I Don't Know What Hurts the Most (Holding On or Letting Go)

Впервые за последние несколько месяцев Изуку чувствует такое воодушевление. Наступает апрель, и с каждым днем Изуку ощущает, как его радость (и беспокойство) растут в геометрической прогрессии. Ведь апрель — месяц Каччана, и у Изуку есть планы. Тщательно продуманные, детально проработанные, особые планы на его день рождения. Прошло чуть больше года с тех пор, как закончилась война и все изменилось — не только для Изуку, но и для всех остальных. Угольки ОЗВ пока при нем, он перешел на третий год обучения в UA, а его отношения с Каччаном… Просто чудесные. Они близки настолько, что иногда Изуку позволяет себе думать о том, что однажды их дружба может перерасти во что-то большее. Во что-то более глубокое и значимое. Во что-то, о чем он мечтал целую вечность, но на что никогда не позволял себе надеяться. (Слово «возлюбленные» заставляет его краснеть, но оно лучше всего описывает то, о чем думает Изуку.) Поэтому он и составил планы. Планы на день рождения Каччана, основанные на накопленных за годы знакомства с ним знаниях. Он не забыл спросить совета у Киришимы-куна, одного из ближайших друзей Каччана — нужно же было на всякий случай убедиться в том, что нынешнему Каччану понравится задуманное. Киришима-кун не просто одобрил его идею, но и с радостью ее поддержал. Изуку также проконсультировался с врачами Каччана, потому что в ходе своего исполнения план потребует физических нагрузок. Те дали добро, поэтому все обещает пройти просто чудесно. Несмотря на то, как сильно Каччан изменился после войны, став чуть менее вспыльчивым и чуть более открытым в общении (ну, иногда), ему по-прежнему часто нравится напускать на себя сварливый вид, просто чтобы соответствовать своему имиджу. Все это означает, что Изуку придется быть осторожным с приглашением — он не хочет разрушить свою идею еще до начала ее реализации. Сегодня семнадцатое апреля, и у него есть еще три дня до дня рождения Каччана. Поэтому, чтобы блондин не успел согласиться ни на чьи другие планы, Изуку решает сообщить о своих намерениях прямо сейчас. Нервно выдыхая, Изуку стучит в дверь комнаты Каччана. Свои потные от волнения ладони он прячет за спину, а затем ждет, перекатываясь с пяток на носки. Он слышит несколько раздраженных комментариев, доносящихся из комнаты, прежде чем дверь распахивается, и появляется Каччан, выкрикивающий сердитое «Че надо?». Но как только он замечает Изуку, все раздражение исчезает. — А, это ты, — комментирует Каччан, его лицо немного смягчается. — Думал, что Киришима снова приперся капать мне на мозги. — Извини, я же тебе не помешал? — спрашивает Изуку, возможно, излишне вежливо. Ему следовало бы немного расслабиться, но он просто не может: с каждым днем присутствие Каччана заставляет его нервничать все больше и больше из-за приближающегося дня рождения (и не только). Каччан несколько раз моргает, удивленный вопросом, а затем хмурится. Выглядит так, словно он просто надевает маску раздражения и угрюмости, а не испытывает все эти чувства на самом деле. — Какого черта ты здесь забыл? — спрашивает он, и в его голосе нет ни капли злости. — Я всегда могу прийти в другой раз… — Изуку нервно покусывает нижнюю губу. — Говори уж, раз пришел, — Каччан скрещивает руки на груди. — Что хотел? — он приподнимает бровь, словно знает, что Изуку что-то задумал. Изуку краснеет, его рот открывается и закрывается. Планировать было куда проще, чем исполнять. — Я хотел спросить… Ой, ну, не спросить… С чего бы мне о чем-то спрашивать, да? Я имел в виду, что я думал… Я думал о том, чтобы… Э-э, нет, это звучит странно... Перейду сразу к делу. Через три дня у тебя день рождения, да? Каччан смотрит на него, как на полного идиота, однако в его глазах мелькает какая-то нежность, которая остается незамеченной Изуку. — Да, и? — И я хотел спросить — да, теперь я могу спросить! — Изуку неловко хихикает, его лицо краснеет, как помидор. — Я хотел спросить… Не хочешь ли ты… Не хочешь ли ты быть вместе со мной? Я ИМЕЮ В ВИДУ!!! — он прерывает себя, его глаза едва ли не вылетают из глазниц. — Провести со мной этот день? Мы могли бы пойти куда-нибудь в горы и заняться альпинизмом? Тебе же нравится это, да? Ну, я знаю, что в средней школе ты частенько ходил с отцом в горы, да и Киришима сказал, что вы иногда занимались этим вместе. О, и, конечно, ты можешь отказаться, если предпочитаешь что-то другое! Можешь просто потусоваться с нашими друзьями или вообще провести весь день один! Я заметил, что ты, кажется, недавно занялся самоанализом… Я всего-то лишь предлагаю еще один вариант, потому что мне нравится проводить с тобой время, и я подумал, что, может быть, ты был бы не против заняться тем, что тебе нрави… Его прерывает Каччан, прижимающий руку к его рту. Изуку краснеет еще сильнее, если это вообще возможно, и его глаза снова расширяются. Но он действительно перестает говорить, и Каччан, довольный тишиной, цокает языком. — Хватит балаболить, — рявкает он. — И да, это отличная идея. Я давно хотел выпустить пар, и альпинизм — как раз то, что надо. Так что я не против сходить с тобой. Итак, если я уберу руку, ты так и будешь пиздеть по миллиону слов в секунду или будешь говорить, как нормальный человек? Изуку вдруг чувствует себя очень неловко. Он медленно кивает, и Каччан убирает руку. — Блин, Деку, — Каччан дразнит его с кривой ухмылкой. По нему видно. что он доволен предложением, хоть и пытается скрыть это. — Ты карабкаться хоть умеешь? Я твоей нянькой быть не собираюсь, — добавляет он наполовину обеспокоенно, наполовину насмешливо. Изуку нервно сглатывает. — Ну, я никогда раньше не занимался этим, но уверен, что смогу разобраться по ходу дела. Но, если что, я всегда могу активировать Полёт. Так что не бойся, не полечу я камнем вниз, — пытается он неловко пошутить. Внезапно лицо Каччана меняется. — Я же говорил, чтобы ты не тратил угли по пустякам, — отчитывает он. — Пользуйся причудой только в чрезвычайных ситуациях. — Ну, я бы сказал, что падение с высокой скалы можно считать чрезвычайной ситуацией, — Изуку хихикает. Он никогда бы не признался в этом вслух, но ему нравится, когда Каччан