Первый снег.

Снег начал падать тихо, будто бы не хотел никого тревожить. Белые хлопья оседали на подоконнике, мерцая в свете уличных фонарей. В комнате было тепло, и пахло чем-то домашним — возможно, корицей или чаем, который Какаши поставил на плиту. Он сидел у окна, завернувшись в мягкое одеяло, и читал тонкую книжку с пожелтевшими страницами. Его маска была опущена, и на лице застыло спокойствие. Это был редкий вечер — без миссий, без срочных вызовов, без угроз. Просто снег, тишина, и... шаги за дверью. — Надеюсь, ты не сожрал все печенье, — голос Обито прозвучал немного громче обычного, как всегда, когда он возвращался домой. Какаши не обернулся сразу. Он знал этот ритм — стук сапог, лёгкий скрип дверей, как Обито повесит шарф на крючок, а потом привычно подкрадётся сзади, чтобы пощекотать его за шею. В этот раз не исключение. — А если сожрал? — лениво отозвался Какаши. — Тогда тебе придётся испечь новое. Со мной. — Обито уже стоял рядом, слегка улыбаясь, его щеки покраснели от мороза. Какаши отложил книгу и потянул его за шарф, чтобы притянуть ближе. Их лбы соприкоснулись. — Ну, если ты принес мёд... — он подмигнул. Обито усмехнулся и вытащил из сумки маленькую банку. — Как ты, блин, это угадал? Они стали готовить печенье, ибо Какаши съел всё, невзначай за работой. Обито вытирал руки о фартук с изображением кота — подарок Рин, который они хранили как реликвию. Какаши наблюдал, как он месит тесто, закусив губу, как всегда, когда сосредоточен. — Ты всегда так смотришь, когда я готовлю, — заметил Обито, не поднимая глаз. — Потому что ты чертовски мило хмуришься, — признался Какаши. Обито притворно возмутился, но не смог сдержать смех. Он взял щепотку муки и провёл ей по носу Какаши. — Это война, — хрипло сказал тот и тоже вмазал его по щеке. Мука, смех, жара от духовки, дыхание, смешанное с паром... Всё сливалось в один уютный момент, который хотелось растянуть навсегда. Позже они сидели на полу у камина, завернувшись в одно одеяло. Какаши пил чай, Обито положил голову ему на плечо, грыз печенье. Музыка играла тихо, а за окном всё ещё падал снег. — Знаешь... — начал Обито. — Что? — Я думал, что никогда не смогу вот так просто жить. — Он сжал кружку, словно боялся, что всё исчезнет. Какаши посмотрел на него. Его голос был мягким, как шерсть пледа: — Ты заслуживаешь это. Даже больше. Обито закрыл глаза, позволив себе поверить. Какаши поцеловал его в висок. И всё было так просто. Так спокойно. Когда падает снег — всё возможно. В те дни, когда Какаши просыпался раньше, он часто просто лежал, слушая, как Обито дышит рядом. Не потому, что не хотел разбудить, а потому, что в этом дыхании было нечто большее, чем просто сон. Это было напоминание: он здесь. Он жив. Он дышит рядом. Сегодня было так. Какаши перевернулся на бок и взял ладонь Обито в свою. Её внутренность была тёплая, чуть шершавее, чем раньше — следы тренировок и времени. Он провёл пальцем по линии жизни, по ребру ладони, медленно, как будто читал шепотом забытую рукопись. Обито шевельнулся, не открывая глаз. — Щекотно, — пробормотал он. Какаши не ответил. Он только крепче сжал его руку. После завтрака, где Обито почти спал лицом в каше, они выбрались за пределы деревни — просто так, без цели. Снег скрипел под ногами, ветер был лёгким, но бодрящим. Они добрались до старого моста, который когда-то служил границей тренировочных зон. Обито остановился. — Помнишь, как мы здесь дрались? Какаши кивнул. — Помню. Ты тогда упрямо пытался меня победить. Семь раз подряд. — Я всё равно победил бы. Если бы не... — Если бы не моя подножка? — Какаши усмехнулся. Обито рассмеялся. Они стояли посреди пустого моста, окружённые белоснежной тишиной, пока не пошёл лёгкий снег. Обито шагнул ближе, поднял воротник