Канитéль смерти

— Хэй, Касенька… — шепчет Трибби хрипло, сложенные в молитве ладони дрожью крыты видно. Понурый день наливается дождливым мраком, покрытые амброзией стволы точно пропитаны слёзным лаком. Титаны плачут — палачи, виновники всех преступлений, начал — они, как каменные истуканы, венчают их молчанием в келье печали. Промозглость очередного дня соломенный настил размягчает, и Трибби выцарапано вздыхает — к груди ладони крепче прижимает. Покоящиеся коллекцией плюшевые куклы смотрят на неё бусинами глаз стеклянных — пустых, оловянных; все они несут вести неприглядных свершений — горем забытых мгновений. — В этих куклах больше нет течения жизни… *Мы*, нет, я… не чувствую больше ничего… — тусклость, её некогда приятные лепестки зрачков увядают — исчезают, дрожью бегают радужки. — Касенька… — и взгляд полнит судорога тревоги. — *Нам*…мне страшно говорить слово «завтра»… Некогда вязко цветущие гиацинты опадают под касанием — пальцы, впитавшие дыхание смерти, лепестки отрывают. Покоящийся на мшистой, самодельной могиле кукол букет отцветает; он время до собственного забвения коротает. — «Завтра» всего лишь новый день, госпожа Трибби, — её голос ломится страданием — отъявленным молчанием. — «Завтра» всего лишь «завтра». — Но *мы* знаем, что Касенька не хочет, чтобы «завтра» наступило, — судорога облепляет губы покоящегося у алтаря отродья смерти. — Потому для человека Касеньки «завтра» больше не наступит. — Я спасу еë… — надрывность, слабость — продолговатые ссадины вычерчивают глотку; слово больнó. — Неважно, чем мне придётся пожертвовать. — Касенька, — ломятся — колются извитые тернии безнадёжности, и Трибби падает на колени перед горем пропитанным алтарём. Роща утопает в скорби, музой венчанные деревья слезами титанов умыты; еë ноги золотыми царапинами — кровью омыты. — *Мы* боимся… — Всё будет хорошо, госпожа Трибби. — успокоение ложью, сладкой и такой субтильной, уверенность — болью падкой, невыносимой. Трибби легонько кивает. Вышитые золотой нитью — канителью — Аглаи куклы больше не шепчут о жалости — молчат. Сердце вязнет в непримиримой — нестерпимой — тревоге, и девочка поднимает взгляд к небесам. — Касенька, ты знаешь, почему *мы* так любим дождь? — и улыбка угловатая, измученная лишениями — путём, укрытым ядовитыми терньями. — Под ним не видно *наших* слëз… — Госпожа Трибби… — протянутая рука кроется дрожью — отравленная смерть Божья — она не может коснуться, успокоить. Но промозглостью пропитанное слово больше не лечит — взвешенное успокоение больше калечит, беспечит. — Касенька, пожалуйста, обними *нас*… — девочка задыхается, искажённая горестными наледями еë душа взывает скорбно и молит; она слышит плач — небесный палач роняет горестные слëзы. — Я не могу, нет… — но руки не вольны; ладони, упрятанные в касания ребёнка, теплы — излишне нежны. — Касенька, тебе пора просыпаться… — шёпот ломится — трещит, как лоскуты сотканного любовью сердца, как рисунок, законченный *ими*, срока давнего месяца; судьба всех разнит. — Давай, Касенька. *Мы* будем ждать тебя там. Пора просыпаться… Поцелуй — мягким касанием, точно шорох бабочки, — она воспаряет и растворяется