беспокоится об углях. — Если ты думаешь об альпинизме в таком ключе, то нам, наверное, лучше рассмотреть другие варианты, — Каччан цокает, с сомнением качая головой. — Нет-нет! Каччан, я же просто пошутил, — Изуку поспешно возражает, выставив руки перед собой. Он выглядит искренне взволнованным. — Я хочу, чтобы мы сделали что-то, что тебе понравится. Я разберусь на месте. И постараюсь не особо мешать и надоедать тебе в твой день рождения, хорошо? — Я не это имел в виду. Мы можем заняться чем-то другим, если ты не уверен в альпинизме, — Каччан хмурится, его голос, как ни странно, звучит искренне и терпеливо. — Я понимаю, что это занятие не для всех. Если ты сомневаешься, то лучше оставь это нам с Киришимой. — Ох, конечно, я понимаю… — тихо говорит Изуку, опустив голову и отведя взгляд в сторону. — Боже. Я не имел в виду, что лучше бы пошел с ним, глупый, — Каччан вздыхает. Нежность и забота мелькают в его взгляде, словно желая утешить Изуку. — Просто он уже привык к этому. Но если ты так уверен, то я согласен, — добавляет он, слегка толкнув Изуку локтем в попытке подбодрить его. Изуку неуверенно улыбается ему, а затем вздергивает подбородок. — Я уверен. Хочу, чтобы ты как следует провел свой день рождения. О, и еще! После того, как мы закончим, у меня для тебя запланирован сюрприз! — Какой еще сюрприз? — Каччан подозрительно прищуривает глаза, и все его дружелюбие исчезает в мгновение ока. — Узнаешь в свой день рождения! — Изуку делает несколько шагов назад, подальше от двери. Первый этап его плана удался. — Ну, я пошел. Увидимся! — Изуку, а ну вернись, — серьезно командует Каччан, выходя из комнаты, но не следуя за Изуку по коридору. — О чем ты вообще? Какой сюрприз? Я, блять, ненавижу сюрпризы, ты же знаешь! — Этот точно тебе понравится! — кричит Изуку на ходу. — Обещаю! — Я надеру тебе задницу, если мне не понравится! — Договорились! — Изуку смеется, услышав угрозу. — Мне пора, Каччан! Увидимся позже, пока!

🗻

Что ж, альпинизм куда сложнее, чем ожидал Изуку. Хотя он может понять, почему Каччану нравится это хобби. Альпинизм — довольно изнурительное занятие, требующее невероятного упорства. Очень по-каччановски. Изуку, конечно, рад, что находится здесь, но отсутствие опыта в скалолазании дает о себе знать. И несмотря на его ежедневные интенсивные тренировки и накачанное телосложение, он обливается седьмым потом в попытке не отставать от Каччана. Поскольку они договорились переночевать в горах после восхождения, они также несут снаряжение для кемпинга на своих спинах. Изуку с трудом поднимает не только свой собственный вес, но и вес спального мешка, нескольких покрывал, своей палатки — потому что зачем им с Каччаном делить одну палатку, ха-ха? — и все остальное, что им нужно для приятной ночевки без риска заработать себе переохлаждение. Каччан намного опережает Изуку, так как он больше привык к скалолазанию и намного лучше справляется с этим. Однако время от времени он все равно оглядываться на Изуку, просто чтобы убедиться, что с ним все в порядке. — Не отставай! — кричит он, когда расстояние между ними становится слишком большим. — Тот, кто последний — готовит ужин! По его голосу Изуку может сказать, что Каччану очень весело. Он звучит счастливо, без сварливости или рычания. Каччан звучит так искренне, что все напряжение Изуку бесследно исчезает. Единственное, чего он хотел — порадовать Каччана в его день рождения, и ему это удается. А раз счастлив Каччан, то и Изуку тоже. Даже если Изуку потеет и задыхается, как астматик. Каччан-то привык так сильно потеть, это часть его причуды, а вот Изуку — нет. Кроме того, они карабкаются без троса, так как оба могут летать. Изуку, конечно, мог бы использовать Полет, но не хотел жульничать. Он сможет взобраться сам — тем более, что до конца остается всего ничего. — Хах, я первый! — кричит Каччан, достигая вершины. — Ну, съел, неудачник? — он маниакально смеется, и его голос звучит счастливо и по-детски. Что ж, Изуку совсем не против подарить эту победу Каччану — у него же день рождения, как-никак. — Каччан крутой! Я тоже почти взобрался! — он улыбается, глядя на силуэт Каччана. — Давай быстрее! Тебе еще ужин готовить! Я пока установлю свою палатку! — Каччан кричит, а затем исчезает. Изуку настолько отвлекается на радость и счастье, звучащие в голосе Каччана, что на мгновение забывает о том, насколько потные его руки. Из-за этого следующий камень, к которому он тянется, выскальзывает, заставляя его потерять равновесие и опору под ногами. Он вскрикивает, но тут второй руке удается надежно схватиться за другой камень, и вместо того, чтобы упасть, Изуку просто разворачивается и ударяется спиной о гору, которая теперь находится позади него. Это могло бы показаться чем-то незначительным, если бы не один момент: камень, который попал Изуку в спину, был длинным и острым. И во время удара он услышал треск как минимум двух своих ребер. Внезапно Изуку понял, что мог бы и вовсе сломать себе позвоночник, если бы не сумка. Боль настолько сильная, что перехватывает дыхание. Изуку даже вскрикнуть не может: из его рта вырывается лишь сдавленное «уфф». Зрение затуманивается, перед глазами начинают бегать белые искры. Все тело уговаривает его отпустить камень, но Изуку продолжает держаться за него, как за спасательный круг. Хорошо, что у него есть Полет. Только вот Каччан уже на вершине горы, и готовится к ночевке. Изуку ни за что не скажет ему о произошедшем. Он не может вот так подвести его. Особенно в день рождения. Он был так счастлив. Кроме того, он не хочет, чтобы Каччан убедился в том, какой он неудачник. Ибо потом он и вовсе решит в следующий раз подниматься только с Киришимой-куном или кем-то другим — главное, что не с Изуку. — Боже, я сейчас не могу мыслить здраво, — думает про себя Изуку своим затуманенным болью разумом. Он не хочет заставлять Каччана волноваться в его день рождения только потому, что Изуку на самом деле оказался неумехой. Он не должен был отвлекаться, должен был сосредоточиться. Изуку делает глубокий вдох и использует всю свою силу, чтобы развернуться лицом к горе. Его спина и легкие явно не в восторге этого движения, но он старается