Какаши и поправил шарф. — Ты замёрз? — Нет. — Какаши посмотрел на него, немного удивлённо. — Но мне всё равно... нравится, когда ты заботишься. Обито кивнул. Его пальцы ненадолго задержались на шарфе, потом — на щеке Какаши. И он тихо сказал: — Я всё ещё учусь быть рядом. Но я хочу быть. Всегда. Тепло их дома было не столько от камина, сколько от мелочей. От того, как Обито шептал что-то в полудрёме. От того, как Какаши варил кофе с молоком, хотя сам предпочитал чай. От фотографий на стене, где они были — просто они. Без формы, без масок, без прошлого. Просто живые. Вечером они устроились с пледом на полу, включили старый проектор и смотрели фильм про путешествие. Он был неважного качества, с заедающим звуком, но они всё равно смеялись, комментировали, спорили, кто бы выжил в пустыне. — Я бы тебя вытащил, — сказал Обито вдруг, когда в фильме главный герой спасал друга. Какаши повернул голову. — Я знаю. Обито потянулся, взял его за руку — снова. Тепло, уверенно. — Просто хотел напомнить. На следующее утро вместо снега пошёл дождь. Это был странный, тёплый дождь — для зимы. И у Какаши вдруг поднялась температура. Он ворчал, пытался готовить завтрак, но Обито, вооружившись полотенцем и самым суровым тоном в мире, уложил его в постель. — Ты мне нужен живым, понятно? — Я не ребёнок. — Ты самый упрямый ниндзя из всех, кого я знаю. Пей чай. Обито сидел рядом, пока Какаши засыпал, и не отпускал его руку. Даже когда он сам чуть не уснул, всё равно держал. Плотно. Словно знал: это и есть лекарство. В полночь Какаши проснулся от того, что его лоб кто-то касался — осторожно, почти несмело. Обито. — Ты не спишь? — Просто проверяю, дышишь ли ты. — Он улыбнулся, виновато. — Привычка. Какаши схватил его за запястье, тихо притянул ближе. — Обито. — Хм? — Ты нужен мне. Ты понимаешь это? Обито кивнул. — Я знаю. И ты — мне тоже. И снова их пальцы переплелись. Словно это было всё, что нужно в этом мире, чтобы быть в безопасности. Какаши нашёл записку утром — аккуратно сложенную, прижатую чашкой чая. «Я на крыше. Приходи. Не забудь плед — ты вечно мёрзнешь». Он не улыбнулся. Не так, как принято. Но внутренне — да, чуть-чуть. Он знал, как Обито пишет. Как ставит запятую слишком близко к слову. Как подчёркивает «ты» будто оно важнее всего предложения. Когда он вышел на крышу, небо было розовато-серым. Снег больше не шёл, но лежал мягким ковром на черепице. Обито сидел, вытянув ноги, в старой куртке, и ждал. — А вдруг я не приду? — тихо спросил Какаши, подходя. — Тогда я бы спрыгнул, пробрался внутрь, и стащил тебя сюда. — Обито ухмыльнулся, но в его голосе была искренность. Та, что звучит только в паузах между словами. Какаши сел рядом. Плед укрыл их обоих. — Ты когда-нибудь думал, — начал Обито, — как всё могло бы быть, если бы я... — Не погиб? — Какаши закончил. Обито кивнул. Тишина. Какаши смотрел вперёд, не двигаясь. Потом сказал: — Я думал. Часто. Но каждый раз всё упиралось в одно — ты бы всё равно был рядом. Обито медленно повернулся к нему. Ветер тронул его волосы. Его взгляд был прямой, не отворачивающийся, не уходящий в шутку. — И ты бы всё равно был моим? Какаши резко втянул воздух. Словно его спросили вслух то, что он годами хранил внутри. Он кивнул. — Я уже был. Они не говорили после этого долго. Не потому, что нечего было сказать — просто слова были лишними. Всё, что надо, уже стояло в воздухе между ними. Обито протянул руку и провёл пальцем по щеке Какаши. Потом — по его маске. — Можно? Какаши посмотрел на него. Его взгляд не дрожал, но в нём было напряжение. Страх, надежда, ожидание. Он кивнул. Обито снял маску осторожно. Словно открывал не лицо — а страницу, которую боялся испортить прикосновением. — Ты красивый, — прошептал он. Какаши хотел что-то