Держись

      Играть Иисуса сложно, окей? Роль эта выворачивает наизнанку, прошивает эмоциями, грубыми стежками по нежной коже, иголкой протыкает плоть… Точь в точь распятье, только эта игла наносит не четыре ровных, чётких ранений, нет, она колет, режет, рвёт всё тело. Играть Иисуса иначе нельзя, его можно только так – издеваясь над собой, сознательно нанося себе увечья по самому сердцу, чувствуя эту боль, как свою. Так, словно все удары не точно отточенное актёрское движение, не больное на деле, а только выглядящее болезненно, а настоящая пытка. Так, словно на словах «тридцать девять» он падает не оттого, что так прописано в сценарии, а потому что устоять на ногах взаправду невозможно – больно, больно, больно. Так, что выступившие на глазах слёзы смотрятся гармонично и становятся частью образа, Иисуса Христа, никак не частью Ярослава. Играть Христа сложно, потому что его нельзя играть, не пропуская через себя, его нельзя играть. Его можно только проживать, им можно только жить. И он живёт. Вживается в роль настолько, что у зрителей по ту сторону сцены или экранов перехватывает дыхание, потому что выглядит так, словно сошёл со страниц священных книг и стоит здесь, протягивая дрожащую чуть руку, предлагая идти за ним. Сам потом отходит от спектакля, сползая на пол гримёрки в углу и пустым взглядом смотрит в потолок, бездумно отмечая, что трещинка на потолке расползается сильнее. Выжатый потому что, эмоции все остались там, на сцене, а здесь в грудной клетке сердце стучит механически благодаря исключительно биологии, а не чувствам. Пустой потому что, отдавший всё, что было и не просящий ничего взамен. Потом, когда отойдёт, Ярик скажет, каким классным получился спектакль, как круто все выложились, отметит несколько особенно хороших моментов, приправляя это эмоциональностью и живой мимикой. А сейчас… Сейчас он оболочка для ничего, тело, одетое в последний костюм Иисуса – белые широкие одежды, в которые можно завернуть троих таких, как он. Может, поэтому в нём так холодно, так инородно он ощущается? Потому что там, где мог быть не только он, он один? Ну, либо он выдумывает сказочные оправдания слишком сильно включённому кондиционеру. Играть Иуду не проще. Тот такой же выжимающий, такой же эмоциональный, такой же… живой. Слишком живой для того, чтобы быть просто ролью. Но у Иуды есть моменты, когда он не на сцене, чтобы сделать выдох, попить воды, ею же намочить корни волос, не боясь испортить укладку – она и так к чёрту летит на середине спектакля. Иисус на сцене всегда. Даже когда лишь стоит на краю сцены, недвижимый, молчаливый, кажется, просто сфокусировавший взгляд на одной точке, не должно даже на мгновение в глазах мелькнуть Ярослава Баярунаса. Только Иисус Христос. Во всём – в дрогнувших губах, во взгляде, во взмахе ресниц. Играть Иуду не проще, но именно поэтому Саша замечает больше, чем случайный зритель или даже человек из «толпы». Те не проницательнее своих героев, свято верящие, что эти двое – просто хорошие актёры, знающие своё дело, а не законченные мазохисты во имя искусства. Поначалу, смотря на Ярика-Иисуса, и он восхищается, как тот умудряется играть настолько тонко, настолько понимать персонажа… Осознание, что понимание персонажа уходит куда глубже, в полное становление персонажем, приходит случайно, ударив тяжёлым мешком по затылку. Страшно становится, что рано или поздно образ Иисуса приживётся слишком сильно, что станет жизнью, что отнимает у Ярика Ярика, заменяя всё собой – своей болью, своим гневом, своим страхом, своей тревогой. Страшно смотреть, как тот безропотно падает на сцену тряпичной куклой, марионеткой, которой перерезали ниточки. Другой бы восхитился пластикой его, но Казьмину неспокойно на это смотреть. Конечно, правила, как падать, чтобы больно не было, их научили ещё много лет назад, но что делать с тем, что в груди сжимает тисками? Это ведь не синяки и ссадины, не заживут так просто. Страшно смотреть, как страх затапливает хрупкую фигуру, когда прокажённые – нет, они не ощущаются актёрами, они ощущаются тварями из сущих кошмаров, тянут к нему свои изломанные руки и повторяют своё «прикоснись, исцели меня». Страшно смотреть, когда эти же люди в конце сцены, считай, распинают его – слишком знакомо-однозначно выглядит застывшая картина. Саша выбивает его из Иисуса специально. Один раз за весь спектакль, одним словом, но этого оказывается достаточно, чтобы боль персонажа хоть немного отслаивалась от его боли, чтобы понимание, что это всё – спектакль и никто здесь не причинит реального ему вреда. Честно, в первый раз, когда так делает, то думает, что сейчас получит по лицу – и плевать на то, что спектакль идёт.       