подавить громкий стон боли, отчаянно желающий сорваться с его губ. И ему это удается. Конечно, удается: он же профессионал, когда дело доходит до сломанных костей. Он справится. Боже, я чувствую себя таким глупым. В итоге он решает немного сжульничать и использует причуду, чтобы добраться до вершины. Если он хочет сохранить свою травму в тайне от Каччана до возвращения в ЮЭй — и, возможно, даже после этого, потому что Каччан не должен узнать — ему нужно беречь силы. Он уже с трудом дышит, что не является хорошим знаком. Ему нужно взять себя в руки. — Долго ты, — комментирует Каччан, когда краем глаза видит, как голова Изуку появляется на краю вершины. — Я уж думал, что мне придется спускаться и тащить тебя наверх, — дразнит он. — Не представляю, как ты это делаешь, — отвечает Изуку, тяжело дыша и пытаясь объяснить свою нехватку дыхания усталостью. — Это крайне изнурительно, — выдыхает он. Если Каччан и замечает что-то неладное, то ничего не говорит. — Хах! Я же предупреждал. Надо было выбрать что-нибудь другое, а это оставить для настоящих мужчин, — он одаривает Изуку дразнящей улыбкой, и, желая увидеть реакцию на свою шутку, приглядывается к лицу младшего. Изуку, должно быть, не очень хорошо скрывает свою боль, потому что, как только они встречаются взглядами, лицо Каччана вытягивается, и на нем появляется хмурое выражение. — Ты в порядке? — спрашивает он, тут же вставая с того места, где сидел на корточках, собираясь развести для них костер. — Ты типа… Чертовски бледный. Изуку кивает, сглатывая ком в горле и стараясь не горбиться (так он вызовет меньше подозрений, даже если это причиняет ему больше боли). Он пренебрежительно машет рукой Каччану. — Просто… Устал. Это было… Куда сложнее… Чем я думал, — он все еще тяжело дышит. Адреналин постепенно покидает его тело, и боль усиливается в разы. — Хорошо, — говорит Каччан, не выглядя убежденным. Он на мгновение замолкает, прежде чем вернуться к разведению огня. — Если ты так устал, я могу заняться ужином сам. Я уже и забыл, насколько сложными были мои первые подъемы. Изуку краснеет и чувствует внутри себя столько любви, что кажется, она вот-вот вырвется наружу. — Н-не нужно. Ужин готовит тот, кто взобрался последним, — он заставляет себя улыбнуться. — Я признаю поражение. Каччан фыркает. Колеблется. И затем: — Как скажешь, шеф. Постарайся, чтобы это было съедобно, — говорит он, и дразнящие нотки звучат в его голосе. Он кивает на что-то позади Изуку. — Я уже поставил одну палатку. Если хочешь, забирай ее себе. Я закончу с костром, потом возьмусь за вторую палатку, а ты пока приготовишь нам ужин. Что, кстати, на ужин? Изуку тоже фыркает, ставя свою сумку рядом с установленной палаткой, и начинает вытаскивать свои вещи так медленно и осторожно, как только может. — У меня тут ингредиенты для рамена. Еще есть немного фруктов и… Ох, черт, — он не может удержаться от ругательства, когда достает следующий предмет. — Что такое? — спрашивает Каччан, продолжая разводить костер и вытягивая шею, чтобы посмотреть на Изуку. Изуку вытаскивает из своей сумки обломки, из которых должна была сложиться вторая палатка. Вероятно, она сломалась от удара об скалу. Так сказать, наглядная демонстрация того, что могло бы случиться с позвоночником Изуку. Каччан издает хриплый смешок, его глаза широко раскрываются. — Как, блять, ты это сделал? — в его голосе звучит веселье. — Ты же только что достал ее, как она могла сломаться? — он, вероятно, предполагает, что Изуку сломал палатку сейчас, а не во время подъема. Изуку отводит взгляд. Он не хочет портить день рождения Каччана из-за глупой травмы, которая, вероятно, не такая уж и серьезная. Но и просто промолчать будет подозрительно. Палатка не могла сломаться сама по себе. Может, он и ведет себя глупо прямо сейчас, но он не настолько глуп. — Был момент, когда я немного поскользнулся и ударился сумкой с нашими вещами о скалу, — объясняет Изуку, не глядя Каччану в глаза. — Наверное, тогда она и сломалась. Улыбка Каччана тут же исчезает. Он обеспокоенно подходит к Изуку, почти протягивая к нему руку, но вовремя останавливает себя. — Ты ведь не поранился? — спрашивает он, и в его голосе нет обычного рычания, а тон непривычно мягок. Изуку отводит взгляд. — Я в порядке, — лжет он сквозь зубы, чувствуя, как боль в спине пульсирует с каждым вдохом. — Изуку. Изуку смотрит на него. — Ты сейчас говоришь мне правду? Изуку хочет сделать глубокий вдох, но знает, что это только усугубит ситуацию. Вместо этого он прикусывает нижнюю губу и коротко кивает, продолжая возиться с вещами из сумки и делая вид, что занят. — Я никогда не лгу Каччану, — лжет он. Кажется, этих слов достаточно, чтобы Каччан прекратил допрос. — Хорошо. Как скажешь. После этого они замолкают, Изуку находит менее болезненную позу и начинает доставать вещи из своей сумки, пока Каччан занимается костром. — Почему бы тебе просто не использовать причуду? — спрашивает Изуку, наводя порядок внутри палатки и пытаясь завязать разговор. Чем больше его тело остывает, тем сильнее он чувствует боль. Поэтому он решает оставаться настолько неподвижным, насколько это вообще возможно. Разговор с Каччаном, вероятно, также поможет ему отвлечься от боли. — Хм? — спрашивает Каччан, не глядя на него и продолжая возиться с огнем. — Чтобы разжечь костер, — Изуку кивает на кучу дров, которые Каччан принес в своей сумке. — Ну или мы могли бы взять электрический обогреватель. Так было бы проще… — Чтобы испортить весь поход? — Каччан жалуется, но в его тоне есть что-то не совсем обычное. — Разведение костра тоже важно. Смысл взбираться на гору только для того, чтобы потом использовать обогреватель, как какой-то лузер? Ну, а взрывы я могу использовать только в экстренных ситуациях. — Почему? — Изуку хмурится. — Потому что взрывы громкие? Напряги свои извилины, — немного нетерпеливо рявкает Каччан, а затем бросает на Изуку странный взгляд, который, кажется, означает: «обычно ты не такой тугодум». — О, точно, — кивает Изуку. Из-за боли его мозг немного запаздывает, но он не может позволить Каччану узнать об этом. — Лавины? — Лавины, — кивает Каччан. — Поэтому никаких взрывов, если только кто-то не