сказать, саркастичное, отстранённое, как всегда. Но не смог. Потому что Обито приблизился, и губы их встретились. Это был не идеальный поцелуй. Не как в книгах. Немного неуверенный. Осторожный. Тёплый, как дыхание в мороз. Краткий, но настолько настоящим, что у Какаши сжалось горло. Обито отпрянул, но не отпустил его руки. — Прости, — прошептал он. Какаши покачал головой. — Не извиняйся. Это... был первый, но не последний. Если ты хочешь. Обито улыбнулся. По-настоящему. И сжал его пальцы. — Я хочу. Всегда хотел. Когда они спустились с крыши, Какаши всё ещё не надел маску. Обито разглядывал его будто заново. В каждом взгляде был трепет, уважение и… влюблённость, которую он больше не прятал. Позже, лёжа на диване, прижавшись лбом к его плечу, он прошептал: — Я бы поцеловал тебя ещё тысячу раз. Но мне хватит одного — если он будет по-настоящему. Какаши закрыл глаза, прижал его ближе. — Тогда это будет только начало. — Сегодня не трогай плиту, —сказал Обито, заходя на кухню с лицом, полным решимости. — Я всё возьму на себя. Какаши даже не повернулся. — Ты сжёг лапшу. Воду. Дважды. — Это было до. Сегодня — новая эра. Романтический ужин. Свечи. Вино. Может, даже музыка. Я приготовил меню. — Ты написал «мисо суп» и «рис» на салфетке. — Какаши всё-таки обернулся, с приподнятой бровью. — Это концепт! — возмутился Обито. — Не мешай искусству. Через двадцать минут из кухни валил дым. Какаши не пошёл сразу. Он знал: если вмешается, Обито воспримет это как личное поражение. Через тридцать — зазвенел дымоуловитель. Через сорок — раздался отчаянный крик: — КАК ОНО ПРИГОРАЕТ, ЕСЛИ ЭТО БЫЛ СУП?! Какаши зашёл и застал следующую картину: Обито в фартуке с надписью "Я шиноби — и шеф-повар!", с обгоревшей ложкой в одной руке и кастрюлей, которая подозрительно шипела, — в другой. — Кажется, он мутировал, — хрипло выдохнул Обито. Какаши подошёл молча. Взял кастрюлю, выкинул её в сугроб через окно, потом выключил плиту. — Зато ты старался. — ...Ага, — смущённо буркнул Обито. — И испортил всё. Какаши развернулся к нему, положил руки на плечи. — Ты пытался устроить ужин, да. Но знаешь, что ты действительно устроил? — Апокалипсис? — Смех. Уют. И... вот это всё. — Он ткнул пальцем в пятно муки на щеке Обито. — Мне больше и не надо. Они сидели на полу в гостиной, укутавшись в плед. Перед ними стояли два стакана с вином и упаковка дешёвых сэндвичей, купленных в ближайшем магазине. — Это не мисо, — тихо сказал Обито. — Нет. Но зато у нас есть свечи. И музыка. — Какаши достал старенькую колонку. — Даже немного дождя за окном. Всё, как ты хотел. Обито посмотрел на него. Его глаза блестели. Он выглядел смущённым, счастливым и влюблённым — одновременно. — Я идиот, да? — Ты мой идиот, — ответил Какаши. — И мне с тобой... вкусно. Даже если без ужина. Обито рассмеялся. — Значит, в следующий раз просто закажем доставку? — Только если ты не будешь пытаться приготовить к ней соус из сахара и соевого соуса. Помнишь, чем это закончилось? — Да. Пожар. И... первый раз, когда ты сказал, что любишь меня. Они оба замолчали. Потом Какаши протянул руку и провёл пальцем по щеке Обито. — Тогда повторю: люблю. Обито улыбнулся. И без лишних слов, просто наклонился и поцеловал его. Ужин не удался. Рис пригорел. Суп сбежал. Музыка заедала. Вино оказалось с кислинкой. Но они лежали вдвоём на диване, укрытые одним одеялом, слушая, как капли стучат по стеклу, и не хотели менять ни одной детали. — А ведь это был идеальный вечер, — пробормотал Обито, зевая. — Потому что ты со мной, — тихо ответил Какаши. Какаши проснулся от тишины. Такая тишина не бывает обычной — она не просто про отсутствие звуков. Она про пустоту. Про то, когда сердце бьётся в вакууме. Он медленно открыл глаза. Его рука, по