Жена Илин Лаоцзу

Итак. Вэй Усянь понимал, что это не самая его гениальная идея. Он знал это, когда мысль, сама концепция, пронеслась в его голове, как рыба, выпрыгнувшая из ведра с водой, и разлетелась по отголоскам его черепа (который определенно пуст); он знал это, когда слова выползли из его горла и сформировались на его языке, далеко от его здравого смысла; и он знал это, когда наблюдал, как лицо Цзян Чэна искажается в абсолютной ярости. И если быть честным, было не так уж много причин, по которым Цзян Чэн и Лань Чжань должны были заявиться к Вэй Усяню прямо посреди лагеря, когда на нем были все регалии Илин Лаоцзу, и заставлять его нервничать и потеть в этих черных одеждах, которые только и делали, что поглощали тепло, — что было прекрасно в ночь и холодную погоду, но совершенно некстати, когда в окно заглядывает послеполуденное солнце, заставляя думать, что игра уже закончена, и Вэй Усянь как-то проговорился и сделал что-то, что дало бы им понять, кто он на самом деле. Пока Цзян Чэн не открыл рот. Ты знаешь, где Вэй Усянь? Это было не совсем то, что он сказал, но разделенное с ним детство означало, что Вэй Усянь видел смысл, который он по тем или иным причинам не мог сказать напрямую. После этого было сказано еще несколько слов — даже целые вопросы, — но их заглушил громкий гул, заполнивший голову Вэй Усяня. А потом он рассмеялся. Он был резким. Уродливым. Он даже не знал, почему смеется, но смеялся, даже когда другие культиваторы, которых поблизости не было, стали смотреть в его сторону. Никто даже не подумал отступить, будучи слишком любопытными, чтобы пропустить шоу, которое, несомненно, должно было произойти. И в этот момент в голову пришла ужасная, ужасная, нехорошая мысль. — Знаю его? — Вэй Усянь гоготнул, и вся его фигура затряслась. — Знаю где он? Конечно, я знаю! Моя краснеющая женушка! Мой а-Ин! Лицо Цзян Чэна побелело, затем покраснело, он скривился, но потом выпрямился, чтобы хоть как-то соблюсти приличия перед тем, кто, как в настоящее время верил весь цзянху, был чем-то вроде злобного божества Могильных Курганов. Маска скрывала лицо Вэй Усяня так же хорошо, как и всегда, но он все равно притворился, что утирает слезу смеха. — Я нашел его бродящим по моим землям, полуживым и почти таким же безумным. Он был ранен и не мылся уже несколько недель! Но он был так красив, — он криво усмехнулся, глядя на Цзян Чэна и Лань Чжаня, оба начали наблюдать за происходящим в своих версиях ужасов. У Лань Чжаня это выражалось в легком изгибе губ, бледности лица и расширении обычно острых глаз. — Похоже, никто по нему не скучал, и я забрал его к себе домой. — Я… ты…! — бортомал себе под нос Цзян Чэн, не зная что сказать. Его руки сжались в кулаки, и он начал закипать от ярости. — Верни его! Вэй Усянь надменно фыркнул. — Я бы никогда не опозорил свою жену таким образом. Он отступил на безопасное расстояние, когда Лань Чжань потянулся к Цзян Чэну, чтобы схватить его, и остался на безопасном расстоянии, даже когда Лань Чжань протянул руку, чтобы остановить Цзян Чэна. — Успокойся, — довольно резко сказал Лань Чжань, явно не выдержав выходок Цзян Чэна. Вэй Усянь не винил его. Он мог бы… сделать больше. Затем он снова обратил внимание на Вэй Усяня — насколько ему было известно, Илин Лаоцзу. — Он в порядке? В порядке ли он? Хорошо ли я выгляжу, хотел спросить Вэй Усянь. Он покачал головой, как бы раздумывая. — Поначалу он много плакал. Но, возможно, это потому, что мне нравилось доводить его до этого состояния, — протянул он, как какой-то извращенец. — Он был очень слаб, — его губы растянулись в