умирает, — а затем он смотрит на Изуку, как будто ожидая, что тот упадет замертво в любую минуту. Изуку кивает, изо всех сил стараясь выглядеть беспечным. — П-понял. Каччан вздыхает и закатывает глаза, возвращаясь к огню. — Сейчас зажгу. Ты там скоро закончишь со своим дерьмовым раменом? — Эй, не называй его дерьмовым! — Изуку хмурится, почти надувая губы. — Мы знакомы с четырех лет. Кто, если не я, знает, какой ты профан в готовке? — вздыхает Каччан. — Не то чтобы ты вообще не умеешь готовить, просто не так хорошо, как я. И вообще, я разрешаю тебе сделать это сегодня только потому, что это твое первое восхождение. А еще ты сто процентов будешь ныть, если я не позволю тебе попытаться сделать что-нибудь приятное для меня. О, нет, как же я могу позволить Каччану готовить в его день рождения?! — дразнится он. — Я не просто попытаюсь сделать что-то приятное. Я сделаю это, — говорит он с нежной улыбкой на губах, при этом умудряясь звучать немного увереннее, чем он есть на самом деле. Он знает, что сидеть на земле и готовить им горячую еду будет ужасно, если судить по нынешнему состоянию его спины. Боль пульсирующая и постоянная: она затрудняет дыхание и сковывает движения. Единственное, чего Изуку сейчас хочет — лечь и немного отдохнуть после изнурительного подъема. Но он пока не может этого сделать. Он пообещал и ни за что не откажется от своих слов. — О чем думаешь? — спрашивает Каччан через несколько мгновений, и Изуку ловит себя на том, что просто сидит и смотрит в никуда, пытаясь скрыть свою ноющую спину, а также свои мысли. — М-м? Что ты имеешь в виду? — он моргает и смотрит на Каччана. Каччан смотрит на него с тем странным выражением в глазах, которым он смотрит только на Изуку, а тот никак не может понять, что же означает этот взгляд. — Сидишь тут весь скрюченный, смотришь пустым взглядом непонятно на что. Не думал, что ты так возненавидишь этот поход, — и он звучит почти… Виновато? Изуку вздрагивает. Он широко раскрывает глаза и выпрямляется, насколько это возможно, стараясь не потерять сознание от боли. — Нет, ничего подобного! Просто… Я просто задумался о… Об ужине! — Ладно, не суетись, — Каччан снова закатывает глаза, устраиваясь поудобнее на земле, внезапно чувствуя себя неловко. — Я поджег дрова. Просто нужно проследить за тем, чтобы они не потухли, и тогда можно будет готовить, — и он начинает дуть, чтобы убедиться, что пламя не погаснет. Это зрелище, наверное, самое милое, что Изуку когда-либо видел в своей жизни. — Тогда я… Принесу ингредиенты, — объявляет Изуку, даже если Каччан больше не смотрит на него. Он прикусывает язык, поднимаясь с земли. Он не хочет рисковать, издавая звуки боли или дискомфорта. — Вот, делай с этим что хочешь, — Каччан кивает на разгорающийся огонь, когда Изуку подходит с кастрюлями, сковородками и ингредиентами для рамена. Его лицо бледное от боли. Несмотря на низкую температуру, он все еще потеет. — Я пока пойду посмотрю, можно ли что-то сделать с той сломанной палаткой, — добавляет Каччан, отходя от Изуку. Огонь приносит Изуку незначительное облегчение от боли, но этого недостаточно, чтобы его мозг снова мог нормально функционировать. Он молча готовит рамен, стараясь сосредоточиться на том, чтобы вспомнить рецепт своей матери, который она с любовью и заботой передала ему, как только Каччан принял предложение пойти в этот поход. Он молчит, пока готовит, не пытаясь снова начать разговор с Каччаном, чтобы ненароком не проговориться о своей спине. Это, конечно, не остается незамеченным для блондина — такое поведение, мягко говоря, было странным для обычно разговорчивого и вечно бормочущего Изуку. Но он уже на всякий случай придумал себе оправдание: он впервые готовит что-то на открытом воздухе, поэтому старается все свое внимание сосредоточить на готовке (ну, и на том, чтобы скрывать боль, но об этом Каччану знать необязательно). — Я, эм, — Каччан подходит к нему спустя, кажется, вечность, но на деле же проходит не более десяти минут бормотания и ворчания про себя в попытке починить палатку. — Мы не сможем использовать вторую палатку. Придется спать в одной. — В-в одной? — Изуку моргает, отворачиваясь от огня и тут же скучая по его теплу на своем лице. Каччан выглядит совершенно нехарактерно растерянным. — Да. Других вариантов нет: сегодня слишком холодно, чтобы спать без укрытия, даже при разведенном огне. Тем более, что огня хватит лишь на приготовление ужина и, может, еще на час-другой после этого. Ты же не хочешь проснуться ледышкой, да, Деку? — он пытается пошутить, но выходит неудачно. Изуку действительно не понимает, почему Каччан нервничает из-за того, что им нужно делить палатку. Если кто и должен нервничать, так это Изуку. Он вообще не представляет, в какой позе будет спать ночью, чтобы не сильно тревожить спину… Да и Каччан будет настолько близко, что скрывать боль будет намного сложнее. И Изуку не может поверить, что это происходит. Если бы не дурацкая травма, он бы радовался этой возможности переночевать в одной палатке с Каччаном. Он бы радовался тому, что перед сном они могли бы обняться в попытке согреться… И все же он не может чувствовать счастья, не может радоваться, потому что ему так больно, что он едва чувствует свое лицо. Внезапно Изуку осознает, что в его глазах стоят слезы разочарования — и он не первый, кто это замечает. — Я… Я бы никогда не оставил тебя спать на улице, Изуку, — Каччан пытается оправдаться, выглядя обеспокоенным. Наверное, он подумал, что Изуку расчувствовался из-за предложения делить палатку. — Если ты не хочешь спать вместе, то все в порядке, я уступлю. Мне-то холод не страшен, моя причуда делает температуру тела более… — Нет! — Изуку тут же протестует, немного вздрагивая от боли. — Ну, я имею в виду, что хочу делить с тобой палатку. Так безопаснее, — добавляет он, стараясь не звучать слишком странно. — Эти… Эти слезы из-за костра, — говорит он, указывая на собственное лицо. Интересно, насколько убедительно звучит эта отговорка. Каччан, конечно, бросает на Изуку странный взгляд, но потом отворачивается. — Я отнесу свои вещи в палатку, — бросает он через плечо, оставляя Изуку готовить. Изуку правда пытается