привычке, скользнула в сторону подушки — туда, где должен был быть Обито. Там никого не было. Плед не был смят. Подушка — ровная. Воздух — чуть прохладный, без запаха древесного мыла, которым всегда пахли волосы Обито. Всё было... не так. Он сел. И сначала ничего не понял. Комната была знакомая, да. Но не та. Старая, как до ремонта. Как много лет назад. Книжные полки — другие. Стекло в раме — треснутое. На столе — пыль. На стене — ни одной фотографии. Он встал. Ощущение... будто весь его внутренний мир — аккуратно вывернули наизнанку. Он надел маску. Не потому что хотел — а потому что это была реальность. Эта реальность требовала маски. На кухне — тишина. Он проверил холодильник. Пуст. Не в смысле без еды — без следов жизни. Ни кружки Обито, ни его любимого острого соуса. Ни записки на двери. Ни пледа на спинке стула. Ни рубашки, которую он вечно бросал, где попало. Ничего. Он сел. Просто сел на табурет и уставился в пустоту. И постепенно — медленно, как яд — начала возвращаться правда. Обито мёртв. Он умер. Перед глазами Какаши. Никаких ужинов, никаких поцелуев, никаких крыш с пледом. Какаши сжал зубы. — Нет, — прошептал он. — Нет, ты же был... Он вспомнил голос Обито. Его фразы. Его руку в своей. Его глаза, такие живые, такие... близкие. Это был сон. И вдруг пришла настоящая боль. Он не плакал сразу. Просто сидел, сжавшись, чувствуя, как сердце проваливается всё глубже и глубже. Ему казалось, что он слышит голос. Где-то на грани слуха. «Ты самый упрямый ниндзя...» «Я бы тебя поцеловал тысячу раз...» «Я хочу быть рядом. Всегда.» Он вцепился руками в стол, будто тот мог удержать его в этом мире, где всё рассыпалось. — Ты обещал, — сказал он хрипло. — Обещал быть рядом. До конца. Только эхо. Он закрыл глаза. В его голове всё ещё жил образ — чёткий, тёплый. Обито, такой, каким он мог быть. Таким, каким он был во сне. Какаши поднялся. Пошёл к полке. Достал старую коробку, в которой хранил письма, записи миссий, вырезки, фотографии. На дне — снимок. Они. Команда Минато. Ещё дети. Он сел на пол, прижал фото к груди и медленно выдохнул. Слёзы — тихие, почти невидимые — всё же вышли. Не с криком, не с истерикой. Просто как дождь, который не остановить. — Это был сон, — прошептал он. — Но я не забуду. Никогда. Он положил фотографию обратно. Закрыл коробку. Поднялся. И вышел из дома. На улице шёл снег. Точно такой, как тогда — во сне. Мягкий, пушистый. Он ложился на плечи, таял на ресницах. Какаши остановился. Он закрыл глаза. И на миг — крошечный миг — ему показалось, будто кто-то идёт рядом. Чуть сзади. Он не обернулся. Он просто прошептал: — Если ты слышишь... Я всё ещё помню. Всё. Даже вкус чая, которого никогда не было. И пошёл вперёд. Медленно. Через снег, не оставляющий следов. Прошло три недели с того утра. Какаши стал вставать по будильнику. Не потому что хотел — потому что иначе лежал бы целый день, глядя в потолок. А он слишком хорошо знал, какие мысли приходят в тишине. Он пил кофе. Без сахара. Как раньше Обито не любил — «горечь как способ жить», смеялся он. Теперь — как дань. Как напоминание. Он выходил в город. Иногда по делам, иногда — просто так. И каждый раз, абсолютно каждый раз — сердце срывалось в груди. Он там. Вон тот — с чёрными волосами и повязкой. Вон тот — с ухмылкой. Вон тот — с тенью во взгляде. Он видел Обито в каждом. В каждом первом человеке. Но, подходя ближе — всё рушилось. Это был не он. Просто лицо. Просто прохожий. И Какаши продолжал идти дальше, будто ничего не произошло. Потому что так проще. Проще, чем упасть на колени и закричать. Дома стало слишком тихо. Ни треска плиты, ни спонтанных объятий со спины, ни книг, разбросанных на полу. Только собственное дыхание, которое казалось чужим. Он начал оставлять свет включённым. На