кун так-то тоже сильный и пиздатый. А, может, Баджи просто сам такой же, а? Эта мысль почему-то вертится червячком в голове, прогрызая мозг насквозь. А мозг этот итак работает на пределе своих сил, пытаясь вытянуть школу, и такие потуги в самопознание явно его перегружают, заставляя голову коротить, как брошенный в лужу провод. Бесцеремонно выдергивая Баджи из мыслей, кто-то вдруг резко дергает его за майку, сбивая с траектории движений. Он не успевает всечь неизвестному дебичу — секунда, и перед глазами проносится автобус. Автобус, который точно бы его сбил, если бы его не оттащили с дороги. Баджи вздрагивает и оглядывается. Прямо перед ним стоит Казутора — держит его за майку, сверкая испуганно своими ржавыми глазищами. — Кейске, бля, ты че, сдохнуть решил? — хмурится он, больно впиваясь кулаком под ребро. — Так давай я помогу лучше. Тебя куда пырнуть, в левый бок или в правый? — Завали, — привычно отмахивается Баджи, скидывая чужую руку с майки. Сердце в груди бешено колотится — пиздец, так задумался, что чуть не стал лепешкой на асфальте. Правильно мама говорила, нельзя ему думать, он тупой. Но не думать не получается — раз уж взялся, надо разобраться до конца. Казутора вздыхает протяжно, закидывает привычно руку Баджи на плечо — он вечно холодный, как ледышка, так что это даже приятно. Тянет Баджи куда-то. И Баджи идёт за ним, снова погружаясь в мысли. Неважно, куда они — Тора хочет идти и идет, а он, Кейске, идет за ним. Или наоборот — у них всегда так было. Куда один, туда и другой. Биба и Боба, блять. Сдружились, сцепились своими травмами и катятся паровозиком в пизду. Баджи косится задумчиво на Казутору, сам не зная зачем. Тот рассказывает что-то про то, как разбил ебальник каким-то залупнувшимся на него ебланам, глазами своими янтарными сверкает. В его ухе — Баджи цепляется взглядом привычно — покачивается длинная сережка с колокольчиком, волосы спадают на лицо длинными разноцветными полосами. Баджи в который раз вспоминает увиденное сегодня. Полоски волос Вакасы, спадающие на одно плечо. Его сережка, бликующая в свете ламп. Отмирает Баджи только оказавшись на заброшенной детской площадке. Казутора уже устроился на скрипящей качели, а Кейске встал прямо перед ним. Смотрел хмуро, стиснув зубы, думал о чем-то своем — уже, наверное, какое-то время. Будь на месте Казуторы кто-то другой — давно бы по съебам дал, решив, что Баджи стоит и думает, с какой бы стороны ему въебать в первую очередь (но Баджи, вообще-то, перед таким делом не думает, он сразу бьет). А Казутора не съебывает — сидит себе, пялится, моргая через раз, ногой от земли отталкивается, раскачивая качели. Его в принципе напугать непросто. Он сам по себе пуганный и вообще кого угодно испугает первый. Он отбитый на голову, отмороженный — и Баджи это в нём и нравится. Потому что сам он точно такой же. Сфокусировав взгляд на Казуторе, Баджи пристально рассматривает его — так, словно в первый раз видит. Казутора дурацкий такой. Весь, от башки своей придурковатой, мелированной, до родинки под глазом. Баджи постоянно в эту родинку его тыкает, получая по граблям. И улыбка у него дурацкая, неровная такая, дрожащая, словно вот-вот старой штукатуркой осыпется. Красивая, пусть и редкая — Баджи нихуя не клоун, кого угодно спросите, но ради бешеной улыбки Казуторы он в лепёшку расшибиться готов. Весь Казутора дурацкий, на самом деле. Худой, угловатый, нескладный, сложенный из целого букета детских травм и клумбы проблем. Дурацкий и родной. И Баджи почему-то гоняет в голове и его дурацкость, и картинку эту идиотскую из мастерской Шиничиро. Смешивает, как лапшу в стаканчике. Резким движением Баджи вдруг останавливает качель одной рукой. Та надсадно скрипит — Казутора едва уловимо подаётся вперёд, притормаживая. Щурится в немом вопросе, голову склоняет на бок. Колокольчик в сережке тихо бряцает. Уебет или не уебет — вот в чем вопрос. Удар у Казуторы неплохой — челюсть, если что, болеть будет долго. Но Баджи привык сначала делать, а потом не думать. А еще — мама как-то говорила, что жалеть лучше о сделанном, чем о несделанном. Она, наверное, не про поцелуи с лучшим другом говорила, но так-то важнее суть. Выдыхая, как перед прыжком в воду, Баджи наклоняется ниже. Берет уверенно Казутору за подбородок, так же, как Шиничиро держал Вакасу, и целует. Губы робко касаются губ. Совсем неумело — Баджи еще раньше никогда не целовался, и не знает даже, что делать надо. Только шевелит неловко губами, как самая тупая в мире рыбка. И ждёт, что ему врежут по ебалу. А Казутора, замерший было соляным столбиком, вдруг отмирает — лижется, как настоящий кот, ладони в волосы Баджи запускает. Льнет ближе, мурчит что-то на своем, на кошачьем — и, кажется, бить Баджи пока не собирается. Это утешало. Спустя как минимум десять до ужаса неловких, идиотских и слюнявых поцелуев, сидя на подножии раздолбанной ржавой горки вместе с Казуторой, Баджи смотрит ошалевшим взглядом куда-то вдаль. Он, получается, из этих. Из педиков. Охуеть. Спасибо Шиничиро и Вакасе за неожиданные открытия. Мама, правда, так рада будет вряд ли — она все-таки внуков хотела в перспективе, хоть и давно лишилась всяких надежд на приличное будущее сына. Но пока к плечу Баджи прижимается растрепанная бедовая голова Казуторы, ему как-то насрать на будущее. Ведь его будущее прямо здесь. С ним.