сосредоточиться, но каждый его вдох наполнен агонией, и все вокруг начинает вращаться. Он не может дышать слишком глубоко, даже если пытается, а совершаемых им поверхностных вдохов недостаточно, чтобы обеспечить его мозг кислородом. Кроме того, они в горах. Из-за высоты давление здесь ниже обычного, и Изуку не может избавиться от чувства, словно кто-то проткнул ему ребра и оставил нож там. Он не знает, сколько еще сможет выдержать. Не знает, сколько еще протянет. Может быть, ему следует рассказать Каччану. Но вот так портить ему день рождения — последнее, чего хочет Изуку. Он выглядел таким счастливым во время карабканья… Казался таким взволнованным из-за костра и ужина… Я не могу разрушить это. Ни за что не разрушу. Потому что они прошли через ад. Каччан буквально умер год назад. Он заслуживает хорошего дня рождения. Изуку знает, как сильно Каччан хотел уйти от всего и вся, чтобы хоть раз спокойно отпраздновать свой день рождения. Именно поэтому и он выбрал поход в горы. Изуку не хочет причинять Каччану дискомфорт, не хочет все портить из-за какой-то глупости, которую можно решить позже. Будь травма серьезной, сейчас он был бы в гораздо худшем состоянии. А значит, можно потерпеть. Это пустяки. Главное — позволить Каччану насладиться праздником, которого он заслуживает. Изуку может позаботиться о себе позже. Как только Каччан заканчивает расставлять все внутри палатки, он возвращается к Изуку и тихо садится рядом с ним. Изуку только наполовину закончил с ужином, из-за острой боли в спине ему приходится делать все медленнее и осторожнее, чем обычно. На самом деле, он настолько сосредоточен на приготовлении рамена для них, что не замечает, как Каччан пристально смотрит на него. — Знаешь, — с непроницаемым выражением лица произносит Каччан после нескольких минут молчания. — Я не из тех, кто может вот так взять и поблагодарить. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо другой. Изуку, напряженный от боли и от слов Каччана, медленно поворачивает голову, чтобы посмотреть на него. — А-ага? Каччан фыркает и отводит взгляд. Он подтягивает колени к груди, обхватив их руками, и на краткий миг Изуку мысленно не может подобрать для его описания ничего другого, кроме слова «уязвимый». Но в то же время он никогда не видел Каччана более красивым: его лицо бледное, на щеках легкий румянец, а его алые глаза изучают каменистую поверхность земли перед ними, пока Изуку готовит ужин. — Я из тех, кто говорит действиями, — продолжает Каччан через некоторое время. — Вот почему мне бывает… Сложно. Изуку моргает. Боль настолько сильная, что он с трудом может сосредоточиться. Но он все же пытается. — Сложно с чем, Каччан? Каччан вздыхает и откидывает голову назад, выглядя разочарованным. Затем он кладет подбородок на колени, сгорбившись и сильнее обхватывая себя руками. Изуку невольно сравнивает его с ежиком. Каччан выглядит настолько мило, что он почти забывает о боли. — Сложно благодарить тебя, глупый, — бормочет Каччан, не глядя на Изуку. — За идеальный подарок на день рождения. Я должен был догадаться, что только ты сможешь это сделать. Изуку медленно улыбается, хотя из-за боли это больше походит на гримасу. — Ты не должен меня благодарить. Я просто сделал это от всего сердца. — Я знаю, — снова вздыхает Каччан. — И именно поэтому я должен поблагодарить тебя. За… За все, Изуку, — он поворачивается к Изуку, и их взгляды встречаются. Каччан выглядит таким серьезным, что сердце Изуку начинает бешено биться в его ноющей груди, тем самым усиливая боль. — З-за все? — Изуку нервно моргает. — За то, что ты хороший друг. За то, что никогда не разочаровывался во мне, даже когда я был самым ужасным мудаком в мире. За все эти годы. За все. Знаешь, смерть многое заставляет переосмыслить… — Каччан… Сегодня же твой день рождения… Ты действительно хочешь говорить об этом сейчас? — А когда еще? Вполне себе хороший повод, да? — Каччан поднимает бровь. — Я действительно думал, что мне конец. Но потом я выжил… И все стали обращаться со мной так, словно я хрустальный. Ты единственный, кто заставил меня почувствовать себя… Он замолкает. Изуку ждет, ободряюще кивая ему. — …Человеком, — заканчивает Каччан. — Ты заставил меня почувствовать себя человеком. Я знаю, что остальные просто беспокоятся обо мне, но все же ты был единственным, кто заставил меня поверить, что я чего-то стою. Как будто я все еще могу это сделать. Как будто… Я не сломлен без возможности на восстановление. — Ты не сломлен, Кач… — Изуку хмурится. — Я знаю, — прерывает он с рычанием. — Но было тяжело не чувствовать себя таким из-за всего произошедшего. Из-за того, что мне пришлось следить за тем, как я действовал и реагировал на все, ибо мое чертово сердце могло отказать из-за любого намека на стресс. Из-за того, что мне пришлось изменить саму свою натуру. Из-за того, что все продолжали относиться ко мне по-особому только потому, что я умер и вернулся обратно. Да, я знаю, что люди хотели как лучше, но это было так унизительно. Они вели себя так, словно я маленький и ничего не могу сделать сам. Странно видеть Каччана, так открыто говорящего о своих чувствах. Возможно, он действительно изменился после того, как он… — Перед тем, как пригласить тебя сюда, я спрашивал у твоих врачей, разрешены ли тебе подобные нагрузки, — Изуку чувствует, что пришло время признаться. — Знаешь ли, я тоже беспокоюсь о твоем здоровье. Мне нужно было быть уверенным в том, что это не навредит тебе. Но, кажется, я понимаю, что ты имеешь в виду. Когда люди беспокоятся о тебе, они могут немного увлечься: но это только потому, что они любят тебя. «И я тебя тоже люблю» остается невысказанным. Каччан слегка раздражается. — Я знаю, что ты говорил с врачами. И это лишь подтверждает мои слова. Вместо того, чтобы предполагать, что я не смогу это сделать, вместо того, чтобы выбрать что-то более безопасное, ты пошел к моим врачам. И как бы сильно те статисты, которых я называю друзьями, ни заботились обо мне и ни хотели сделать меня счастливым, никто из них не смог бы этого понять. Только ты. Изуку не сводит глаз с Каччана, помешивая рамен в кастрюле. — Ты слишком высокого мнения обо