случай, если вдруг. Если вдруг Обито снова появится. Как во сне. Он клал вторую чашку на стол. Делал две порции чая. Пододвигал стул. По привычке. Каждый раз, глядя на пустое место напротив, он думал: Может, я сойду с ума. И тогда он вернётся. Иногда, когда он шёл по улице, ему казалось — Обито говорит с ним. «Ты всё ещё носишь эту маску? Скучно.» «А ну, не хмурься. Ты выглядишь как пенсионер.» «Эй, смотри, я нашёл камень, похожий на жабу!» Какаши не отвечал. Не позволял себе. Но ловил себя на том, что улыбается. А потом — ненавидел себя за это. "Как ты можешь улыбаться, когда его нет?" Однажды ночью он сел и написал письмо. Без адреса. Без начала. Просто слова. "Ты приходишь ко мне каждую ночь. И уходишь каждое утро. Я не прошу больше быть рядом. Я просто хочу, чтобы ты был. Хоть где-то. Пожалуйста, приди снова..." Он не сжёг письмо. Он положил его в коробку. Ту самую, с фотографией. Где теперь лежала вторая кружка, плед, и старая рубашка. Иногда другие спрашивали: — Хокаге-сама, вы в порядке? — Всё хорошо, Какаши? — Ты что-то изменился. Он кивал. Улыбался. И продолжал идти мимо, не задерживаясь. Потому что никто не должен был видеть то, что внутри. Он был жив. Дышал. Работал хокаге. Учил. Но он больше не жил. Потому что где-то между крышей с пледом и супом, которого не было, он потерял не только Обито. Он потерял часть себя. Однажды он снова увидел силуэт. Тень, слишком похожую. Сердце дрогнуло — как в первый раз. Но он не подошёл. Он просто прошёл мимо. Потому что знал — Обито больше нет. Теперь только — тишина. Какаши сидел на краю крыши. Той самой. Где, в том сне, они сидели вместе с Обито. Где был плед, чашки и усталое счастье. Теперь — только ветер. И обрыв. Внизу деревня. Обычные люди. Суета. Голоса. Жизнь. А здесь — высоко. Холодно. Одиноко. Он смотрел вниз. Долго. Без мыслей. Только тяжесть в груди. И впервые за долгое время он не знал, зачем дальше. — Зачем ты остался, Какаши? Он вздрогнул. Нет, не от слов — от голоса. Он был в голове, но таким настоящим. Таким тёплым. Обито. — Ты же говорил: «Я защищу то, что дорого». А теперь... ты не защищаешь даже себя. Какаши сжал пальцы. Ногти впились в ладони. — Замолчи. «Ты боишься забыть меня?» «Ты хочешь быть рядом — даже мёртвым?» «Или просто устал жить?» Он резко встал. Ветер швырял в лицо холод. Он не чувствовал. Его сердце — не билось как раньше. Оно... стучало по инерции. Как сломанные часы. Только тик-тик-тик. Он сделал шаг ближе к краю. Носки ботинок свисают. Один порыв — и всё. Мир качнулся. И вдруг — перед глазами: Обито. Живой. Как в тот день. Улыбается, щурится от солнца. И говорит: — «Ты же обещал, что останешься. Даже без меня.» Он почти шагнул. Почти. Но вдруг... Кто-то схватил его. Нет. Это не были настоящие руки. Это была галлюцинация? Обито — на грани жизни. Его рука, вытянутая в крови. И взгляд: "Живи. Ты должен." Какаши упал на колени. Прямо там. На крыше. Лицом в ладони. И закричал. Впервые за годы: Не как шиноби, не как хокаге, как человек. Крик был рваным, хриплым, почти беззвучным — но в нём было всё: Одиночество. Усталость. Невыносимая любовь. И вина. Та, что не отпускает. Он не прыгнул. Он не ушёл. Какаши остался. Не потому что захотел. Не потому что стало легче. А потому что Обито бы этого хотел. Сначала он перестал приходить на собрания. Потом — перестал отвечать. Потом — исчез. Не ушёл. Не умер. Просто… стал частью фона. Как старая скамья под деревом. Как шрам, о котором уже никто не спрашивает. Он всё ещё ходил по улицам. Всё ещё выполнял миссии, если присылали. Всё ещё говорил "да" на зов. Но в глазах — было пусто. Он больше не смотрел людям в лицо. Он не замечал время. Он даже не помнил, когда в последний раз ел. Когда он возвращался, дом не узнавал его. Стены