Синаллагма

В его руке появляется смятый клочок бумаги — вырванный будто в спешке, с размазанными чернилами, но послание читается четко: «ВЫТАЩИ МЕНЯ (456)» Ниже — номер телефона и два слова: «ПОЗВОНИ МНЕ». Ни нормальной подписи, ни объяснений. Просто приказ. Требование. Будто у Инхо нет выбора. Будто от него уже ждут действий. Пальцы сами сжимают хрупкий клочок, сминая его в ладони, прежде чем сознание успевает осознать это движение. Бумага мнётся, складки углубляются под давлением. Затем, без лишних эмоций, он швыряет её в сторону мусорной корзины. Смотрит, как он просто исчезает среди прочего хлама. Он пытается убедить себя, что это не имеет значения. Когда он выходит из спальни О Ильнама, его лицо остаётся бесстрастным, но напряжение оседает глубоко в позвоночнике, сковывает мышцы, давит за глазами. Оно с ним месяцы, если не годы, но сегодня особенно невыносимо. Он заставляет себя дышать ровно, подавляя раздражение, разъедающее и без того истощённое терпение. Нет времени на отвлечения. Нет места сомнениям. Он должен вытащить Сон Гихуна. Как-то. И сделать это трезвым. Одна эта мысль вызывает резкую боль в висках. Он тут же отталкивает её. У него нет проблем с алкоголем. Он может бросить в любой момент. Просто не было причины. У него нет алкоголизма, нет потери контроля. Просто привычка. Не зависимость. И сейчас он просто выбирает не пить. Вот и всё. Его взгляд скользит к нетронутой бутылке виски на столе рядом с маской. Янтарная жидкость играет в тусклом свете. Искушение тут — один глоток, всего лишь чтобы сгладить острые углы, — но он отбрасывает его с той же силой, с какой подавляет все неудобные импульсы. Не сейчас. Чуть позже. Когда Гихун будет дома. Когда это закончится, тогда он и позволит себе эту маленькую слабость. Он берёт маску. Пальцы скользят по холодной поверхности, привычным движением надевая её. Вес знакомый, обнадеживающий. В момент, когда маска занимает своё место, он перестаёт быть Инхо. Он — Ведущий, а Ведущий не сомневается. Ведущий действует. Когда он входит в командный центр, атмосфера мгновенно меняется. Гул машин остаётся прежним, но плечи операторов напрягаются, пальцы начинают двигаться быстрее по клавиатурам. Будто его присутствие требует большей эффективности. Никто не решается встретиться с ним взглядом, но он чувствует их напряжение. Хорошо. Пусть понервничают. Пусть изводят себя собственным страхом. — Мы меняем условия, — его голос ровный, продуманный. — Если игра будет досрочно прекращена, выжившие не получат ничего. Вместо этого семьи погибших игроков получат компенсацию — 100 миллионов вон за каждого. Последующая тишина густая, тяжёлая. Даже сквозь гул техники он слышит, как замирают пальцы на клавишах, как кто-то слишком медленно скрывает вдох. Ему не нужно видеть их лица под масками, чтобы понять, о чём они думают. Игроки сейчас нестабильны — одни в шоке, другие впадают в апатию. Но скоро баланс изменится. Скоро отчаяние перевесит разум. Оставшиеся будут цепляться за мысль, что всё это не может быть напрасно, что они обязаны пройти до конца, хотя бы чтобы оправдать уже принесённые жертвы. Конечно, некоторые захотят уйти. Но вопрос в другом — доживёт ли Гихун до того момента, когда их решимость иссякнет? Он не может рисковать. — Но… — Это слово произнесено осторожно, но оно разрывает тишину, подобно трескающемуся стеклу. — Почему мы меняем правила? — спрашивает Офицер. Единственный, кто осмеливается задавать вопросы. Инхо не отвечает сразу. Он лишь слегка поворачивает голову в его сторону, достаточно, чтобы пустой взгляд маски полностью на нём сосредоточился. Он позволяет тишине повиснуть, и молчание давит на присутствующих невидимой силой. — Слишком многие сомневаются, — наконец произносит он, голос бесстрастный, лишённый намёка на беспокойство. — Нужно подтолкнуть их. Сделать выбор за них. Всё или ничего. Или Вы полагаете, что понимаете психологию игроков лучше меня? Офицер напрягается. Почти незаметно, но Инхо это видит. В его позе — что-то граничащее с неповиновением, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. — Разумеется, нет, Ведущий. — Но колебание в голосе остаётся. — А если они выберут «ничего»? Глупый вопрос. Бессмысленный. — Те, кто вернётся — не выберут. Его тон не оставляет места для дискуссий. Пауза. Напряжение в воздухе сгущается. Наконец Офицер слегка склоняет голову: — Понял, господин. Инхо больше ничего не говорит. Вопрос должен быть закрыт, но раздражение остаётся — царапает нервы, разъедает изнутри, испытывая его выдержку. Как же это изматывает. Бесконечный цикл подчинения и неповиновения, ужесточения контроля — только чтобы он утекал сквозь незаметные трещины. Всё это — весь этот проклятый спектакль — давно стёр в порошок то немногое терпение, что у него было. Может, стоило всё же сделать тот глоток. Хотя бы один. Просто чтобы притупить острые углы. Но уже поздно. К тому же, есть дела поважнее. Например, тот факт, что этот ублюдок Кан Ю осмелился пойти ему наперекор — втянул Сон Гихуна в эти проклятые игры без единого слова. Надо сломать ему нос. Или челюсть. Или и то, и другое. Такая безответственность. Будто и так недостаточно сложно удерживать контроль, будто вся операция не балансирует на лезвии ножа. Это бесит. Больше того — невыносимо. Чем дольше Инхо об этом думает, тем глубже разъедает гниль, тем труднее оправдывать своё участие во всём этом. Зачем? Почему он всё ещё здесь? Почему продолжает играть в это безумие? Чем дольше он ищет ответ, тем яснее понимает — его нет. Ничего осязаемого. Ничего реального. Лишь жалкие остатки старых оправданий, эхо решений, принятых давным-давно. Может, когда-то была причина. Может, когда-то это имело смысл. Но сейчас? Сейчас у него лишь тихая, гложущая уверенность — выхода нет. К счастью (или к несчастью), он пока не способен на самоубийство. Что-то всегда останавливало. Какой-то последний инстинкт самосохранения. Трусость, может быть. Та же часть, что научила его выживать в этом мире, с детства понимавшая — слабость недопустима. Она не отпускает. Так что он делает то, что умеет лучше всего — сосредотачивается на том, что есть. Наблюдает. Сканирует зал с ледяной внимательностью, отмечая каждое движение, каждую перемену в позах. Сознательно избегает смотреть на 456. Не позволяет взгляду задержаться даже на секунду. Гихун ведёт себя тихо — и это хорошо. Пока это единственно приемлемый вариант. Позже придётся разобраться глубже. Узнать, насколько серьезны его долги. Но сейчас, пока Гихун не привлекает внимания, не становится мишенью — Инхо может держаться на расстоянии. Его внимание на работниках обостряется, когда Квадрат делает шаг вперёд. Голос чёткий, властный, произносит заученную речь — жестом указывая на абсурдный, отвратительный, но необходимый символ: копилку, висящую над головами, как приманка, как обещание, в которое никто не должен верить. Инхо слушает, лицо нечитаемо под маской, но когда объявляют новые условия — в нём отражается что-то вроде облегчения. Хорошо. Хотя бы это они сделали правильно. Исход предсказуем, конечно. Он всегда предсказуем. Но предсказуемость — не то же самое, что уверенность, и он всё равно ловит себя на том, что ждёт, сжавшись внутренне, пока игроки голосуют. Его взгляд скользит от лица к лицу, выискивая тех, кто колеблется, кто задерживается на долю секунды дольше остальных. Он отмечает, кто голосует за продолжение. Запоминает их. И когда 218 принимает решение, нажимая кнопку без тени сомнения, в выражении лица Инхо происходит едва уловимая перемена — лёгкая морщинка между бровей, чуть заметный наклон головы. Любопытно. Значит, соулмейт солдата? Наиболее вероятное объяснение. Или просто отчаяние. Возможно, загнанный в угол человек всегда будет цепляться за любой выбор, который заставляет его чувствовать, что он ещё может справиться. Но Инхо склоняется к первому варианту. Возможно, это инстинкт, возможно, это было понятно благодаря опыту, ведь он видел такое раньше. Достаточно раз, чтобы распознавать признаки. Когда «крестики» в итоге побеждают, когда результаты голосования оказываются именно такими, как он ожидал, он позволяет себе медленный, контролируемый выдох. Обычно разница между голосами была меньше, хотя, конечно, «нолики» никогда не побеждают в первый раз. Ни разу за все годы его работы Ведущим игроки коллективно не выбирали остаться после первой