Когда-нибудь

Снова это чувство. Оно приходит неожиданно, как всегда. Острое, жгучее, будто кто-то вонзил лезвие между рёбер и медленно поворачивает его, заставляя сердце сжиматься в мучительном спазме. Чан задыхается. Грудь будто сдавлена невидимыми тисками, воздух не проходит, и каждый вдох даётся с трудом, будто лёгкие наполнены свинцом. Руки дрожат. Он сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, но дрожь не унимается — она словно исходит изнутри, из самой глубины, где прячется это проклятое, невыносимое чувство. А он просто смотрит. Смотрит на Феликса. На этого чертового, невыносимого, прекрасного Феликса. На своего друга. На своего младшего австралийского братишку, с которым они прошли через всё — через слёзы, через смех, через бессонные ночи, через падения и взлёты. Они делили буквально всё: одну бутылку воды на двоих, один микрофон, одну сцену, одну мечту. Они падали вместе и поднимались вместе. И теперь Чан не может. Не может смотреть на него без этого удушья, без этой дрожи, без этого щемящего безумия, которое разрывает его изнутри. Потому что он помнит всё. Каждый взгляд. Каждый смех. Каждый момент, когда их плечи соприкасались, и Чан забывал, как дышать. Он пережёвывает эти воспоминания снова и снова, прокручивает их в голове, как заезженную пластинку, пытается прожить заново — но каждый раз, когда имя "Феликс" срывается с его губ, сердце сжимается в невыносимой тоске. Чан отчаянно пытается унять дрожь в руках. Всё внутри него кричит, требует хотя бы взгляда, хотя бы капли его внимания. И он снова ищет его глазами. И — вот он. Феликс. Стоит с самым невинным видом, облизывается на камеру, и от этого жеста у Чана почти инфаркт. Ноги несут его вперёд сами, будто против его воли. Шаги быстрые, порывистые — он даже не осознаёт, как оказывается рядом. Руки сами тянутся, обхватывают Феликса сзади, поднимают его в этом стремительном объятии, и на миг всё останавливается. Его запах. Сладковатый, тёплый, с оттенком парфюма и чего-то неуловимого — такого родного, что у Чана перехватывает дыхание. В эту секунду он чувствует, будто вернулся домой, будто нашёл то единственное место, где можно спрятаться от всего. Но Феликс вырывается. Легко, почти небрежно, словно это ничего не значит — просто отстраняется, смеётся, и этот смех режет по рёбрам, оставляя после себя колющую пустоту. А потом — хуже. Феликс скачет дальше по сцене, бросается в объятия к Джисону, обнимает его так естественно, так свободно… Чан обожает Джисона. Он действительно его любит. Но сейчас он не может на это смотреть. Не когда его сердце ноет, не когда каждая клетка тела кричит о том, что нужно ещё хоть секунду, ещё один миг этой близости. Он забывает петь. Голос ловит нужную ноту в последний момент, и он виновато улыбается, будто извиняясь перед фанатами, перед группой, перед самим собой. Фанаты пищат от восторга — для них это просто мимолётный момент, ещё одна искра в море их яркого шоу. Никто ничего не замечает. Никто не видит, как его пальцы судорожно сжимаются, когда Феликс проходит мимо. Никто не слышит, как его сердце разбивается снова. И, наверное, так лучше. Они друзья. Только друзья. Коллеги. Братья по сцене. Ничего больше. И Чан — трус. Он мог бы сказать. Мог бы хоть раз посмотреть в эти глаза и выдохнуть всё, что годами копилось внутри. Мог бы рискнуть, обжечься, упасть — но хотя бы попробовать. Но он боится. Боится, что Феликс отшатнётся. Что его взгляд станет чужим, что между ними повиснет неловкое молчание, что их лёгкость растворится навсегда. Боится, что потеряет даже то, что имеет. Поэтому он молчит. Стоит в стороне. Смотрит. Сгорает. Каждый день. Каждый чёртов день. А Феликс... Феликс смеётся, касается его плеча, зовёт за