Инуи

Примостившийся на полу, опираясь спиной о диван, Сейшу скромно сидит за спиной Шиничиро, разглядывая, как он копается в байке. Обычный, вроде, день — кое-как отсидел уроки, запихнул в себя булку и сорвался через полрайона в мастерскую, чтобы с замиранием в груди наблюдать, как работает старший Сано. Сегодня, правда, Сейшу было чуточку скучнее, чем обычно — ведь Коко с ним не было. Его мать наказала за недавний прогул школы, потому что Коко, идиот самый настоящий, сбежал с уроков для того, чтобы с Сейшу весь свой день рождения провести. Инуи пытался его убедить отметить позже, но этот баран ведь если упрётся — так с места и не сдвинешь. Сам сбежал из школы, его забрал, утащил в парк. Вот и сидит теперь дома, и сразу после школы его отец забирает, как малолетку. Сейшу вздыхает про себя. Зато отметили они тогда хорошо. Инуи кропотливо откладывал все свои карманные деньги, обед себе урезал целых полгода, но красивую, дорогую серёжку в подарок Коко всё-таки купил. Знал, что ему понравится, но увидеть яркий блеск в его тёмных глазах было всё равно до дрожи приятно. Как и получить короткие, но тёплые объятия и смазанный выдох куда-то в висок. Без Коко, обычно молча читающего книжку в углу на диване или изредка бухтящего, все же было немного скучно. И Сейшу обещает себе прийти сегодня к дому Коко, покидать камешками в его окно — хоть посмотреть на него, как на принцессу в высокой башне, украденную огнедышащим драконом. Хотя Коко, конечно, на принцессу не тянет. Скорее сам, как дракон. Они с Коко так давно дружат, что как-то влипли друг в друга, пройдя огонь, воду и медные трубы. За огонь Сейшу считает тот злополучный пожар в их доме. Лишь чудом они тогда с сестрой не оказались в этот момент в своих спальнях — их, по какому-то божественному совпадению, задержали на улице допоздна неизвестные им пиздюки. За воду считались дорожки слёз на лице Коко, когда тот увидел их, подходящих к дому, живых и здоровых — там уже толпились пожарные и скорая, а у Коко был вид такой, словно он вот-вот готов был в огонь броситься, но его удержали — Коко сказал ему потом, что он и собирался в дом забежать, и насрать на пожар, но его кто-то по затылку грохнул и вдоль забора уложил. А очнулся — оба Инуи уже тут. Напугали его только. Медными трубами была позорная влюбленность Коко в его, Сейшу, старшую сестру, которая, впрочем, прошла также быстро, как и началась. Но Коко до сих пор шипел от любого об этом упоминания и утверждал, что у него к Аканэ были только самые добрые братско-сестринские чувства. Сейшу только фыркал издевательски. И немного, кажется, ревновал. Но успешно отрицал этот факт даже для самого себя. — Здорова всем, кто тут отирается, — заходя в мастерскую, салютует Вакаса, и Сейшу скромно кивает, глянув на Имауши из-под растрепанной челки. А тот поправляет съехавший коврик у двери, лампами щёлкает, ворча, что света слишком много. Смотреть на это всегда немного забавно — мастерская ведь полность принадлежит Шиничиро, а Вакаса расхаживает здесь так по-хозяйски, словно у себя дома. Открывает холодильник, засовывая туда принесенные закуски и пиво. Достаёт вместо убранных, тёплых от апрельской погоды банок пива парочку холодных. Смотрит задумчиво на Сейшу, словно прикидывая его возраст на глазок, но всё же третьей банкой достает газировку и швыряет её Сейшу через всю мастерскую — ловит тот её только божьим чудом и силой привычки (пару раз получал банкой по голове, приятного было мало, разве что только тонкие пальцы Коко на его лбу, проверяющие, есть ли синяк). — Помощь нужна? — интересуется Вакаса, глядя, как старший Сано надсадно пыхтит, подлезая под корпус байка. — Бля, слушай, да. Вот тут подержи, а? — Шиничиро перегоняет зажженную сигарету из одного уголка губ в другой и кивком указывает Вакасе на байк. Сейшу гасит в себе досаду, что сам помочь не догадался предложить. Но он и не понял даже, что Шиничиро нужна помощь! А вот Вакаса только посмотрел на него, и сразу как-то догадался. Но Сейшу знает, как это работает. Они с Коко тоже вот так иногда друг друга без слов понимали. А иногда не понимали даже со словами. Иногда говорили одно, а слышали совсем другое. Срались из-за этого невероятно, расходясь с синяками и обидой, но быстро мирились. Ну, может, это с возрастом пройдет. Вакаса бросает банки с пивом на диван, помогает Шиничиро, с лёгкостью придерживая байк одной рукой (Сейшу, как всегда, немного умирает внутри от восхищения, и, будь тут Коко, он бы явно безжалостно обсмеял его за фанатство). Потом утирает руки чистой тряпкой и падает рядом с Шиничиро на пол, наконец открывая банку с пивом. Крышка тихо плюётся шипением, Вакаса стонет довольно, делая глоток. Замечает завистливый взгляд Шиничиро и молча протягивает ему свою же банку. — Бля, руки заняты, — жалуется Шиничиро, снова закопавшийся в байк по самые локти. И запрокидывает голову, довольно щурясь, когда Вакаса подносит банку к его губам, аккуратно её наклоняя. «Непрямой поцелуй, получается» — подмечает Сейшу, но мысль выходит такой детской, что он как-то сам её смущается. И всё же в голове всплывает воспоминание недавнего дня рождения Коко — как они точно также из одной банки пили противное тёплое пиво, купленное им каким-то сердобольным мужиком (недостаточно сердобольным, чтобы не зажидить себе за это двести йен сдачи, да и хуй с ним, Сейшу копил деньги так долго только для того, чтобы Коко порадовать). Как жмурились от отвращения — ну и гадость — и, переглядываясь как-то заговорщицки-смущённо, передавали друг другу банку по кругу. Сейшу старался прижиматься губами к банке ровно в том месте, куда только что прижимался Коко, и, до сих пор вспоминая те ощущения теплого металла, иногда касался ладонью губ. Отхлебнув лениво из банки ещё глоток пива, Вакаса растягивается на досчатом полу и небрежным жестом закидывает свободную руку на бедро Шиничиро. Тот даже не дергается — только уши его едва заметно розовеют. Зато дёргается Сейшу и тупит глаза от странной неловкости. Вакаса, конечно, очень тактильный — и его по волосам вечно треплет, и Коко пытается за щёку потянуть — тут, наверное, больше с целью поугарать, потому что Коко шипит, как дикий кот, от любых прикосновений. Сейшу делает быстрый глоток из своей банки с газировкой, а ещё — делает вид, что не замечает, как рука Вакасы не просто лежит на бедре Шиничиро-сана, но и гладит его — медленно так, плавно. Это кажется очень странным. Не особо-то дружественным. Впрочем, не то, что Сейшу (самопровозглашенный чемпион по украденным непрямым поцелуям) хоть что-то соображает в дружеской дистанции. Он бы её, дистанцию эту, вообще стёр, если б мог. От лёгкого смущения хочется покашлять коротко, как-то напомнить о своем присутствии, но о Сейшу никто не забывал — Шиничиро просит его подать разводной ключ, Вакаса бросает на него ленивый взгляд, кивая куда-то в сторону прилавка — мол, вон там ключ, рядом с кассой, его Майки вчера спиздить пытался, чтобы велик подкрутить. Вакаса просто парень такой, на полном расслабоне — ему похер абсолютно, кто что о нем думает. Хочет руку положить на чужую ногу и кладет. Хочет — гладит. Друг, не друг, поебать. Сейшу, если честно, немного завидует. Он, может, тоже бы так хотел, но… На этом мысль стопорится, вызывая короткое замыкание в мозгу. А что, в общем-то, «но»? Его-то что останавливает? Наблюдая за работой Шиничиро, Сейшу все же нет-нет, да скатывается взглядом на ладонь Вакасы, лениво поглаживающую Сано по бедру. И почему-то запоминает, как Шиничиро незаметно, по миллиметру, придвигается к нему ближе, полыхая ушами. Наказание Коко наконец заканчивается, и Сейшу счастлив до ушей — тот снова сидит на диванчике в мастерской Шиничиро, уткнувшись в книжку. Сейшу устроился рядом с ним — он обычно на полу сидит, но тут вот хочется почему-то к Коко быть поближе. Соскучился. Через окно ночью не особо поболтаешь — у Коко четвертый этаж, и камешки-то докинуть удалось с трудом. Коко ерзает, всё пытаясь устроиться, сдвигает ноги ближе, почти касаясь колен Сейшу своими, а потом вдруг откидывается головой на спинку дивана, держа книжку над собой в вытянутых руках. Сейшу должен пялиться на то, как работает Шиничиро, а пялится, вот, на Коко. И на то, как задирается его толстовка, открывая взгляду тонкую полоску белого живота. В горле сразу почему-то пересыхает. Сейчас бы выпить чего-нибудь — да даже того противного тёплого пива — но ничего нет. А Коко есть — вот он, рядом, в книжку пялится, ногой дёргает, то и дело задевая кончиком сандалии его, Сейшу, ногу. И, честно, Сейшу не знает, что им руководит. Потому что он вдруг потягивается наигранно. И, опуская руку, укладывает её прямо на чужое узкое бедро. Коко замирает. Нога его застывает в воздухе на половине движения. Кажется, что он вот-вот зашипит рассерженным котом, руку скинет — как делает со всеми. Со всеми, но не с ним. На него Коко только косится украдкой, но Сейшу вовремя отворачивается, состраивая невозмутимое лицо — это он умеет мастерски. Мол, я не я и рука не моя. Ну а если и моя, не похер ли. Страна свободная, куда хочу, туда и кладу. Нога Коко, как метроном, снова начинает свое бесконечное нервное покачивание. Он не шипит, ладонь не скидывает, не реагирует совсем. Только нос морщит в непонятном жесте и утыкается снова в свою книжку. А Сейшу, осторожно поглаживая его по бедру ладонью, косится на Коко краем глаза, и вдруг замечает — тот краснеет. Очень красиво краснеет. Ушами и скулами — на бледной коже это заметно так сильно, что никак не спрятать, даже за толстенной книжкой по экономике. Сейшу очень хочется потрогать его розовые щеки ладонями. И, почему-то, губами. — Мелкий, газировку лови, — свистит Вакаса, швыряя в него холодной банкой. Сейшу не убирает ладонь с чужого бедра — ловит свободной рукой банку, открывает её. И, отпив глоток, протягивает её Коко. Чтобы завороженно, с мягким теплом, растекающимся внутри, смотреть, как Коко прикасается губами к тому же месту, которого недавно касался он. Сейшу постарается набраться смелости и спросить у Шиничиро-сана, что делать, если ему понравился его друг как парень. Ему почему-то ясно кажется, что Шиничиро знает ответ.