игры. Но даже так, у него нет терпения для тревожного ожидания при почти равном счёте. Так проще. Точнее. Ему не нужна головная боль, если в этом году схема нарушится. Особенно когда его соулмейт прямо здесь. Только когда паром отходит от причала, он наконец расслабляется. Полностью. В тот момент, когда судно удаляется от острова, происходит едва заметная перемена — груз на его плечах ослабевает достаточно, чтобы сделать первый по-настоящему глубокий вдох за последние несколько часов. Он никогда не возвращается на материк во время этих перерывов — нет причин. Вместо этого он остаётся здесь, где по крайней мере половина персонала готовится к неизбежному. Готовит сцену для следующего акта. Это также означает, что у него наконец есть время. Время расслабиться. Позволить жёсткой маске контроля слегка ослабнуть, хотя бы ненадолго. Выпить — не потому что нужно, а потому что можно. Потому что так проще. Потому что это притупляет шум. В командных апартаментах три спальни: одна для О Ильнама, одна для Ведущего и одна, официально предназначенная для Офицера. Хотя, по правде говоря, Офицер редко спал там. Он предпочитал находиться ближе к казармам солдат, утверждая, что это необходимо для поддержания порядка, хотя Инхо подозревал, что дело не в дисциплине, а в его личных интересах. Может, он с кем-то спал. Может, ему просто нравилось чувство контроля, то, как низшие чины напрягались в его присутствии, как он мог пройтись по этим холодным коридорам и напомнить им, что власть над ними — в его руках. Какой бы ни была причина, Инхо никогда не утруждал себя вопросами. Это его не касалось. Офицер выполнял свою работу. Это всё, что имело значение. О Ильнам на этот раз уехал. Это было необычно. Обычно он оставался здесь, наблюдая за солдатами издалека, особое внимание уделяя страданиям новичков, и отчаянным попыткам прийти в себя тех, кто был слишком слаб или слишком добр, чтобы продолжать, но не мог сдаться. Но в этот раз он выбрал возвращение на материк — конечно, не тем же грубым, бесчеловечным способом, что и другие игроки, а своим собственным, более чистым, более подобающим его статусу. Старику нужно было пройти медицинские обследования, МРТ, чтобы проверить состояние его мозга, определить, не ухудшила ли первая игра его состояние. Инхо не спрашивал подробностей. Не было нужды. Жив О Ильнам или мёртв — не имело значения. Ничто не имело значения. Если бы можно было решить вопрос с едой, Инхо, вероятно, никогда не покидал бы остров. Он мог бы остаться здесь, запертый в этом холодном, металлическом пространстве, окружённый безмолвными коридорами и немигающими камерами наблюдения. Остров казался оторванным от остального мира, как будто существовал вне времени, вне реальности. Здесь не нужно было притворяться. Не нужно было изображать, что у него есть жизнь за пределами этого. Он взял пульт и включил экран в своей комнате, выбрав одну из тех романтических комедий, которые так любила Ханыль. Глупый фильм с глупым сюжетом, где героиня не замечала, что её соулмейт всё это время был прямо перед ней. Он видел его раньше — несколько раз, — но это не имело значения. Дело было не в фильме. Дело было в ритуале. Странно, как всё изменилось. Когда Ханыль была жива, он едва терпел эти глупые мыльные оперы. Он выносил их только ради неё, делая вид, что ему интересно, пока она болтала о том, насколько смешон тот или иной персонаж, насколько нереалистичными казались отношения, как она никогда не совершила бы тех же ошибок, что и эти идиотские герои. Она всегда комментировала фильмы, останавливаясь каждые несколько минут, чтобы посмеяться, пожаловаться, ткнуть его локтем и сказать: «Ты это видел?». И он ей подыгрывал, потому что любил её, потому что её радость значила для него больше, чем всё, что происходило на экране. Затем она умерла. В тот первый год после её смерти он не мог смотреть на экран, не чувствуя, что задыхается. Если он случайно натыкался на один из этих фильмов, переключая каналы, горло сжималось, руки начинали дрожать, и он выключал его, прежде чем ярость поглотит его целиком. Прежде чем горе станет невыносимым. Проще было избегать их вовсе. Притвориться, что их никогда