Знает, что ария перед этим изматывает слишком сильно, почти до слёз, что мокрыми дорожками бы расчертили лицо, срываясь вниз и теряясь где-то в складках одежд. Когда сам выходит, видит со спины, что плечи хрупкие дрожат ощутимее, чем обычно, чувствует эту дрожь под руками, когда сжимает их до боли – не отрезвляющей, напротив, топящей в этом безумии под одним названием “Иисус Христос”. Яра почти колотит, и дёрнуть так его в реальный мир хоть на секунду кажется единственным правильным вариантом. Иначе не доживёт ведь до конца, полчаса ещё, сломается по-настоящему, так, что не соберёшь потом. Музыка затихает, указывая на важность момента. Не кульминация, но незаживающий перелом, после которого не будет уже ни секунды на выдохнуть – только вперёд, только в срыв. Слыша, как в ушах колотится сердце – своё или чужое, он так и не понял, Иуда целует почти мягко куда-то в скулу, спрятанную за длинными волосами. А Саша, пользуясь тем, что движения губ всё равно не заметит никто, неслышно выдыхает: – Держись. Чувствует, как от одного этого слова прошибает обоих настолько, что бежать кажется инстинктивным порывом не только Иуды, но и его самого. Бежать, скрыться от ясных всепрощающих глаз, чтобы не чувствовать, как чувство вины не просто захлёстывает с головой, а полностью затапливает всё его существо. Обратно войти в роль не так сложно – профессиональные актёры, как-никак. Всё происходит как всегда – Иуде страшно и больно смотреть, как мучают человека по его вине, по его предательству, а Саше страшно, что следующий отыгрыш слома Иисуса сломает что-то в Яре. Он ведь видит со стороны, как бешено больно горят глаза его, когда неестественно тело выгибают, когда с грохотом разбиваются надежды, когда Иисусу показывают, за кого он заплатит жизнью. Этот животный, инстинктивный страх невозможно отыграть – оба знают, что он настоящий. Что дрожит он не потому, что так будет правдоподобнее отыграть боль, а потому что действительно больно. На Иисуса одевают терновый венец и хочется броситься на сцену, привлечь его к себе, успокоить в своих руках, дать понять, что он в безопасности. Чёртов профессионализм и здравый – здравый ли? – рассудок мешают сорвать спектакль.       Иисус кричит, пока на нём разрывают одежды и толкают в пучину людских рук, погребающую под собой. Саше хочется увидеться с ним хоть на секунду, хоть на мгновение встретиться взглядами, чтобы снова перебить персонажа человеком. Ограниченное время не даёт это сделать – Яр заторможенный, а времени в обрез, переодеться и снова на сцену, закрывать спектакль. Саша заранее наливает в два пластиковых стаканчика воды и ставит в тот угол, в который знает, что придёт Иисус становиться просто Ярославом.       И уходит на поклон. Улыбаться счастливо и сжимать такую знакомую руку, пряча переплетённые пальцы под широкими белыми рукавами.       Привычное расписание действий дальше не меняется. Почти. Яр не замечает, как тепло родной руки исчезает, пока он улыбается и принимает с благодарностью цветы, подарочные пакеты и какие-то коробки конфет. Замечает только когда сам в гримёрку спускается и сбрасывает груз подарков на стол, что в углу его ждут. Саша сидит на полу и улыбается мягко, заметив пришествие Иисуса, приоткрывает руки для объятий. А тот стоит, как дурак, и несколько секунд пялится на фигуру в чёрно-красном костюме Иуды, ведущую себя слишком не как Иуда. Контраст режет и без того усталый мозг, а тот всё ждёт, не двигаясь – как со зверьком диким, ждёт, пока довериться ему смогут.       Смогут, обязательно смогут. Что-то внутри щёлкает, то ли ломаясь окончательно, то ли чинясь – неважно, потому что несколько нетвёрдых шагов и уже точно не Иисус, Ярик падает в родные объятия. Сворачивается поудобнее, не заботясь о белизне костюма, кладёт голову на грудь и прикрывает глаза, чувствуя, как бьётся сердце. Живое. Не персонажное. Человеческое.       Оказывается, что если не смотреть мёртво в потолок, гадая, насколько сильно в следующий раз успеет разойтись трещина, а зажмурившись, сидеть прижатым к тёплому телу и чувствовать, как родная рука поглаживает перепутанные волосы, переживать выход из роли немного легче.