Санзу

Харучиё нравится приходить сюда, в мастерскую Шиничиро, когда здесь не ошивается Такеоми. Ему, в принципе, нравится везде, где нет его припизднутого братца. Потому что любое их столкновение в одном помещении, как коллапс планет, заканчивается полной катастрофой — ором друг на друга, летающими по комнате вещами, мечущейся между ними Сенджу и раздраженным хлопаньем дверями. Так бывает, когда форма общения в семейном кругу больше похожа на квадрат — шипастый такой, от которого всем вокруг больно и плохо и никогда не хорошо. А в мастерской тихо. Музыка играет негромко, на фоне, но это даже приятно — вечно тревожный мозг не отвлекается на эти звуки, а расслабляется хоть немного, не зацикливаясь на раздражающих звуках. Хару иногда просто сидит, забившись куда-то в угол, за выставленные к продаже байки, притопывает ногой в ритм песен, в телефоне своем кнопочном в тетрис клацает, набивая рекорд. Иногда даже сам Шиничиро не знает, что он здесь притаился — и каждый раз матерится, внезапно на него натыкаясь, и жалуется, что, мол «Ты, Хару, меня до инфаркта доведешь, а ведь я еще не старик». Не тянется даже отвесить ему подзатыльник на равнодушное «Старик, вообще-то», и не выгоняет — только машет на него рукой, иногда булку на колени кидает с соком. Если Харучиё сидит в углу слишком долго, то тянет его на диван, чтобы задницу тощую не морозил. Харучиё, правда, нечасто соглашается выползать на свет божий. Ему, может, Шиничиро и нравится слегка, но одиночество он всё же любит больше. Поэтому, когда Шиничиро начинает перебарщивать с заботой, он просто тихо сваливает, появляясь снова через пару дней в другом углу. Как призрак. Или собачка бродячая. Или призрак бродячей собачки — такой, полупрозрачный, слегка пугающий, но все еще довольно дружелюбный, пока не перемкнет. Очередной уровень тетриса пиздецки сложный — Хару уже пару дней не может его пройти, отчего играет круглыми сутками — и на уроках, и по дороге в школу, чудом не попадая под машины, и, вот, в своём привычном и родном уже углу мастерской. Когда над дверью звенит колокольчик, предупреждая, что кто-то пришёл, он даже головы не поднимает. Только клацает себе по кнопкам тихонько. — И с кем на этот раз подрался? — слышит он вдруг усталый голос Шиничиро. Харучиё выглядывает любопытно из-за байка. У прилавка, облокотившись на него небрежно, стоит Вакаса, гоняя во рту чупа-чупс. Выглядит он, вроде, как обычно, но, прищурившись, Хару вдруг замечает, что руки у него разбиты в кровь. Это дело нередкое — Харучиё знает, что, хоть Драконов Шиничиро давно распустил, но Вакаса в драки продолжает ввязываться регулярно. Не сидится ему на месте. Скучно, видите ли, цивильненько драться в тренажёрке — вот уличные бои без правил это тема. По скромному мнению Хару, это уж точно лучше, чем, как Такеоми, бухать в барах до утра, а потом приходить домой и срываться на младшем брате, пытаясь пропитым и прокуренным голосом научить его уму-разуму. Вакаса хотя бы вредит только себе самому. Впрочем, по заебанному лицу Шиничиро так и не скажешь. — Если я скажу, что они сами ко мне прицепились, ты поверишь? — смеётся Вакаса. Алая серёжка бликует в его волосах. — Ты сам себе сначала поверь, — советует Шиничиро и со вздохом достаёт из-под прилавка аптечку. — На диван садись, — кивает он строго. — И без фокусов. А то ебаться будешь только со своей рукой. А она итак пострадала. — Да не моя это кровь, заебал, — вздыхает Вакаса досадливо, но на диван садится. Тот скрипит надсадно, когда Шиничиро садится рядом. Харучиё, выглядывая незаметно из-за байка, следит за ними двумя. Ему ничуть не совестно, что он подглядывает и слушает личные разговоры — он ведь не собирается никому их передавать! Ему просто любопытно. И дурацкий уровень в тетрисе немного отступает на второй план. — Ты говорил точно также, когда тебя тот отбитыш из Роппонги ножом пырнул, — напомнил Шиничиро неодобрительно. Потом послышалось тихое шипение — ватка, политая перекисью, коснулась костяшек. — Что, больно? Не твоя же кровь? — деланно удивляется Шиничиро и глухо выдыхает, когда острое колено больно тычет его в бедро. Хару бы удивился, чего Шиничиро с колким и острым Вакасой так возится, а не кидает его одного наедине с аптечкой на диване, но это ведь Шиничиро, и этим всё сказано. Ему дай только о ком-нибудь позаботиться. Даже, вот, о Харучиё заботиться пытается — по-своему, аккуратно, чтобы не спугнуть, но пытается ведь. И Хару даже благодарен ему за это отчасти. Правда. И за булки его любимые, которые всегда у Шиничиро есть — потому что иногда это первая его за день еда, и можно половину домой забрать и отдать малышке Сенджу. И за плед, который Хару иногда обнаруживает на своих плечах, когда засыпает прямо на полу в уголке, свернувшись в клубок. И за попытки вразумить Такеоми — он как-то застал их с Шиничиро ругающимися в переулке у заднего входа в мастерскую. Старший Сано держал крепко за воротник бухущего в ноль Такеоми, тряс его, говорил что-то о том, что быть старшим братом — это не просто орать на своих братьев и сестер, это ещё и заботиться о них. Хару тогда быстро свалил, не став слушать и вникать, но за попытку Шиничиро был благодарен, пусть она и не сработала. — Не больно, — ворчит Вакаса, щелкая о зубы чупа-чупсом. — Бесит просто. Такие хуепуталы попались, а кулаки о них стесал. — Меня зови в следующий раз, — предлагает Шиничиро, продолжая аккуратно отмывать костяшки на чужих руках от подсохшей крови. — На меня отвлекутся, пока пиздить будут, ты их всех уложишь. — Не, если они тебя будут бить — я их вообще уебу, а потом сяду, — отвечает Вакаса расслабленно. И тихо шикает, когда кусочек ваты неосторожно вжимается в кожу. Шиничиро ничего не