собой — и Чан идёт, как пёс на поводке, преданный, слепой, безнадёжный. Потому что даже эта крошечная доза его близости — лучше, чем ничего. И даже если это убивает его по крупицам — он примет эту боль. Лишь бы не потерять его совсем. *** Каждый день — как ходьба по лезвию. Каждый взгляд, каждое случайное прикосновение — капля яда и мёда одновременно. Но Чан привык. Привык жить с этой тяжестью под рёбрами, с этим вечным "может быть", что жжёт изнутри. Поэтому он крадёт моменты. Касается Феликса быстрее, чем осмеливается подумать — плечо, спина, пальцы, мимолётное притяжение, которого никто не заметит. Улыбается ему так нежно, будто в этой улыбке можно утонуть. Даже когда Феликс не смотрит в ответ. Даже когда его смех улетает к кому-то другому. А ночью, в тишине, Чан рисует в голове миры, которых нет. Может быть... Может быть, если бы он не был трусом, всё сложилось бы иначе. Может быть, их дружба разбилась бы вдребезги, и стали бы чужими — избегать взглядов, менять маршруты, чтобы не встретиться в коридоре. Может быть, они поговорили — взросло, спокойно — и решили: "Ради группы. Только работа. Ничего лишнего". А может... Может, Феликс вздохнул бы и сказал: "Я тоже. Я тоже задыхаюсь, когда ты рядом". Но это только мечты. Бесполезные, сладкие, разбитые мечты. А в реальности — сцена, улыбки, фанаты, работа. И Чан по-прежнему касается его украдкой, как будто когда-нибудь этого будет достаточно, чтобы перестать болеть. (Но никогда не будет.) *** Ноги вдруг становятся чужими, тяжелыми, будто в них залили свинец. Чан спотыкается — нелепо, неловко, как будто мир на секунду перекосился. И тогда он ловит его взгляд. Феликс смотрит так, словно прочитал все его мысли — брови сведены, глаза темнее обычного, в них настоящая тревога. "Всё в порядке?" — без слов. Один взгляд, и в груди у Чана разливается тепло, как глоток спасительного виски — жгучее, ноющее, слишком знакомое. Он кивает. "Всё нормально". Феликс не отводит глаз ещё мгновение, будто проверяя, не врёт ли он. Потом — отпускает. И тут же переключается. Весёлый, игривый, как будто ничего не было — он наклоняется к Чанбину, шепчет что-то на ухо, смеётся, трогает его за руку. Фансервис. Чан знает. Знает, что это для камер, для фанатов, для лёгкого хештега в соцсетях. Но его глупое, наивное сердце — Верит. Каждый раз. И теперь оно бьётся так больно, будто кто-то сжимает его в кулаке, впиваясь ногтями в плоть. Феликс смеётся, откидывает голову назад, и свет софитов льётся по его шее, как золото. А Чан стоит и улыбается, как будто не разрывается изнутри. Как будто не умирает. Снова. *** Голос Феликса тихий, почти шёпот, но в нём — настоящая тревога. — Что с тобой? Ты был рассеянным весь вечер, я начал бояться, что ты развалишься на сцене. Его пальцы слегка сжимают запястье Чана, будто проверяя, не исчезнет ли он, не рассыплется в пыль прямо здесь, в этом узком коридоре за кулисами. — Ты хорошо себя чувствуешь? И глаза... Глаза, в которых столько заботы, что Чану хочется плакать. Милый. Чёртов милый Феликс. Такой добрый, такой близкий — и такой недосягаемый. Сердце Чана пропускает удар, затем бешено колотится, словно пытаясь нагнать упущенное. "Он волнуется. Он правда волнуется." Даже если это просто беспокойство друга — ему этого хватит. Хватит, чтобы снова обмануть себя, чтобы снова поверить, что эти взгляды, эти прикосновения — что-то большее. Он хочет закричать. "Мне нужно больше твоего внимания! Пожалуйста, больше! Не отходи, не отпускай, смотри на меня так всегда!" Но вместо этого — ложь. Тихая, спокойная, привычная. —Не переживай, Ликс, просто вымотался к концу. Всё будет хорошо. Феликс изучает его лицо, будто ищет трещины в этой фразе, но в конце концов кивает. —Ладно... Но, если