не существовало. Но со временем и это изменилось. Он снова начал их смотреть. Сначала это было испытанием, способом наказать себя — заставить пережить то, что причиняет боль, вскрывает старые раны, напоминает обо всём, что он потерял. Он стискивал зубы, неподвижно сидя перед экраном, не позволяя себе дрогнуть. Пока однажды плотина не дала трещину. Он разрыдался, и, начав, уже не мог остановиться. Рыдал, трясясь, захлёбываясь воздухом, пока не остался пустым изнутри. А сейчас? Сейчас он не чувствует ничего. Фильм продолжается, он яркий и красочный, наполненный смехом и громкими признаниями в любви, но для него это просто шум. Он смотрит на экран, не моргая, не двигаясь, с тяжёлым бокалом виски в руке. Алкоголь обжигает горло, тепло разливается в животе, притупляя края мыслей, заглушая те части мозга, что всё ещё пытаются что-то чувствовать. Он больше не помнит голос Ханыль. Едва может вспомнить её запах. Сколько уже прошло с тех пор, как он в последний раз слышал её смех? Он хочет умереть. Чёртов Сон Гихун. Если бы не он, Инхо уже был бы мёртв. Они с Ханыль снова были бы вместе — где бы то ни было. В раю, или в пустоте. Неважно. Они были бы вместе. Но теперь? Теперь он не питает иллюзий насчёт того, куда попадёт после смерти. Это точно не будет мирное место. И частично в этом виноват Гихун. Но не только он. Кан Ю. Корейская полиция. Врачи. И их ребёнок. Но, конечно же, нельзя забывать вину Сон Гихуна. Инхо выпал редкий шанс — он точно знал, что увидит свою жену, а не её соулмейта, он сможет отправить именно её в последний путь, хотя они и не были родственными душами. Такое редко случается в их возрасте. Как, впрочем, и такой диагноз. Мысль о её ранней смерти заставляет задуматься, что у судьбы свои пути и причины сводить разные пары. Несмотря на их сильную любовь, которая тускнела, становясь всё больше похожей на пустую оболочку, постепенно поглощаемую тьмой. Инхо медленно, но верно поглощал отчаяние. Он до сих пор помнит, как Ханыль держалась за живот, её тихую, тайную улыбку в те первые недели, когда ещё можно было что-то изменить. До того, как всё превратилось в полную катастрофу. Помнит, как она сияла, когда он навещал её, перечисляя имена, которые рассматривала, планы на их будущее. Он верил ей. Верил, что это будущее возможно. И вот теперь он единственный, кто дышит, работает, существует в этом бесконечном, бессмысленном цикле. Фильм подходит к неизбежной слащавой развязке — героиня наконец прозревает, следует драматичное признание, оркестр играет всё громче. Инхо смотрит, не моргая, не реагируя, с лицом, на котором невозможно что-либо прочитать. Какая же это хрень. Он делает ещё один глоток.

***

На рассвете следующего дня Инхо проснулся, как обычно, еще до восхода солнца и вышел наружу. Воздух был насыщен густым морским запахом, а тишина острова окутывала все вокруг. Он давно привык к этому предсказуемому ритуалу ранних пробуждений без будильника. Последние годы у него не было похмелья — в отличие от университетских времен и периода до болезни Джунхо, когда любая пьянка заканчивалась тошнотворной тяжестью в голове. Теперь же он давно не знал этого неприятного состояния. Ни головной боли, ни сухости во рту. Маленькое утешение в жизни, которая и так висела на волоске. Похмелье стало бы последней каплей — тем, что окончательно сломало бы его. Он шел по коридорам островного комплекса, равнодушно наблюдая за солдатами, готовящимися к предстоящим играм. Привлекало его внимание не их возбуждение, а работа. Подготовка шла удивительно слаженно. Солдаты действовали как отлаженный механизм. Остров жил по своему ритму, который нельзя было нарушить. Инхо отметил расстановку декораций — все соответствовало требованиям. Правда, зону четвертой игры нужно было проверить лично. О Ильнам прислал массу фотографий и список требований к оформлению. Детализация была исчерпывающей, почти одержимой. Среди снимков были фото О Ильнама с женой, с сыном. Некоторые выглядели слишком личными, которые показывали жизнь, которая была Инхо совершенно чужда. Когда О Ильнам вручал ему эти фотографии, во взгляде старика читалось желание поделиться чем-то сокровенным. Инхо чувствовал