отвечает. Промывает ссадины — небольшие, действительно, кровь была чужой, а не самого Вакасы. Откладывает в сторону аптечку, но чужих ладоней из своих рук не выпускает. Это до странного забавно — то, как внешность Вакасы не совпадает с его диким внутренним миром. Его пальцы тонкие и длинные — такими бы на пианино играть, а не ебальники мамкиным бойцам за район начищать. Но вот такой Вакаса. С глазами своими раскосыми, равнодушными до одури, с ресницами, которым и девчонка обзавидуется. Красивый и опасный — как самый настоящий клинок. — Нашёл вообще, с кем возиться, — вдруг цокает Вакаса, поджимая губы. Чупа-чупс давно безжалостно разгрызан, палочка валяется на полу — поднять бы потом, чтобы Шин не развонялся. Шиничиро только бодает его коротко лбом в лоб — не сильно, больше для того, чтобы этим одним жестом сказать «Ну идиот, что ли, а?». — Вожусь и буду возиться, — упрямо заявляет он, заглядывая в чужие глаза. — Потому что забочусь я о тебе, придурок. И люблю тебя, — поджимая губы, Шиничиро вдруг коротко отводит глаза. — И если тебе этого мало — я, правда, не знаю, что я ещё могу тебе предложить. Потому что когда встречаешь своего человека, которого так сильно любишь, ты уже не боишься, что он тебя бросит. Ты боишься его насовсем потерять. Боишься, что в массовой драке его пырнут чем-нибудь, а скорая не приедет вовремя. Что его подстрелят в суматохе. Что придут выбивать старые долги. Что нападут, в конце-концов, со спины, ударят чем-то тяжелым по затылку — так, чтобы наверняка, чтобы сразу констатация, смерть и похороны. Может, сказывается старость — господи, он же не старик ещё — ведь дрались когда-то плечом к плечу, наплевав на опасность, и не боялись друг за друга так сильно. — Ничего, — выдыхает негромко Вакаса, сжимая слабо чужие пальцы своими. — Тебя мне достаточно. Шиничиро смотрит на него пристально. Буравит своими глазами тёмными — глаза эти злоебучие засасывают в себя похлеще черной дыры. Он знает, что Вакаса снова найдет проблем на свою голову. А Вакаса знает, что он это знает. Так и смотрят друг на друга пристально, кто кого переглядит. А потом Шиничиро вдруг опускает голову. И прижимается аккуратно губами к костяшкам чужих рук. От лёгких поцелуев немного пощипывает обкусанные губы — перекись ещё не до конца высохла. Но Шиничиро целует чужие руки так отчаянно, словно хочет одними губами свои чувства в тонкую кожу впечатать. Дергаясь, Вакаса выдыхает коротко, но Шиничиро держит крепко — чего-чего, а упорства ему, ослу, не занимать. — У тебя очень красивые руки, Вака, — произносит он мягко, щекоча дыханием кожу. — Береги их. Хотя бы ради меня, а? Вакаса снова негромко выдыхает. Он, как идиот, рядом с Шиничиро вечно в словах теряется, когда тот выдаёт что-то вот такое, до тупости искреннее. Никогда ведь за словом в карман не лез, пока не встретил его, идиота с идиотским помпадуром на тупой башке. — Ну да, — хмыкает наконец Имауши, собираясь с мыслями. — Кто ж тебе еще согласится в этом клоповнике помогать. Шиничиро только тихо смеется, отпуская чужие ладони. Обоим хочется это касание задержать. — Ну, вот пойдем и поможешь, — кивает он, поднимаясь со скрипучего дивана. — Мне заказ надо доделать. Посидишь рядом? — Куда ж я денусь, — цокает Вакаса, поднимаясь за ним и ловко загоняя ногой палочку от чупа-чупса под диван. Чувствуя, как в груди колотится сердце, Хару отползает обратно в свой уголок и утыкается снова в тетрис. Пальцы рассеянно жмут на кнопки, но мыслями Харучиё где-то далеко, обдумывает подслушанный разговор. Как бы он хотел такого брата, как Шиничиро. Заботливого, любящего. Готового ради своих братьев и сестренки на всё. А ещё, чисто по человечески — Хару до дрожи, до обкусанных губ, до сжатых судорожно пальцев хочется того, что есть у Вакасы. Любимого человека, который будет на его стороне, несмотря ни на что. Уйдя глубоко в свои мысли, Харучиё вдруг моргает рассеянно, когда видит долгожданное «Уровень пройден» на крошечном экранчике. Надо же, нужно было просто расслабиться и не думать. Надо этим лайфхаком пользоваться почаще. Мучо тяжелый пиздец. От его веса болит оттянутое плечо — пусть Ясухиро и пытается идти сам, получается у него хуево. Но Санзу упорно тащит его вверх по ступенькам, проклиная каждый этаж вплоть до пятого. Приваливает Мучо к стене, запускает тонкие пальцы в карман его штанов, доставая ключи от квартиры, клацает ими в замке быстро-быстро. Уже в квартире снова прислоняет чужое тело к стене, опускается на корточки, чтобы стащить сапоги — и только бросает короткий сердитый взгляд на усталое «Да похуй, забей» — не забивает, стягивает ботинки и с себя, и с капитана. Нечего тут следить. Итак все мокрые и грязные — и Санзу от этого слегка потряхивает, хочется залезть в душ прямо сейчас, всё с себя смыть, но приходится терпеть. Есть дело поважнее. Только аккуратно сгрузив Мучо на диван, Санзу позволяет себе коротко выдохнуть и размять затёкшее плечо. Ещё бы — тащил тяжеленного Ясухиро на себе через всю свалку, на которой Тосва устроила пизделовку, а потом и через весь район — благо, повезло, не так далеко от дома Мучо были. Иначе пришлось бы всё же тащить в больничку, как бы Ясухиро ни упрямился. Сам Санзу больницы тоже не слишком уважает — неприятные воспоминания от них ещё с детства — поэтому, в общем-то, чужое нежелание сдаваться в руки врачей, которые будут задавать неудобные вопросы и сверкать с фальшивым участием глазами, отлично понимает. Санзу не обращает внимание на негромкое «Спасибо, Хару», не присаживается ни на минутку — уходит тут же в ванную на поиски аптечки. «Поиски» это, конечно, слишком громкое слово. Санзу прекрасно знает, где находится аптечка в этой небольшой квартирке. Мучо слишком часто