искрой в плетённом швами смерти поле — оно ими упитано, изглажено, изгажено. Кастория внимает трепетному — ещё живому дыханию, что ласкает изгибы губ, слышит смех, распылённый грешным мечтанием — эгоистичным желанием. — Пора просыпаться, Каси, — голос Стеллы тешит рассудок, по венам патокой пробирает падкость — едкая краткость. Волнительный трепет пышных ресниц — веером — и девушка ощущает прикосновение жидкое — жадное, ладонь укрывает озарённый мглой взгляд; тишиной. Она покоится на коленях среди цветочных вкраплений, перламутром опылённых, бриллиантовыми слезами опьянённых. Здесь ветер не бродит — только стоячая духота и её шёпот, как ласковая нота по клавишам невидимого инструментального хрипа; по струнам — натянутого скрипа: — Доброе утро, моя принцесса. И ладонь проскальзывает по лбу, пальцы пробирают россыпь прядей, вплетаясь. Мягкая песнь тишины — здесь похоронены переживаний вершины — заставляет проскочить лёгкую нервозность дерзанием — сдёрнутым дыханием. — Мне снился сон, в которым мы вдвоём, — Кастория боязно прикасается — смерти дыхание шлейфом от рождения тянется — и пальцы её саднящие следуют — милуют изгибы щеки. — Счастливы… — и замирают. — Каси, — и вовсе не упреком её тихое поучение — сердце плавят стенания прощения, — ты плачешь. Поцелуй — спокойствием падким, их Кастория уравнивает в попытке раскусить фривольность горечи сладкой, что мушками мыслей бьётся желанием жалким. Ей просто увидеть бы звезду счастья лестного — будущего, четырёхлистника малоизвестного. — Прости. Просто кошмар, — улыбка натянуто-жалобная в манере её простирания перед непостижимыми страданиями. — Даже полубогам, — голос Стеллы сквозь плотную толщу нивелируется — сглаживается, внутри Кастории что-то болезненным страхом выцарапывается. — Ведомы кошмары. Но тебе не о чем беспокоится, моя Каси… я ████ буду рядом ███. Ложь. Ты ведь «завтра» умрешь. На липких костях черепушки словоохотливо ведут переговоры мысли-мушки, и Кастория беспокойно прикрывает взгляд — они без умолку трещат, мерилом тревоги стать норовят. Рассыпанное складками платье задевает цветы, что понуро клонят головы; забытые ими мечты так и шепчут молитвы во спасение — собственное упокоение. Здесь, в царстве бесконечного сна, не должна находиться живая душа. — Не хочешь прогуляться? — адресованный Стелле вопрос так и желает изогнуться ломанной линией, всплыть правдой каплю голимее. Она протягивает ладонь — реверанс — касание разбавляет тушующийся покой, и Кастория целует тыльную сторону её ладони нежно — в груди сердце бьётся донельзя безгрешно. Объятия укутывают хрупкое тело Стеллы, что непонимающе приободряет — всё будет лучше прежнего, — но правда выедает. — Моя ████, — преломлённый голос уже её не достигает, но Кастория всё улыбкой укрывает. Я обязательно спасу её — себе обещает. Выложенная следами дорога тянется вглубь безропотного поля, где апогей достигает покоя — он засыпает, упокоённый молитвами — снами — о безбрежном океане оригами. Из них Титан Смерти души вылепляет. Кастория проводит её по тропинке, усеянной цветами, — и мягкая песнь её разлетается стихами эфирно: — Мне капельку любви голимой