холодные. Полы пыльные. Воздух — как в склепе. Какаши больше не включал свет. Он больше не писал писем. Он даже не открывал коробку, где лежало то, что осталось от сна. Плед. Фото. Письмо. Кружка. Он боялся дотронуться — потому что знал: одно прикосновение, и он упадёт окончательно. Иногда он сидел у стены. Часами. Не думая. Не двигаясь. Иногда казалось — если кто-то сейчас войдёт, то не заметит его. Потому что он стал прозрачным. Сны ушли. Обито больше не приходил. И это было страшнее, чем боль. Потому что даже боль — это что-то. А здесь была пустота, которая вытекала изнутри, будто душа стала дырявой. Он пробовал писать. Что-то. Хоть слово. Хоть имя. Не получалось. Бумага оставалась чистой, как смерть. Иногда случались моменты, когда он вдруг вспоминал голос. Где-то в толпе. На грани слуха. «Эй, Какаши, ты чего такой хмурый, старик?» «Я всё ещё рядом. Просто смотри внимательней.» Он замерзал. А потом осознавал — это его собственный голос. Пытающийся звучать, как Обито. Чтобы хоть как-то заполнить тишину. Он почти смеялся. Почти. Однажды Какаши смотрел в зеркало. Долго. И впервые не узнал себя. Седые волосы стали тусклыми. Глаза — без света. Он смотрел. И не чувствовал ничего. А потом, как будто шёпотом внутри, прозвучало: — Ты уже ушёл, Какаши. Просто мир ещё не понял. Он не ответил. Он просто выключил свет и вернулся в темноту. Не жизни. А чувств. Он просто стал другим. Не Какаши. Не ниндзя. Не герой. А кто-то, кто помнит. Кто дышит из чувства долга, а не желания. Обито умер тогда. А Какаши — спустя годы. Какаши перестал считать дни. Сначала сбивался со счёта. Потом — забывал. Потом просто перестал пытаться. Ему казалось, что утро наступает трижды. Или ни разу. Он не знал, завтракал ли. Не знал, кто только что стучал в дверь. Не знал, почему в зеркале отражение чужое. Но это не пугало. Это было… привычно. Уютно, почти. Потому что каждый день, каждый… Обито был с ним. Он приходил часто. Садился рядом. Молчал. Иногда — говорил. Иногда — смеялся. Иногда — плакал. Какаши протягивал руку. Тот не исчезал. Наоборот — теплел. Ощутимо. Как будто… как будто он вернулся. — Обито, — шептал Какаши. — Я знал. Ты ведь не мог оставить меня. И Обито кивал. И улыбался. Какаши не спрашивал, правда ли это. Потому что ответ был бы лишним. Сны больше не кончались. Реальность больше не начиналась. Он разговаривал с пустотой. Готовил на двоих. Знал, что Обито любит острый рис, и сердится, если забыть убрать книги с кровати. Он оставлял дверь открытой. На случай, если Рин зайдёт. Или Минато-сенсей. Они ведь все живы. Они же… живы, правда? Он слышал их шаги. Их голоса. Чувствовал прикосновение к плечу. Он смеялся. Он смеялся часто. Много кто говорили: — Он тихий, странный. Иногда говорит сам с собой. Иногда — смеётся в одиночестве. — все знают что, он хокаге. Наверное, посттравматическое. — А я видел, как он вышел под дождь босиком, с двумя чашками. И звал кого-то. “Обито, ты прячешься?” — кричал. Цунадэ писала в отчётах: "Хатаке Какаши не представляется способным продолжать миссии. Степень дезориентации высокая. Психика… ломается. Он улыбается, когда говорит о мёртвых. Улыбается, будто они всё ещё здесь." Он сидит в комнате. На полу. Свет выключен. Занавеси полузакрыты. Воздух — неподвижный. Обито рядом. Всегда. Какаши рассказывает ему, как прошёл день. Объясняет, почему снова забыл купить чай. Спрашивает, не забыл ли он, как впервые поцеловал его, у реки, когда никто не видел. И Обито кивает. И отвечает. И смеётся. А в реальности — тишина. Один голос. Шепчущий. Надломленный. Какаши качается из стороны в сторону, обнимая воздух. И тихо шепчет: — Не оставляй меня, хорошо? Я не один. Я с тобой. Я... я ведь не один? Тишина. Но он слышит: “Конечно, нет. Я всегда здесь.”