сам ей пользовался, когда помогал Санзу обрабатывать синяки и ссадины, оставленные любимым старшим братцем или уличной шпаной. Пока Санзу неслышной тенью шмыгает по квартире — открывает окна, чтобы впустить свежего воздуха, щёлкает выключателем, заставляя тусклую лампочку под потолком осветить небольшую комнатку, поправляет на коврике ботинки и достаёт аптечку из-за зеркала в ванной — Мучо успевает сесть на диване, морщась, и начать стаскивать форменку. Левую руку он вжимает в бок, соединяя края раны, и Санзу, заметив его неуклюжие движения, тут же оказывается рядом. Усаживается на диван, скупыми, аккуратными движениями помогает снять грязную форму. И замирает на секунду, чувствуя, как дрожат пальцы. От вида крови, почти льющейся по боку, резко становится плохо. Раньше крови не было видно — её впитывала плотная чёрная ткань формы — и Санзу, пусть и знал, что Ясухиро пырнули арматурой, всё же мог от этого знания абстрагироваться. Но вот он видит чужой бок. Видит в нём дыру. Видит пальцы, покрытые кровью, с силой вжимающиеся в рану — и ему плохеет. Голову ведет, к горлу подкатывает ком. И Санзу, хмурясь, резко вцепляется острыми зубами в губу — все равно через маску не видно. Если он тут падать в обмороки будет, как девица средневековая, это Мучо поможет вряд ли. Взгляд Санзу против его воли скользит по чужому телу. Отмечает про себя все синяки — и сужается недовольно. Санзу с холодной яростью обещает себе, что найдет каждого, кто тронул его капитана, и кости им переломает. Выбьет из их поганых ебальников все зубы, сделает из них ожерелье и Ясухиро его принесет — как раз скоро белый день, чем не повод для подарка. Ясухиро молчит. Хмурится только, дышит тяжело, когда Санзу берёт в руки кусок марли, облитый перекисью, и оттирает осторожно все потёки крови, чтобы проверить, насколько всё хуёво. Впрочем, Санзу как никто другой знал — если бы были повреждены внутренние органы, Мучо бы уже давно кровью харкал. А так, видимо, повезло, просто придурок какой-то отбитый попался — хотел по башке огреть исподтишка, поскользнулся в луже, а Мучо его, Санзу, прикрыл и напоролся на штырь боком. Под маской Санзу поджимает губы и про себя ругается. Он бы этого уебка очком на его сраный штырь насадил — и стоило вообще его за спину заталкивать. Но он молчит — знает, что Мучо ответит, что стоило. Потому что сам он бы сделал (делал, делает и будет делать) ровно то же самое. — Я весь грязный, Хару, — на запястье Санзу смыкаются горячие пальцы и Мучо пытается его от себя отстранить — Харучиё как раз примеряется, как бы чужую ладонь отодвинуть и на рану мельком взглянуть. Хотя всё равно кажется, что придётся прижигать. — Да и ты ведь крови чужой не любишь. Я сам с этим разберусь. Санзу только зыркает на него хмуро из-под ресниц. — Не заставляй меня заталкивать тебя под душ, — ворчит он негромко, доставая из кармана нож-бабочку и зажигалку. И Мучо замолкает, только и выдохнув что-то про наглых засранцев. А потом — со свистом шипит сквозь зубы и морщится от боли, когда к ране прижимается раскалённый нож. Пахнет горелой плотью — скоро, конечно, выветрится, не зря Санзу окна пооткрывал, но гадко всё равно. Зато кровь останавливается. Это самое главное. И Ясухиро в сознании — его таким не проймёшь, у него всё тело — картотека шрамов. Как и его, Санзу, в общем-то. Откинув в сторону нож, Санзу снова берёт перекись и марлю, обрабатывая чужие ссадины. Проходится по ним аккуратно, бережно. Пускай одними касаниями он исцелить не может, и боль забрать тоже, но он очень постарается. Действуя давно уже привычно, машинально, Санзу вдруг замирает, задерживая в своих руках крупные ладони Ясухиро. Они большие такие, тяжелые. Когда в кулаки сжимаются, с легкостью могут череп проломить или с ног сшибить — Санзу видел, знает. Восхищается даже. А ещё он знает, что эти руки могут быть совсем не такими грубыми, какими они кажутся. Могут аккуратно ерошить его волосы, поправлять сбившуюся на лице маску. Могут заваривать любимый чай и ставить перед Санзу ранним утром, выманивая из-под одеяла на запах жасмина. Могут лежать на его спине во время собрания, прожигая форму одним лишь этим касанием, полным молчаливой поддержки. Могут сжимать его собственные тонкие ладони, прижимать к горячему телу, пока Санзу крупно трясет от панической атаки, и воздуха не хватает, и вертолетики перед глазами, а в ушах только бешеный пульс и уверенное «Давай, Хару, дыши со мной». Санзу почему-то вдруг вспоминает услышанное когда-то давно. «У тебя красивые руки». Красивые ли они у Мучо? Санзу не знает, он в красоте не разбирается. Он знает только, что они могут приносить тепло — и, наверное, это куда важнее, чем какая-то эфемерная красота. А потому, склоняясь ниже, он мягко целует чужие ссаженные костяшки, на которых ещё кое-где остались потёки крови. И поднимает упрямо сверкающие глаза на Мучо. — Снимешь маску? — просит спокойно Ясухиро. Просто кивая, Санзу стягивает с себя ненужный сейчас кусок тряпки. Он, на самом деле, в присутствии Мучо ее давно уже не носит. Так, просто, забыл снять. Лицо прятал. Его и сейчас спрятать хочется, чтобы Мучо не видел подрагивающих от нервного напряжения губ, того, как он кусает их, оставляя четкие вмятинки от зубов на нежной коже, но Санзу снимает всё равно по первому же приказу (просьбе, на самом-то деле), выворачивая себя перед Мучо. И когда Мучо его целует — нежно, аккуратно, так, как не ожидаешь от такого сильного и грубого человека, Санзу вдруг успокаивается. И нога перестаёт нервно отбивать какой-то непонятный ритм, и нахмуренные брови расправляются сами собой. «Человек, который будет любить меня, который всегда будет на моей стороне. Помнишь, Вака? Кажется, я его нашел.»