Хотелось бы улицезреть.

Увидеть узкую щель — трель,

Просвет.

Вдвоём проснуться поутру

В ночи очнуться на снегу.

Из лепестков, ростков —

Души сердечной

И жизни нашей долговечной.

И Кастория падает ниц — на трепете ресниц — десниц — печатаются слёзы; полубогам ведомы душевные терзания — морозы; она кутается в её ледяных объятиях — минуты жизни купаются в слезливых исчадиях. Ей хочется сжаться — в комочек, клубочек — и сдаться, но сердце ныть начинает — жертвенную пластину мысли завести отчаянно желает. — Каси… — Стелла пытается поддержать, но всю тревогу её не объять. — Я не брошу тебя. — Тебе следует уйти, Стелла… — изнеможённый взгляд потакает слабости — прожжённый яд, что вяжется смертью в крови ипостаси. — Ты пропадёшь, исчезнешь, рассеешься — живым слишком тесно. Здесь душам не место. — ████, — сырость голоса отчетливыми каплями проседает; Касторию страх выедает. — Ты тоже не хочешь меня опускать, и легче, скорее, себя вместе со мною распять. Но моя Каси бессмертна, — она из-под опущенный ресниц наблюдает мерно. — У нас так мало времени, ████, не будем тратить его зазря? Прогуляемся, пока не взойдет заря. И обещание вечно, потому что в эвтюмии смерти ночь бесконечна. Шаг-другой проступает необузданной тоской — нестерпимым страхом, косой — палача, что плетённые рифмы шепча, возвышает роль смерти, — священной, бездушной гелертер. Кастория плетётся позади уныло, кончики пальцев выцарапывают ладонь глумливо. Над собой, она вершит мысленное правосудие забористой душой, где проглядывают сколы несовершенства — её отщепенства. И Стелла заботливо переплетает ладони — холод проникает в души покои, девушка вздрагивает, улыбка, что проскакивает, не вольна́ — в эмоциях писана истина. — Всё будет хорошо, моя принцесса. — и от слов подобных хочется забыться, Кастория внимает её лëгкой игривости — поцелую на кончике носа излишней милостью. — Не стоит тебе страдать — мне следует горе твоё разделять. Поле усыпано дыханием смерти — люминесценцией душ, сокрытых в бутонах ферте; они особенно черны — внутри отлично нечестны. А есть восхищения красоты — призрачные и прозрачные цветы, что мечтают задеть слугу скорби, исцарапанную лишениями, — это увековеченные, впитанные арбитром ломкой судьбы доли. Рассыпанная луна покоится на тонких нитях боли; из неё стекает водопад смолою — канифоли, потому что запах ветвей жизни вяжется — это просто выход, что под слоями иллюзии кажется. Ещё совсем немного дойти и проявится… В прострации Стелла замирает — фрустрации, — потому что тело её исчезает, мутнеет и спадает. Отъявленное время нещадно поджимает — неизмеримо песчинками сквозь растопыренные пальцы утекает. Кастория больше не может её касаться, прижать, схватить и обняться — безжалостно судьба любит играться. И невинная улыбка на лице Стеллы замирает — беспомощная — но Кастория всё понимает, как тяжело выдавливать — натягивать — покой, когда все чувства в груди поют тоской. Порой хочется не жить — принять судьбу и отпустить кораблик таковой в вечное плавание средь звезд, где жизнь кипит — бурлит, и пролегает тропа сквозь поле нещадных роз. И сердце разрывает, шаг тяжелеет — подбивает, и Кастория нити судьбы судорожными пальцами переплетает, зашивает на парафином пропитанной ткани. Цветочный узор расписанных букв — её легкий испуг — и Стелла отстранённо вздыхает; по горлу пробирает червивым скребнем — истлением — прощание; горе-судьбы исчадие. Перламутровыми софитами тело пятнами крыто — испито — и гладко-мягко она срывает цветок — чей-то жизни порок, исток. Гладкий росток. Фиолетовые пряди нежно подбираются — собираются — и полуприседем Стелла вплетает чужеродный должок в слугу смерти, за ухом вкрапляются поцелуи эти, что тешут последним дыханием — любви её сладким терзанием. Забиться — забыться, и Кастория хватается за проявленную пустоту — душевную тоску, девушка себя уже не различает. — ████████████ █████████ █████████ ██████ моя милая ██████ Каси. — Беги! — она повторно падает ниц, слёзы касаются ресниц. — Пожалуйста! Выход найди впереди, и живи! Прошу тебя… — свербит в горле голод расставаний — переживаний, жизни трикрат колядований; она умоляет. — Ты должна жить… Уходи… впереди. И не оборачивайся. Не зови. Уйди! Но так мы никогда не будем вместе. Обрывки фраз и без прикрас — чужеродный голос пробуждает истлевшее сознание, свечой прогревшее мечтание, и Кастория поднимает глаза, слезами полнёные. Её печалью гранёные — Стелла непослушно оборачивается перед самым концом, последний раз увидеть девушку перед смерти венцом. Я не могу покинуть тебя… Каси. Мучнистое тело, свячённое софитом лунный триады, мало, расплывчато — Стелла делает неумелый шаг, потому что сознание гасло — её создание, руками умелыми вылепленное, так неприкаянно — всего лишь осколками путешествий, временем спаянно. Назидательно смотрят стекляшки глаз — трагичный смерти указ — и Кастория бежит последний раз объять — тоскливость желаний и жажду распять, её пожалеть, приласкать. Но песчинка держится не вечно — во тьме глухой всё бесконечно. Конечно? И Кастория отрывает взгляд — ленту мглы прошивает канителью заря, тонкая полоса ночи — очи, и в фиолетовых радужках алеет заревом кровь, подтекает — луна солнцем новый день нарекает. И только благоухающий цветок остаётся от метели, что оплетает кандалами слугу Десницы Тени шёпотом, прикосновением — любви большим свершением, и Кастория нежно обвивает росток, душа которого подарила любви калейдоскоп. — Мы вместе пройдем этот день, — шепчет Кастория, задыхаясь, лепестков нежных касаясь, — встретимся, когда наступит ночь и прогонит наши печали прочь… И обещание вечно, потому что в эвтюмии смерти день ночь бесконечна.