мне. Киришима-кун… — Его здесь нет, — обрывает его Каччан. — Потому что именно у тебя возникла эта идея. Потому что он не заботится обо мне так, как ты. — Каччан, конечно же он заботится о тебе! — Просто прими чертову победу, Изуку, — внезапно рявкает Каччан, очевидно раздраженный тем, как Изуку принижает себя. — Я впервые пытаюсь быть милым с тобой и хочу поблагодарить за все, что ты сделал. Я действительно нуждался в подобной встряске, и ты был единственным, кто мог мне ее дать. Ты всегда единственный, кто точно знает, что мне нужно. Так что спасибо тебе. Изуку моргает. Боль все еще делает его более заторможенным. Он улыбается. — Без проблем, Каччан, — говорит он, слегка краснея. — Я просто рад, что ты счастлив. Я хотел сделать твой день рождения незабываемым. Рад, что тебе понравилось. После всего, что произошло, ты действительно заслуживаешь этого. — Верно, — отвечает Каччан, снова пряча лицо между колен. Почему он продолжает это делать? Он не из тех, кто прячется… — Знаешь, я хотел бы сказать кое-что еще. — Что же? — спрашивает Изуку, стараясь не шевелиться, когда он заканчивает готовить рамен и разливает его по их тарелкам. — Я не уверен, вершина горы — лучшее место для того, чтобы сказать это, — говорит Каччан, его голос звучит… Неловко? — Но сегодня я очень хорошо провел день. Не каждый смог бы справиться с этим так, как удалось тебе. Поэтому я хотел бы что-нибудь сделать для тебя в ответ... Изуку усмехается. — Не нужно. Я сделал это просто так. Я сделал это, потому что люблю тебя, — говорит он так легко, словно делает это в тысячный раз. Глаза Каччана слегка расширяются. Из-за боли он вообще не понимает, что несет. Ох, черт. Черт-черт-черт. — К-как друга, — неловко добавляет Изуку, глядя на раскрасневшееся лицо и широко раскрытые глаза Каччана. — Я люблю тебя как друга. М-моего лучшего друга. — Твоего лучшего друга? — Каччан приподнимает бровь. — После всего дерьма, которое я сотворил? Ситуация выходит из-под контроля. — Я… Я давно простил тебя, — Изуку заикается. — Знаешь, тебе не нужно зацикливаться на этом всю оставшуюся жизнь. Каччан пристально смотрит на него. Долго. Затем спрашивает: — Изуку, ты уверен, что с тобой все в порядке? — Да, а что? — Изуку бледнеет (еще больше). — Ты… Странно себя ведешь, — замечает Каччан. — Я не знаю, в чем дело, но что-то не так. Изуку ставит тарелку Каччана на землю рядом с собой. Вряд ли бы у него хватило выдержки на то, чтобы стерпеть боль, если бы он решил дойти до блондина и передать ему его порцию. — Я просто немного замерз. — Сидя перед костром? — Каччан поднимает бровь. — Ну, ты же говорил, что надолго его не хватит, — пытается возразить Изуку. — Огонь уже потухает. Каччан с ворчанием встает и подходит к Изуку, садясь прямо рядом с ним и хватая свою тарелку с раменом. — Ну, давай пробовать. Он шумно отхлебывает через край, а потом вдумчиво жует, словно бы тщательно анализируя вкус. Затем он проглатывает и смотрит на Изуку. — Удивительно, но оно съедобно, — говорит он с непроницаемым выражением лица. — О, правда? — Изуку раздраженно вздыхает и закатывает глаза. — Да ладно, я же шучу. Для того, кто не умеет готовить, у тебя вышло очень даже хорошо, — пытается похвалить он. — Моя мама дала мне рецепт, — Изуку слегка улыбается ему. — Уверен, у нее получается вкуснее. — Надо как-нибудь попробовать, — говорит Каччан с набитым ртом. — Насколько я помню, тетушка Инко готовит просто потрясающе. В отличие от кое-кого, — он игриво толкает локтем руку Изуку. (Изуку изо всех сил старается не закричать от боли, но все же издает тихий стон.) — О, мы могли бы сходить к ней на следующих выходных, если хочешь, — кротко предлагает Изуку. Если Исцеляющая Девочка быстро восстановит его ребра, то он будет как новенький совсем скоро, поэтому вполне может строить планы с Каччаном. — Я могу попросить ее приготовить для нас что-нибудь. Она, конечно, не привыкла готовить острые блюда, но… — Да не нужно беспокоить твою маму, — возражает Каччан, продолжая есть. — Я просто так это сказал. — Х-хорошо, — Изуку хмурится. — Ты есть вообще собираешься? — Каччан кивает на нетронутую тарелку Изуку. — Ох, точно, — неловко отвечает Изуку. Он делает все возможное, чтобы поднять тарелку, не слишком сгибаясь, но его руки дрожат, когда он тянется к ней — и Каччан замечает это, конечно же он замечает. — Ты действительно так замерз? — спрашивает Каччан, его щеки немного надутые, ибо он ест и разговаривает одновременно. — Надо было принести побольше одеял. — Да нет, все в порядке, — врет Изуку. Мне просто нужно дотянуть до утра. Потом мы вернемся, и я тайком подойду к Исцеляющей Девочке и попрошу исцелить меня. Со мной все будет в порядке. Затем лицо Изуку бледнеет. Но спуск… Я не смогу использовать Полет, иначе Каччан заметит и разозлится. Это будет настоящая агония, я могу даже потерять сознание. Если мне так больно, когда я просто сижу, то страшно представить, каково это — спускаться с горы. Это будет ужасно. Изуку смотрит на Каччана и обнаруживает, что Каччан смотрит прямо на него в ответ. Может быть, стоит сказать ему прямо сейчас. Я должен сказать это сейчас, пока все не стало хуже. Он поймет. Ну, возможно, немного рассердится из-за того, что я не сказал сразу... Но чем дольше я откладываю, тем более неловким будет этот разговор. — Каччан, я… — Знаешь… О том, что я говорил раньше, — одновременно говорит Каччан, не обращая внимания на мысли Изуку. — О том, что я благодарен тебе и все такое. — Д-да? — спрашивает Изуку, находясь на грани отчаяния. — Я думаю, что тоже люблю тебя. Мир Изуку словно разбивается на осколки, взрывается, а затем его затягивает в черную дыру. Он роняет тарелку с раменом, которую держал в руках, и даже не вздрагивает, когда горячая еда разливается по земле. — Блять, Изуку! Осторожнее! — пытается предупредить Каччан, когда жидкость из рамена приближается к штанам Изуку. — Ты думаешь, ты что? — кричит Изуку, на мгновение забыв о сильной боли в ребрах. Его сердце начинает биться в груди с бешеной скоростью. Каччан смущается и отводит взгляд, пораженный реакцией Изуку. Однако спустя пару мгновений он смело вскидывает голову и заставляет себя снова посмотреть Изуку в