это, но никогда не спрашивал. Ему было все равно, а сохранять дистанцию доставляло особое удовольствие. Четкая грань между профессиональными ролями не должна была размываться. Да, О Ильнам был его начальником, но Инхо не желал переносить их отношения на личный уровень. Семья, эмоции, прошлое — все это его не интересовало. Их динамика оставалась строго профессиональной. Речь шла не о дружбе или доверии, а о контроле. Так было всегда. Забрав обед из столовой для персонала, Инхо вернулся в командный отсек. Обычная тяжесть дня давила на плечи — долгие часы, еще более долгое молчание. Каждый день был одинаков, каждое действие — часть бесконечного цикла, поглотившего его. Войдя в свою комнату, которая сегодня казалась еще теснее, он сел за стол. Одиночество здесь было удушающим, но в то же время странно успокаивающим. Это стало его единственным домом. Начиная есть обед, он отвлекся на телефон. Пришло сообщение от Кан Ю: «как тебе мой сюрприз?!» Инхо нахмурился, палец замер над экраном. Стоило ли отвечать? Было ли в этом смысл? Кан Ю был невыносим — ходячая головная боль. Каждое его слово казалось пустой тратой времени, пощечиной, которую Инхо вынужден терпеть по необъяснимым причинам. Почему он до сих пор не заблокировал этот номер? Наверное, из-за Джунхо. «скажи, что это круто, да? ~» Инхо подумал о том, чтобы наконец добавить контакт в черный список. Но что-то остановило его. Может, потому что Кан Ю был полезен? Они не были друзьями. У каждого была своя роль: Кан Ю занимался отбором игроков, а Инхо определял их судьбу на острове. Хотя дело было не только в этом. Кан Ю полагался на статистику от Квадратов, аналитиков, наблюдавших за каждым движением участников. Но у Инхо был собственный острый взгляд на такие вещи — он видел то, что упускали другие, ввиду отсутствия некоторого важного опыта. Новое сообщение Кан Ю прервало его мысли: «и он 456… я долго сомневался, как видишь, но в итоге решил, что так надо!» «ну ведь надо же, да? ~» «кстати, искать игроков сейчас такая жесть:/» «я уже начал присматриваться к местным бомжам лол» «ИЛИ о том чтобы скупить крипту и обвалить пару монеток» «ты ж в курсе, что такое крипта, да?» Инхо усмехнулся, листая сообщения. Это было по-настоящему жалко. Вот он, Кан Ю, присылает эти детские послания, воображая себя каким-то мастером манипуляций. Инхо не был уверен, испытывает ли он отвращение или просто скучает от всей этой ситуации. Но больше всего он чувствовал усталость. Усталость от игр, усталость от участия в этом фарсе. Возможно, именно поэтому он не стал блокировать номер. Может, в глубине души он был так же в ловушке, как Кан Ю, как игроки, которых заманили в эту преисподнюю. Он отключил уведомления и отбросил телефон в сторону. Так было проще — лучше просто игнорировать шум. Пусть отвлекающие факторы растворятся в фоне. Инхо решает сделать то, чего обычно избегает как минимум до третьей Игры — он начинает изучать профили игроков. На этом этапе он обычно поручал это подчинённым, считая занятие утомительным и в конечном счёте бессмысленным. В конце концов, игроки либо окажутся полезными и он изучит их анкеты позднее, либо провалятся — их прошлое, долги и личные истории были не более чем неактуальной информацией. Но сегодня, сидя за столом в тусклом свете командного центра, окружённый отчётами и данными, он машинально пролистывает досье. Естественно, первым он открывает профиль Сон Гихуна. Основное он уже знает благодаря Ханыль — финансовые проблемы, семейное положение, склонность принимать неверные решения под давлением. Но одна строка в разделе «Важная информация» привлекает его внимание. Там написано: «симпатичный». Инхо задерживает взгляд на этом слове, пальцы замерли над сенсорным экраном. — Симпатичный? — бормочет он себе под нос. Это что, действительно важно? Имеет ли это отношение к его роли в Играх? Он в очередной раз задаётся вопросом, насколько Кан Ю вообще контролирует содержание этих документов. Каким мышлением он руководствовался, когда решал, что стоит указывать в досье на игроков? Это раздражало Инхо. Он подавляет вздох, испытывая глухое раздражение, и переходит к разделу о долгах Гихуна. Суммы