улыбке, обнажив зубы. — Его было очень легко взять. На краткий миг ему показалось, что Лань Чжань ударит его прямо на месте. Но это мгновение прошло, и вместо этого он спросил: — Ты позволишь нам встретиться с ним? — А? Зачем вам видеть мою жену? — резко спросил Вэй Усянь, напрягаясь. — Он главный ученик Юньмэн Цзян, и ты вернешь его мне! — прорычал Цзян Чэн, все более ожесточенно отбиваясь от Лань Чжаня. — Ты упомянул о его травмах. Гусу Лань может позаботиться о нем в залах исцеления нашей секты в качестве… компенсации за твою помощь в войне. — Какое щедрое предложение, — проворчал Вэй Усянь, присматриваясь к Чэньцин на случай, если ему понадобится быстро скрыться. — К сожалению, я довольно ревностно отношусь к своей новой жене. Он, знаете ли, очень красив, и мне не нравится, что на него смотрят другие люди. — Особенно, — добавил он, указав своим оружием в Цзян Чэна, который с каждым словом становился все более свирепым, — раз уж тот, похоже, не прочь утащить его. Губы Лань Чжаня сжались в бледную, недовольную линию. — Гусу Лань не станет красть твою… жену. Брови Вэй Усяня слегка приподнялись под маской от сарказма, прозвучавшему в голосе Лань Чжаня. Неужели он и вправду считал брак с мужчиной таким отвратительным? Или, может быть, он считал, что Илин Лаоцзу не оказывает ему должного уважения как своей жене? — Не называй его так! — прокричал Цзян Чэн, не в силах смириться с услышанным. — Вэй Усянь — ничья не жена, ты… ты не отправил прошение о помолвке в его родную секту! У вас не было свадьбы! Ты просто… держишь его у себя! Вэй Усянь высокомерно поднял голову. — А если это так? Цзян Чэн снова попытался сделать выпад, Вэй Усянь уклонился, Лань Чжань удержал Цзян Чэна, хотя было ясно, что он ничего так не хотел, как посмотреть, как тот растерзает Илин Лаоцзу. — Если мы напишем ему письмо, — серьезно сказал Лань Чжань, — позволишь ли ты ему его прочитать? И позволил бы ему отправить нам ответ? — Ни в коем случае. — Почему бы, блять, нет? — закричал Цзян Чэн. Вэй Усянь внутренне вздохнул: такими темпами весь лагерь будет знать, что происходит. Неужели он не заботился о конфиденциальности их отношений? Он обдумал ответ настолько тщательно, насколько ему хватило нескольких секунд. В самом деле, что за кретин не дает своей жене получать письма от собственной семьи? — Моя жена, — медленно начал он, — принадлежит мне. Я не принимаю в свой брак чужаков и не позволю им посылать закодированные сообщения, которые могут заставить его покинуть мой дом. — Мы бы не… — Единственная причина, по которой я здесь… — перебил Вэй Усянь Лань Ванцзи, запутывая свою паутину лжи. — Потому, что мой а-Ин умолял меня помочь вам выиграть вашу проклятую войну. И если я погибну в бою или от руки союзника, Могильные Курганы сочтут его жизнь потерянной. Затем он повернулся и пошел прочь, окруженный шепотом мертвых и оставляя позади себя разъяренные крики Цзян Чэна. Если ему и суждено умереть чудовищем, то, по крайней мере, его семья еще сможет вспомнить того смеющегося мальчика, которым он сам себя уже не помнил. По крайней мере, он всегда будет Вэй Усянем из Юньмэн Цзян, а не… Не… Никому больше не нужно было страдать из-за его нового пути культивирования. Никто не должен был жалеть Вэй Усяня. Не более чем живой труп, мстящий тем, кого считал виноватыми в своих страданиях, и не способный перейти в следующую жизнь. И как всякий мстительный дух, когда его правосудие свершится, возможно… возможно, тогда он сможет лечь и отдохнуть, а память о мальчике из Пристани Лотоса сохранится в умах тех, кто еще помнит, незапятнанная войной и временем.