что — я рядом, да? "Я рядом". Эти слова обжигают, как раскалённое железо. Потому что он рядом — но не так, как хочет Чан. Никогда не так. Чан улыбается, делает шаг вперёд, намеренно отдаляясь, прежде чем его руки предательски потянутся к Феликсу. —Спасибо. Всего одно слово. А в голове — тысячи несказанных. *** Машины разные. Конечно, разные. Чан смотрит в окно, а за стеклом мелькают огни ночного города — такие же разрозненные, как его мысли. Где-то там, в другой машине, сидит Феликс. Может, щурится от фонарей, может, смеётся с кем-то, и, наверное... вообще не думает о нём. Отель. Разные этажи. Конечно, разные. Как будто сама вселенная подкрутила шестерёнки так, чтобы они не пересекались без необходимости. Чтобы Чан не мог "случайно" выйти в коридор одновременно с ним, не мог "заблудиться" и пройти мимо его номера. Самолёт. Противоположные концы салона. Чан видит его издалека — светлую макушку, мелькающую между креслами, слышь его смех, когда стюардесса что-то говорит. Так близко. Так далеко. Он мог бы встать, пройти туда, сесть рядом, как раньше... Но не делает этого. Потому что они не те, кем были. Потому что он боится. Боится, что, если подойдёт слишком близко — не сможет уйти. А Феликс... Феликс, кажется, даже не замечает этого расстояния. И от этого ещё больнее. *** День особенно тяжёлый. Тяжёлый настолько, что дышать больно, настолько, что кожа зудит от напряжения, настолько, что мысль о лезвии кажется почти успокоением. "А если..." Чан смотрит на нож на столе — обычный, кухонный, тускло блестящий под светом лампы. "Если просто... разрезать эту пустоту. Выпустить её наружу. Может, тогда..." Может, тогда Феликс заметит. Может, испуганные глаза наконец остановятся на нём по-настоящему, не скользя, не отвлекаясь. Может, дрожащие руки схватят его, не отпуская, не отталкивая. Может, голос сорвётся на крик: "Что ты наделал?!" ... А может, и нет. Может, ничего не изменится. Может, Феликс просто побледнеет, скажет: "Береги себя" — и уйдёт, потому что они всего лишь коллеги. Но тогда... Тогда Чан хотя бы перестанет чувствовать. Этот колющий холод за грудной клеткой. Этот ком в горле, что не проглотить. Этот вопль, который никто не слышит. Он берёт нож в руку. Пальцы сжимаются — не дрожат, что странно. Лезвие холодное. Как взгляд, который он боится увидеть. Он кладёт нож обратно. Потому что даже это не заставит Феликса полюбить. Чан включает воду, умывается, смотрит в зеркало. Человек в отражении кажется ему чужим. "Держись," — шепчет он ему. "Держись, трус." И ложится спать, чтобы завтра снова улыбаться ему, как ни в чём не бывало. *** Чан пишет песню о любви. На самом деле — это крик души, зашифрованный в аккордах, письмо без адреса, что никогда не дойдёт до получателя. Каждая строчка — о нём. О глазах, в которых он тонет снова и снова. О том, как больно — любить молча. О том, как сладко — просто существовать рядом. Он пишет и плачет. Потому что никто не узнает, о ком это. И вот она готова. Голос дрожит, пальцы цепенеют. Он представляет, как позовёт его: "Ликс, послушай кое-что..." Как усадит рядом, как включит запись, как замрёт, наблюдая за его реакцией. Поймёт ли он? Услышит ли между нот это безумие? Почувствует ли, что каждое слово — о нём? А может... Может, Феликс просто улыбнётся, скажет: "Круто, Чанни-хён, как всегда!" — и пойдёт дальше, даже не догадываясь, что только что растоптал чьё-то сердце. Чан стирает файл. Потом восстанавливает. Потом снова стирает. Он не сможет. Не сможет рискнуть даже этим. Потому что, если Феликс отшатнётся — ему некуда будет бежать. Но песня остаётся — В его груди. В его взглядах. В каждом невысказанном "я люблю тебя". И, может быть... Когда-нибудь Феликс услышит её без слов.