внушительные — 250 миллионов вон банковских кредитов, 160 миллионов вон частным компаниям. Инхо прищуривается, вглядываясь в цифры. Это серьёзный долг, но для человека в положении Сон Гихуна — не редкость. У большинства игроков задолженность колеблется в среднем от двухсот до пятисот миллионов вон. Для них это образ жизни. Вопрос, однако, в том, что за человек Гихун. Если он проявит характер, если покажет настоящую решимость, если Инхо разглядит в нём что-то — искру упорства, готовность расплатиться с долгами, не опускаясь до морального дна, как другие… если он не вернётся сюда… тогда Инхо вмешается и поможет ему. Но всё зависит от того, как Гихун поведёт себя, а предсказывать что-либо пока рано. Он переходит к следующему профилю — Чхо Сангву, игрок №218. Имя кажется смутно знакомым, и, пробежав глазами по предоставленной информации, Инхо понимает почему. Чхо Сангву учился в одной школе с Гихуном. Они из одного района, одного круга. Но это не самое интересное. Следующая деталь, которая привлекает его внимание, — жена Чхо Сангву: Джулия Гринберг. Жёны-иностранки редкость для Кореи, особенно для тех корейцев, кто связан с такими тёмными делами, как Игры, и Инхо мысленно отмечает этот факт. На мгновение ему становится любопытно, что могло привлечь её в Чхо Сангву, но он быстро отбрасывает эти мысли — слишком глупо увязать в личных историях игроков. Инхо переключается на долги Чхо Сангву — ошеломляющие 600 миллионов вон. Это значительно больше, чем у Гихуна, но что-то здесь кажется Инхо странным. Сумма не вяжется с положением Чхо Сангву. Если его тесть, как указано в досье, входит в список Forbes, то почему долг относительно невелик? Может, он действительно был соулмейтом какого-то солдата? Инхо продолжает скроллить профиль, перебирая варианты. Что именно скрывает Чхо Сангву? Но пока он решает оставить этот вопрос на потом. Сейчас это не требует его внимания. Остальные профили мелькают перед глазами, но ничего не цепляет. Просто имена, лица, игроки. Все они одинаково расходный материал, одинаково безлики, одинаково отчаянны. Инхо предполагает, что большинство вернётся во второй раунд Игр, хотя в глубине души надеется, что Гихун выберет остаться в стороне. Если он помнит 2015-й, он обязан. Если он не дурак, он так и сделает. Но, опять же, никто в этих Играх на самом деле не умён. Их движет вперёд отчаяние, животный страх перед тем, что поставлено на кон. Следующие несколько дней проходят в тумане. Подготовка ко второй части 33-го сезона Игр идёт без серьёзных сбоев. Инхо занимается логистикой, проверяет оборудование, следит, чтобы всё было готово к новому раунду. Он почти рад, что напряжение Игр пока далеко. Никто не выходит за рамки, никто не совершает глупостей, и его в основном оставляют в покое, позволяя управлять хаосом в одиночестве. Он почти не пьёт, хотя искушение остаётся. Он старается не поддаваться привычке, даже когда старые позывы дают о себе знать. Он не проверяет телефон, даже несмотря на бесконечные сообщения от Кан Ю, который всё настойчивее пристаёт с вопросами о ходе дел. Инхо заглушил уведомления от него, понимая, что больше не вынесет его безумного оптимизма, его странностей, его попыток превратить всё в какую-то игру. Между ними есть общее прошлое, годы работы бок о бок, и неосязаемая связь с Джунхо, и это единственное, что мешает ему просто заблокировать его. Поэтому он позволяет сообщениям копиться непрочитанными, зная, что когда-нибудь ему придётся с ними разобраться. Но не сейчас. Ещё не время. Дни продолжают тянуться в унылой череде приготовлений и ожидания, пока однажды утром всё не меняется. Сон Гихун возвращается на остров вместе с другими игроками. И с его появлением воздух сгущается. Сцена готова, игроки на местах, второй раунд Игр вот-вот начнётся. Инхо стоит посреди командного центра, наблюдая за экранами, на которых демонстрируют как игроков размещают в кроватях. Его лицо бесстрастно, взгляд холоден. Он не уверен, что именно чувствует — предвкушение, тревогу или гнетущее ощущение неизбежности, — но знает одно: как только Игры начнутся снова, пути назад не будет. Судьба Гихуна уже предрешена. И, возможно, судьба самого Инхо тоже.