Майки

В мастерской с самого утра стоит гул и люди ходят толпами — не мастерская, а прямо проходной двор какой-то. Майки пару раз только за сегодня заглядывал, чтобы позвать Шиничиро на обед — а потом и на ужин — но тот был занят работой и только отмахивался. И Майки беспокоился за придурка-брата. Ведь это не только сегодня так — это продолжается вот уже пару недель. Непонятно, то ли реклама наконец начала работать, то ли слухи разошлись о рукастом мастере, но клиентов было много, а рабочие руки только одни. Шиничиро от заказов не отказывался, брал все — и работал, работал, работал без перерывов и выходных. Заваливался иногда спать там же, в мастерской, на диванчике, кое-как утром разлеплял глаза и продолжал работать. Это, если быть честным, немного напрягало. Майки отчётливо казалось, что дело в чем-то еще, не только в наплыве клиентов — слишком уж Шиничиро выглядел рассеянным и подавленным, но понять, в чем, не получалось. И спросить было не у кого — Вакаса куда-то пропал. А, может, Майки с ним не пересекался просто — он же не всегда рядом с мастерской толкался. У него так-то и свои дела были. Учёба, например. И сон. И еда — он не дурак-Шин и от еды не отказывался. У Майки уже даже мелькала подленькая мысль привлечь Эмму, как тяжелое оружие массового поражения — от её-то нытья и слезливых глаз Шиничиро бы мигом домой метнулся — но та всё усвистывала с подружками гулять, возвращаясь только вечером. Вот и приходилось, как всегда, разбираться самому. Сердито пиная камешек по дороге, Майки бредет в мастерскую. Уже поздний вечер, но брат домой так и не вернулся. Наверняка снова будет в мастерской ночевать. Дед с Эммой вообще скоро забудут, как Шин выглядит, приведи домой бомжа какого-нибудь заместо него — встретят, как родного, особенно если бомж ужин съест и добавки попросит. Колокольчик звенит над головой, когда Майки заходит в мастерскую. Шиничиро бросает на него быстрый взгляд — Майки кажется, что в его глазах мелькают какие-то искорки, но быстро тухнут, едва он видит вошедшего. Но Майки не обращает внимания на кислое «Поздно уже, чего пришёл?» — проходит вальяжно в мастерскую, запрыгивает сразу на стойку, усаживаясь на неё. Болтает ногами. — Тебе дед пизды пропишет, если домой не явишься, — ворчит Майки, откидываясь назад на вытянутые руки. Врёт нагло, конечно. Деда у них строгий, но на Шиничиро давно уже рукой махнул. Тот, как-никак, третий десяток разменял, дело свое открыл — должна быть какая-то голова на плечах (пустая, но уж хоть что-то). — Я уже взрослый человек, могу и не являться, если не хочу, — ворчит Шиничиро, гоняя во рту сигарету. — Да и хочу я. Работы просто много, — осознав вдруг с задержкой сказанное Майки, он вяло кидает в него какую-то грязную тряпку. — И не выражайся, мелочь. Майки от тряпки даже уворачиваться не приходится — та до него просто не долетает. Он только фыркает и смотрит пристально на Шиничиро, ссутулившегося над байком. Рассматривает внимательно. Шиничиро всегда был худым, но как будто бы в последние пару недель совсем осунулся. Под глазами круги, щеки впали. «Потому что не спит нормально и не жрёт» — заключает про себя Майки. И хмурится. Подготавливает аргументацию для срача — нельзя же просто башню Шиничиро снести и домой утащить. Брат всё-таки, старший. Пусть и слабак. Но сегодня, кажется, у Шиничиро незапланированный вечер визитов. Потому что колокольчик над дверью вновь тихо звенит — и под этот мелодичный звон в мастерскую заваливается Вакаса, держа в руках какой-то пакет. И в этот раз искорки в глазах Шиничиро, разгораясь, там и остаются — пусть он и просто кивает Вакасе, вновь отворачиваясь к своему байку, Майки чувствует в нём какую-то перемену. Вакаса смотрит на Шиничиро пару секунд. Цокает раздраженно, с хрустом разгрызая чупа-чупс. Подходит ближе, пихая Шиничиро носком ботинка в бедро, опускает рядом с ним пакет — судя по эмблеме, из ближайшего комбини. — Не жрешь ничего опять? — выдыхает раздражённо Вакаса, гоняя во рту чупа-чупс. — Сколько можно-то? И только тут Майки вдруг отчётливо понимает, в чем было дело. О, господи. Его тупой брат просто поругался со своим парнем? Майки уже давно знал, что эти двое встречаются — пусть они и пытались не палиться, получалось у них очень хуёво. На самом деле, может, и не так уж и хуёво — в прошлой-то жизни он этого не замечал, пусть и видел всё то же самое своими глазами. Маленьким был, глупым и эгоистичным — последнее, впрочем, так и осталось, но здоровый эгоизм вообще-то у всех должен быть! В той, прошлой жизни — жизни без Шиничиро — ему об этом сказал сам Вакаса. Майки чётко помнит, как это было — после похорон, когда в голове было пусто и все вокруг казалось таким серым, что хоть кричи. Они тогда вчетвером вернулись в слишком пустой дом — он, Эмма, деда и Вакаса. Дед сразу в свою комнату ушёл, цепляясь за стены — он за одну ночь разом постарел лет на двадцать. Вакаса проводил в детскую и уложил спать плачущую Эмму, которая все продолжала спрашивать, где Шин, стискивая в крошечных ручках плюшевого зайку. А Майки сбежал в гараж. Забился в самый уголок кровати, прижал к лицу подушку, на которой только недавно спал брат — она всё ещё пахла его противным одеколоном, от которого Майки всегда кривил нос, а сейчас вот — не мог надышаться. Там его Вакаса и нашёл — бессмысленно пялившегося сухими глазами в стену. Присел на краешек кровати. Молчал долго-долго, глядя куда-то в пространство. А потом тихо сказал, что любит Шиничиро больше жизни. Так и сказал, "любит". Не "любил". Поэтому, наверное, Майки немного понимает. Майки тогда, кажется, ничего не ответил, только глянул равнодушно. Не было сил как-то реагировать на чужую боль, ведь своя разрывала в клочья. А Вакаса ещё долгие месяцы к ним таскался. Помогал деду с готовкой и уборкой, Эмме — с уроками. Просто сидел рядом с Майки и молчал целыми ночами, дожидаясь, пока Майки уснёт, чтобы укрыть его одеялом. А когда они понемногу начали отходить от потери и оживать — исчез, словно его и не было. Наверное, не справился. Наверное, заперся в тренировочном зале и в самом себе. Майки его понимал и не винил ни в чем. Ведь он, Майки, тоже Шиничиро любил. И сам тогда с катушек слетел. И натворил вещей куда похуже. Сейчас отношения Шина и Вакасы кажутся такими очевидными, что за прошлого себя Майки иногда даже неловко. И если все эти прикосновения словно случайные, объятия, нескрываемую заботу — всё это, наверное, можно списать на крепкую дружбу (ну а что с того, с Кенчиком он вот тоже обнимается) — то вот взгляды говорили сами за себя. Они буквально светились, глядя друг на друга. И сейчас светятся. Только немного тускло. Поругались — идиоту понятно. Майки идиотом не был. А Шиничиро вот был, раз о себе не заботился совершенно. За это его хочется ебнуть как следует с ноги своей коронной вертушкой — чтоб мозги на место встали. Что-то темное внутри воет, рычит. Заставляет стискивать зубы, когда Шиничиро на вопрос Вакасы только вздыхает устало и говорит, что не голоден. Майки стискивает кулаки. Дышит размеренно — так, как учил Такумучи, квадратом. Помнит, к чему приводят его — хах — импульсы. Слишком хорошо помнит — до сих пор кошмары снятся. — Пиздит, — только и бросает он коротко Вакасе, и, мстительно прищурившись, добавляет. — Уже пару недель не жрет нормально и дома не появляется. Да, он жалуется на