глаза. — Я сказал, что тоже люблю тебя, — произносит Каччан. — Больше, чем друга, — добавляет он. — Ты только что подарил мне лучший день рождения в жизни, и я хотел, чтобы ты знал о моих чувствах. Я давно собирался сказать тебе, но… Никак не мог найти подходящий момент, — он снова отводит взгляд. — Каччан, — Изуку крайне серьезен. — О чем ты вообще говоришь? — Я не глуп, — продолжает Каччан, не встречаясь с ним взглядом. — Я видел, как ты смотришь на меня — как ты всегда смотрел на меня. Сначала я думал, что это презрение, потому что я был идиотом. Но, как я уже сказал, смерть заставляет многое переосмыслить, — он крепче обхватывает себя руками. Затем он смотрит на веснушчатого, только его глаза видны из-за колен. — Или я ошибаюсь, Изуку? Его голос звучит так, как Изуку никогда раньше не слышал. В нем звучит страх. — Ошибаешься? — Изуку хмурится. — Ты не любишь меня в ответ? Ну, больше, чем друга. — просит он подтверждения, выглядя таким уязвимым, уязвимым, уязвимым. Изуку не может перестать думать об этом слове. Изуку широко открывает и закрывает рот, словно рыба. Сердце бьется так сильно, что его стук отдается в ушах. Он начинает тяжело дышать, и боль в ребрах становится невыносимой. Его мысли путаются, и все остальное кажется неважным. — Да, — выпаливает он и, прерывисто вздохнув, продолжает. — Да, Каччан, я тоже люблю тебя. Люблю больше всего на свете. Изуку так счастлив, что почти забывает о том, что это худший сценарий из всех возможных. Он сейчас скрывает серьезную травму от Каччана, предает его доверие и лжет ему. Но теперь он увяз слишком глубоко, чтобы выбраться. Вероятно, ему следует что-то сказать прямо сейчас, прежде чем ситуация ухудшится. — Это самый идеальный день рождения в моей жизни, — говорит Каччан, и подходит, чтобы обнять Изуку. И Изуку не может остановить его, не может и не хочет — это их первое объятие в жизни. О, это будет больно… Каччан обнимает Изуку так крепко, словно тот для него самое дорогое. Перед глазами у Изуку пляшут искры, его рот приоткрывается, и он задыхается. Что-то не так, его ребра сломаны, и их точно не следует вот так вдавливать внутрь… Но в то же время Каччан утыкается лицом в шею Изуку, такой искренний и такой уязвимый, поэтому Изуку, несмотря на всю боль, не может не обнять его в ответ. Он цепляется за него, как за спасательный круг. Это так больно… Он умирает… Он так счастлив… Ему так больно… Он не может… Он не может дышать… — К-Кач… Чан… — он пытается сказать, но получается тихо. Он должен знать, я, вероятно, умру, если ничего не скажу. — Ка… — Люблю тебя, Изуку, — шепчет Каччан ему в волосы, в шею. Он целует Изуку в висок, такой нежный, такой заботливый, что Изуку и мечтать себе о подобном не мог позволить. — Спасибо за идеальный подарок на день рождения. Изуку больше не хватает воздуха, он не может вымолвить ни слова. В этот момент боль становится невыносимой. Сначала обмякают его руки, а затем и остальное тело. Удивительно, но Каччан успевает подхватить его. Изуку жалобно хрипит у него на руках. — Изуку?! — встревоженно зовет Каччан. — Что случилось? Что происходит? Изуку пытается заговорить, но ничего не выходит. Он чувствует себя рыбой, которую выбросило на берег. — К…Чн… — Я причинил тебе боль? Что я сделал не так? Что происходит? — он звучит таким расстроенным, и Изуку ненавидит, что заставил его чувствовать себя так в его день рождения… — К-кажется… Сломал… Ребра… — едва удается прохрипеть Изуку. — Блять, я ребра тебе сломал?! — в ужасе кричит Каччан. — Н-Нет, — Изуку чувствует, как слезы текут из его глаз и скатываются по вискам. Он в объятиях Каччана, который сидит на земле, прижимая Изуку к груди. — Во время… Подъема… И да, теперь у него темнеет в глазах. Объятия Каччана, должно быть, что-то усугубили в его и без того плохом состоянии, потому что раньше все было более-менее нормально, а теперь он едва может видеть. — Блять, ну какой же ты тупой придурок! — Каччан ругается, его лицо перекошено от ярости. — Ну почему ты ничего не сказал? Почему солгал? — Не… Хотел… Портить… День рождения… — Изуку хрипит, чувствуя что-то мокрое в горле. Он откашливается, и его глаза расширяются от шока, когда он видит капли собственной крови на бледном лице блондина. Глаза Каччана тоже расширяются. — Блять, — шепчет он в ужасе. Изуку же теперь не может перестать кашлять кровью. — Блять, ладно, я забираю тебя обратно, я оставляю все это дерьмо здесь и забираю тебя обратно прямо сейчас… — Ка… Ччан… — И даже, блять, не спорь со мной, — Каччан снова кричит, поднимаясь с земли и подхватывая Изуку на свадебный манер. — Просто заткнись нахуй. Держись крепче и старайся не двигаться. — Но… — Изуку, — тут же перебивает Каччан, и его голос дрожит, очень сильно дрожит. — Если ты умрешь у меня на руках, я никогда не прощу тебя. И до конца жизни буду винить себя. Я, блять, только что проткнул тебе легкое, потому что ты не сказал мне о травме! Изуку бы сглотнул, если бы мог. Но вместо этого он снова захлебывается собственной кровью и хрипит громко и мучительно, прежде чем коротко кивает и вцепляется в тело Каччана. Ему нужна помощь. — Прст, Кччн, — пытается извиниться он, но из его горла выходит лишь хрип. — Не говори, — рявкает Каччан. — Не трать силы. Мы уходим. Он оставляет все, что они принесли с собой — палатку, костер, еду, покрывала — и бежит к краю вершины, спрыгивая с нее и издавая громкие взрывы. «А как же лавина?» — думает Изуку, но, когда внезапное движение сотрясает все его тело, он стонет от боли. В глазах темнеет, а конечности снова начинают обмякать. — Изуку, только не вырубайся! — он слышит отчаянный крик Каччана у себя над ухом. — Изуку, пожалуйста, не вырубайся! — умоляюще повторяет он. И Изуку пытается, он правда очень пытается, потому что вся эта ситуация очень ужасная, и он должен Каччану большие-пребольшие извинения, но он захлебывается собственной кровью, и все расплывается, и он не может перестать думать я умру, я умру, я умру, Каччан меня не простит, ему нужно продержаться, ему нужно остаться в сознании, но силы покидают его тело так же стремительно, как и кровь, капающая с его губ… Мозг Изуку отключается, словно неисправный компьютер.