своего собственного брата его же парню. Неа, ему не стыдно. Ему не хочется, чтобы Шиничиро сдох снова, зачах тут от своей тупой любви. Вот этого Майки точно еще раз не переживет. — Понятно, — кидает равнодушно Вакаса. И, наклоняясь, тянет вдруг Шиничиро за длинную чёлку, заставляя запрокинуть голову. Нависает сверху, смотрит в глаза пристально. А потом с силой отвешивает щелбан. — Долбоеб или да? Шиничиро обиженно смотрит на него, трет лоб. Из его рта из-за мощного щелбана вылетает сигарета — Вакаса давит её острым каблуком ботинка. — На себя посмотри, — ворчит он под нос и дёргает головой — и Вакаса тёмные пряди из цепкой хватки тут же выпускает. С громким, усталым, старческим вздохом Вакаса падает на пол рядом с Шиничиро, шуршит пакетом. Достает из него онигири — Майки приглядывается — любимые Шина, с маринованным огурцом (да, его брат тот ещё извращенец), и, отламывая кусок, подносит его к чужим губам. С силой тычет, осыпая рис на пол. — Жри или зубы выбью, — предупреждает Вакаса сухо. Выбьет — можно не сомневаться. И Шиничиро жует, пусть глазами сверкает сердито из-под сведённых бровей. Так Шиничиро съедает целых три онигири. Запивает тёплым чаем, которым Вакаса тоже поит его почти насильно — Майки следит за этим процессом внимательно, но про него, кажется, уже забыли. А ещё он вроде как тут теперь и не нужен — это Майки понимает чётко, когда Шиничиро со вздохом сам лезет в пакет и достаёт оттуда свои любимые сэндвичи с изюмом. — Женатики, — язвительно фыркает Майки, спрыгивая со стойки. Шиничиро, кажется, только тогда вспоминает о том, что они тут вообще-то не одни — вздрагивает немного, смотрит, извиняясь одним взглядом, на Майки. — Я завтра утром зайду, — обещает Шиничиро, но с пола не встаёт. Майки, в общем-то, и не напрашивается на проводы. Он кивает Вакасе, мол, бывай, машет рукой брату и сваливает поспешно — он тут явно лишний. И, закрывая дверь, сразу выбрасывает из головы тихие, ненароком подслушанные «Прости, я хуйню тогда спизданул» и «И ты тоже. Прости. Ты был прав, мне не стоило…». Ну точно — женатики. Хорошо, сосаться при нем не начали. С них станется. Майки засовывает руки в карманы, вышагивая по улице, и с облегчением выкидывает из головы мысли о том, как бы связать старшего брата и заставить его пожрать и отдохнуть нормально. Теперь за Шина незачем переживать. Теперь он не один. Ну, значит можно и к Кенчику в гости сходить. А то без него тоскливо — ужас. Дракен выглядит таким уставшим, что на себя даже не похож. Впрочем, как, собственно, и все остальные школьники в это нелегкое время — экзамены не щадят никого. Майки, разве что, похер на них совершенно. Он в себе уверен — сдаст как-нибудь, не тупой. В прошлой жизни ведь сдал, даже когда в башке не было ничего, кроме тёмного марева. В кофейне шумно — все что-то заказывают, пытаются друг друга перекричать, ржут, как кони ебучие. Майки тычет лениво ложечкой в купленное только что парфэ. Вкусное, его любимое, с шоколадной крошкой. Смотрит снова на заебанного Дракена. Склоняет голову на бок. — Будешь? — предлагает он щедро Дракену, кивая на креманку. — Не, не голодный, — отмахивается Дракен, откидываясь на спинку диванчика. Зевает заёбанно и прикрывает глаза. И у Майки в голове вдруг перемыкает. Кончики пальцев вздрагивают сами по себе, ложка звонко цокает о стекло. Майки моргает и вспоминает бледного Шиничиро с его космическими синяками под глазами. Моргает снова — и видит, как его же, Шина, из мастерской поздней ночью увозит скорая — а Баджи, ревущего в три ручья, уводят в наручниках. Ещё раз моргает — и видит Дракена, лежащего в морге. Бледного, мокрого от дождя, с тремя пулевыми в корпусе. Так же когда-то лежал Изана. Так же лежала Эмма. Так же… Иногда воспоминания прошлого перемешиваются с настоящим. Иногда Майки не уверен, живы ли те, кого он любит, или он всего лишь видит призраков. Иногда он не уверен, жив ли он сам. Резким, ломаным движением, Майки гибко запрыгивает на невысокий диванчик, опирается одной ногой о стол, беря в руки креманку с парфэ. И, зачерпнув немного, наклоняется к Дракену, чтобы впихнуть ложку в его приоткрытый рот. Дракен вскидывается ошарашенно, бьётся зубами о ложку, но глотает машинально подтаявшую жижу. Моргает рассеянно, словно убеждаясь, что он не спит. Ведь Майки снова тычет ему в губы новую порцию. Парфэ. Его, Майки, любимого, с шоколадной посыпкой. В голове Дракена удивительно пусто — только мечется одинокая мысль о том, что Майки кто-то подменил. Ведь не может он сам с таким упорством скармливать ему целиком его любимое лакомство. Может, он головой тронулся от экзаменов? Или его подменили инопланетяне? Загипнотизировали? Гоняя эту мысль по кругу, Дракен всё же открывает рот раз за разом, потому что Майки не остановить, если он что-то хочет сделать. А хочет он сейчас, очевидно, его накормить. Впихнув в него всё парфэ, Майки кивает сам себе довольно. А потом, склонившись ещё ниже, ловко слизывает с губ Дракена остатки сладости. Так, кажется, даже ещё вкуснее. — Мы вам, блять, не мешаем? — слышится откуда-то сбоку голос Баджи. Майки оглядывается лениво. На них с полным ахуем в глазах пялится вся верхушка Тосвы. Точно. И они тут. У них же потом вроде как собрание. — Не, — расслабленно отзывается Майки, опускаясь обратно на диванчик. — Не мешаете. И, засовывая в рот ложку, которая недавно побывала во рту Дракена, он белозубо ухмыляется. Теперь Кенчик не выглядит таким заебанным — вот охуевшим это да. Спасательная миссия удалась. — Я тебе еще одно закажу. Сам же не пожрал нихуя, — немного заторможенно ворчит Дракен, поднимаясь из-за стола, и Майки счастливо кивает. Он расценит это как-то, что Дракену всё понравилось — включая его язык. И закрепит результат.

Изана

— Эй, Вака, твои родители случайно не пираты? Изана картинно морщится, отставляя в сторону банку с дешевеньким слабоалкогольным коктейлем. Он жалеет, что забрёл в мастерскую Шиничиро (Эмма попросила забрать у него её забытую тетрадку и он не смог отказать). Жалеет, что согласился немного посидеть на диване, пока брат чинит байк. Жалеет, что стал свидетелем его отвратительнейшего флирта. Он вообще много о чём в своей жизни жалеет — в частности, о том, что когда-то искренне считал вот этого дурака, которого зовёт своим старшим братом, крутым. Особенно в такие моменты. Вакаса тяжело вздыхает. Взвешивает в руке банку с пивом так, словно примеряется — не кинуть ли её Шиничиро в лоб. — Клянусь богом, Шин, если это очередная ебанутая шутка про попугая, я тебе втащу так, что ты блять не встанешь, — грозится он, но так лениво, что не верит ему ни сам Шиничиро, ни Изана, с незаинтересованным видом греющий уши. — Нет? — подмигивает Шиничиро, растягивая губы в улыбке. — А откуда у них тогда такое сокровище? Вакаса замирает на секунду. Щурится, смотрит на Шиничиро, как на любопытный музейный экспонат. А потом смеётся хрипло, откидывая голову. И Шиничиро любуется им неприкрыто — тем, как красиво выгибается его шея, как волосы скользят по спине, как бликует в ухе сережка. Он готов придумать тысячи идиотских шуток, лишь бы Вакаса продолжал вот так над ними смеяться. — Ты придурок, — Вакаса, улыбаясь, бьёт его в плечо — несильно, больше для проформы. Шиничиро с такой же улыбкой влюбленного идиота пожимает плечами. Мол, да, придурок. Зато твой. А Изана просто молча пялится на этих двоих. В голове его крутится только одна мысль. «Неужели это и правда работает?». Хотелось бы списать всё на неземную харизму Шиничиро, но тот сидит сейчас в своем рабочем комбезе — грязный, как черт, с мазутом на носу. С растрёпанными волосами, с синяками под глазами — опять, наверное, заработался, Мансаку-сан только недавно на него жаловался за завтраком. Какая уж тут харизма — тут разве что из жалости по плечу похлопать. И всё же — Вакаса смеётся, жмурится довольно. Значит, что-то в этих тупых шутках есть. И в самом Шиничиро тоже. Ну и… они ведь всё-таки братья, как-никак. Вот, у Изаны сейчас даже фамилия Сано. С тех самых пор, как Шиничиро и Майки забрали его из детского дома. И он, пусть ни за что вслух этого не признает, носит её с гордостью. Так может, кусочек этой харизмы перепал и ему?.. — Избавьте меня от ваших брачных игр, — утомлённо вздыхает Изана, поднимаясь с дивана. — Я пойду. Эмма ждёт свою тетрадь. — Да подожди, мне немного осталось доделать, прокатимся потом, — возражает Шиничиро, и Изана с очередным тяжелым вздохом вновь опускается на диван. Чтобы через какое-то время услышать смешливое: — Эй, Вака, а у тебя температура или ты всегда так горячо выглядишь? И с лёгким недоверием увидеть, как Вакаса снова искренне смеётся. По мнению Изаны, Какучо всегда хорошо выглядит. Но вот такой, домашний, в одних спортивных штанах, низко сидящих на бедрах и в глупом фартуке, в шутку подаренном Эммой — особенно. Ну, что можно сказать — самое лучшее только для короля. Изана, как кот, устроился на широком подоконнике кухни, наблюдая, как Какучо готовит завтрак. Сегодня выходной, дел у них обоих не слишком много — можно и полениться немного с утра. Можно рассматривать, не скрываясь, как красиво танцуют солнечные лучики по чужой сильной спине. Думать о том, как было бы приятно повторить их путь языком. Какучо привычно-серьёзен, сосредоточен на готовке. Хмурится — между его бровей как всегда появляется глупая морщинка, которую Изане хочется стереть своим пальцем. Идиотская шутка Шиничиро всё вертится в голове. Ну, не может же что-то пойти не так, верно? Раз уж у дурака-Шина получилось? Она всё вертится и крутится в голове, сама просится на язык, и Изана, наконец, сдаётся. — Твои родители случайно не пираты? — бросает Изана лениво, подперев ладонью подбородок. И, в общем-то, сразу понимает свой проеб. Спина Какучо каменеет, он поворачивается, смотрит на него со сложным выражением на лице. Оно у него всегда, конечно, сложное, но сейчас как-то по-особенному. В голове вдруг сплывает запоздалый робкий вопрос — стоило ли шутить про родителей ребенка, выросшего, блять, в детском доме? — Я в курсе, что у меня всего один рабочий глаз. Спасибо, — как-то сухо отвечает он. Изана вспыхивает моментально. Сука, вот и как тут делать комплименты? Все-таки надо было по простому въебать под колено и поцеловать — как иначе-то эту гору к себе пониже спустить, чтобы до губ дотянуться? — Блять, да я не к этому! — шипит он рассерженно, стискивая в кулаке подол футболки. Дойти до конца идиотской шутки кажется уже делом принципа — гордость задета тем, что всё пошло не по плану. — Сука, ты ответить что ли просто не можешь, да или нет? Какучо моргает растерянно. Скользит взглядом по рассерженному лицу Изаны, словно ища в нём ответы. Находит только вероятность получить пизды. — Ну, нет? — отвечает он неуверенно. — Тогда откуда у них, блять, такое сокровище? — рявкает Изана, спрыгивая с подоконника. Чтоб он, блять, ещё хоть раз положился на советы Шиничиро на любовном фронте… То, что у его еблана-брата каким-то чудом есть парень — определенно заслуга исключительно неисчерпаемого терпения Вакасы, не больше. А может, Имауши просто слепой на оба глаза умственно отсталый глухой пень. Это бы всё объяснило. Круто развернувшись, Изана собирается гордо уйти с кухни, хлопнув дверью, но слышит за спиной торопливые шаги. Какучо ловит его со спины, обнимает своими огромными ручищами, прижимая к себе. Кладет на светлую макушку подбородок. Изана замирает — Хитто пышет жаром даже через тонкую ткань фартука. — Сокровище только для моего короля, — тихо выдыхает Какучо, вызывая по телу Изаны мурашки. Круто разворачиваясь в его руках и с силой притягивая Какучо к себе за лямку фартука, Изана милостиво решает, что, пожалуй, тупым подкатам Шиничиро можно дать ещё один шанс. … но никаких, сука, больше пиратов.

Па-чин и Пэйян.

Почи, радостно мелькая под ногами, всё тянет и тянет Па-чина в глубину парка. Дорожки становятся всё более заросшими, а фонари всё тусклее. Но Па-чину похуй. Он так-то за себя постоять может. К тому же, рядом такой же отбитый Пэйян, разговор неспешно переходит от одной темы к другой, и, в сущности, неважно, как далеко хочет забежать Почи — они ведь просто гуляют. Наконец выбрав достойное её царской персоны дерево, Почи останавливается, чтобы сделать свои важные собачьи дела. Придерживая поводок, Па-чин останавливается рядом с ней, в пол-уха слушая Пэйяна — тот уже минут десять агрессивно доказывает ему, что Казутора и Баджи точно, сто процентов ебутся. — Слышь, Пэйян, — вдруг обрывает его Па-чин, вглядываясь куда-то в глубину парка. — А это там не брательник Майки случайно? — продолжая пережевывать булочку, он кивает куда-то в сторону тускло мерцающих фонарей. — Ты тупой, что ли? — Пэйян хмуро вглядывается в парочку, стоящую чуть поодаль, у дерева в тени. — Бля, походу реально он. С девахой какой-то. Отсюда не видно многого, но Шиничиро не узнать сложно — слишком уж часто он перед глазами мелькает. Его спина почти целиком закрывает девушку, которую он аккуратно прижимает к дереву. Па-чин чавкает пирожком, рассматривая парочку. Почи интеллигентно делает свои собачьи дела. — Красотка, хоть и плоская, — наконец авторитетно заявляет Па-чин. — Волосы необычные. В голове Пэйяна что-то ворочается со скрипом, но он все не может понять, что. В пустую голову мысли дельные приходят крайне редко. И он забивает — наверное, просто девчонку эту где-то видел, узнал немного, вот и всё. А девчонка оказывается с огоньком. Закидывает длинную ногу на бедро Шиничиро, выгибается, подставляя тонкую шею. Па-чин и Пэйян синхронно краснеют. Нервно дернув поводок, Па-чин даже тянется невольно к Почи — глаза прикрыть, чтобы не видела творящегося разврата. — Пойдем, бля, отсюда, — бормочет Па-чин, наматывая на ладонь поводок — Почи, уже закончившая все свои дела, трусит к нему, виляя хвостом. — А то засмущается ещё девчонка. И, отворачиваясь, они быстро уходят из парка, так и не попавшись парочке на глаза. — Бля, Вака, я когда говорил, что пиздецки соскучился, думал, что мы дойдем хотя бы до твоей квартиры… Шиничиро дышит тяжело. Пальцы сами пробираются под чужую светлую футболку, бережно проходятся по ребрам, словно пересчитывают их. Вакаса в его руках такой гибкий, отзывчивый и горячий, что отпустить его кажется настоящим преступлением. А Шиничиро, вообще-то, дохуя законопослушный. Сейчас, по крайней мере. А ещё — он до дрожи влюблённый в этого невозможного придурка человек. Вакаса, ловко подпрыгнув, закидывает ноги Шиничиро на бедра, заставляя подхватить себя под задницу. Обвивает шею руками, жмётся поцелуем куда-то под ухо. — Дойдем, — ухмыляется Вакаса, толкаясь бёдрами вперед. — Ночь-то длинная. И, не найдя ни одного аргумента против, Шиничиро снова склоняется к любимым губам.