🗻

Он приходит в себя только в лазарете. Совершенно один. Изуку несколько минут пялится на белый потолок в попытках осмыслить произошедшее, когда медсестра входит в его палату. Она тут же вызывает Исцеляющую Девочку, чтобы та смогла осмотреть его более должным образом. Сперва Исцеляющая Девочка сообщает, что она уже полностью вылечила его пробитое легкое и оба сломанных ребра, но также предупреждает о том, что в следующий раз она оставит сломанные кости заживать самостоятельно, чтобы он научился хоть немного думать о последствиях своих действий. К слову, она бы поступила так и в этот раз, если бы не тот мальчик, который и так уже казался очень расстроенным в свой день рождения. Ох. Далее он проходит несколько тестов под присмотром Исцеляющей Девочки, просто чтобы убедиться, что с его ребрами и дыхательной системой все в порядке. За это время его никто не навещает: ни Каччан, ни кто-либо другой. Исцеляющая Девочка не упоминает об этом, поэтому, когда она разрешает ему покинуть палату и вернуться в общежития, он не может не спросить ее. — С Каччаном… Все в порядке? — он тихо интересуется, затем внезапно осознав, что у нее наверняка есть куда более важные дела. Тем не менее, она бросает на него понимающий взгляд и вздыхает. — Я не запрещала ему находиться в лазарете, если ты об этом спрашиваешь, — объясняет она. — Он сам решил уйти, как только узнал, что тебе больше ничего не угрожает. — Ох… Понятно, — Изуку сдувается, немного разочарованный. — Позволь дать тебе небольшой совет, — обращается к нему Исцеляющая Девочка, постукивая своей маленькой тростью по полу. — Будь осторожнее. Если ты продолжишь так беспечно относиться к самому себе, то можешь навредить своим близким намного сильнее, чем любой злодей. — Я правда не хотел… Я просто пытался… — Изуку прикусывает нижнюю губу. — Не передо мной тебе нужно оправдываться, — прерывает его Исцеляющая Девочка, помахивая тростью в сторону двери. — Найди его и исправь все, что натворил. Бедняга был в отчаянии. Никогда бы не подумала, что увижу нечто, что заставит его сбросить свою гневную маску… — она начинает что-то бормотать себе под нос, уходя в свой кабинет. Изуку остается в лазарете совершенно один. Изуку понимает, что Исцеляющая Девочка права. Нелегко вывести Каччана из себя, и если кто-то, кто не очень хорошо с ним знаком, говорит «он был в отчаянии», то это плохо. Очень плохо. Изуку задолжал Каччану большие-пребольшие извинения.

🗻

Он не может избавиться от этого насмешливого чувства дежавю. Нервно выдыхая, Изуку стучит в дверь комнаты Каччана. Свои потные от волнения ладони он прячет за спину, а затем ждет, перекатываясь с пяток на носки. Он слышит несколько раздраженных комментариев, доносящихся из комнаты, прежде чем дверь распахивается, и появляется Каччан, выкрикивающий сердитое «Че надо?». — А, это ты, — выплевывает Каччан, когда видит Изуку. Его лицо становится еще более сердитым. Изуку чувствует себя — и, вероятно, выглядит — как побитый щенок. — Извини, я же тебе не помешал? Каччан фыркает. Его глаза красные и опухшие — Изуку с болью в сердце понимает, что Каччан, должно быть, плакал. Из-за него. В свой день рождения. Никогда в жизни Изуку не чувствовал себя таким монстром. — Какого черта тебе нужно? — Каччан нетерпеливо рявкает. — Если ты приперся меня благодари… — Дело не в этом, — перебивает Изуку, подходя чуть ближе. — Ну, точнее, да, я очень благодарен и хотел бы сказать тебе спасибо, но сейчас нам нужно поговорить о… — О чем? О том, как ты солгал мне и чуть не угробил себя из-за этого? Ох, точно, это же для тебя обычный вторник! — Я никогда не лгу те… — Да ну?! — Это был первый и последний раз, клянусь! — Изуку умоляет. — Если бы ты мог просто выслушать меня… — О чем еще ты солгал, а? — Каччан прерывает его. Изуку замирает. — Ч-что? — Потому что если ты… Если ты солгал о том, что сказал, только чтобы отвлечь меня от своей травмы, то это… Это было дерьмово, Деку. Несколько мгновений Изуку тупо смотрит на него с открытым ртом. — Ты думаешь, я солгал о том, что люблю тебя? — спрашивает он самым тихим голосом в мире. — А что еще мне остается?! Ты получил серьезную травму и ничего не сказал! Я несколько раз спрашивал тебя, в чем дело, но ты, блять, продолжал лгать. И все потому, что хотел сделать мне приятно в мой день рождения. О чем мне еще мне нужно было думать? Что это не очередная ложь, сказанная с целью «сделать мне приятно»?! — Да как ты вообще мог подумать об этом? — на глазах Изуку наворачиваются слезы. — О, ты правда хочешь знать? Я скажу тебе как, — говорит Каччан дрожащим, сердитым голосом. — Ты просто идиот с комплексом мученика, который всегда ставит других людей выше себя. Ты ни за что не скажешь, что тебе больно, если это означает, что ты встанешь у кого-то на пути. Ты никогда не думаешь о себе, ты никогда не ставишь себя на первое место. Конечно, ты бы сказал, что тоже любишь меня, если бы я признался тебе в свой день рождения! И я должен был знать, должен был понять это, потому что я знаю тебя дольше, чем кто-либо, лучше, чем кто-либо! Ты терпеть не можешь делать людей несчастными. Ты всегда считаешь себя помехой, ты всегда думаешь, что будешь путаться под ногами, ты всегда считаешь себя деку. И знаешь, чья это вина? Кто облажался так много раз, кто сделал тебя таким? — Каччан… — Это моя чертова вина! Я просто пожинаю то, что посеял, и не могу винить тебя за то, что ты так думаешь! — он… Плачет? Нет, скорее всхлипывает. — Я бы хотел, чтобы ты не забывал о самом себе. Я бы хотел, чтобы мои слова и действия не пустили корни так глубоко в твоем мозгу, что ты все еще чувствуешь себя никчемным, даже спустя столько лет. Я бы хотел, чтобы ты, Изуку, заботился о себе, потому что я, например, не лгал. Я действительно люблю тебя, и ты едва не умер из-за меня. — Я не думал, что все так плохо, — Изуку пытается оправдаться тихим голосом. — Неважно, что ты думал! Тебе было больно. Ты должен был сразу сказать мне о травме. — Я не хотел тебя беспокоить… — Ты хоть представляешь, что бы я чувствовал, если бы случайно убил тебя?! — Это была не твоя вина, ты не знал! — Да, потому что ты не сказал мне! — Потому что я не хотел портить тебе день рождения! — И как, получилось? Потому что этот день рождения был чертовски отстойным, и все благодаря тебе! Изуку делает шаг назад. Каччан застывает, когда осознает, что сказал. — Изуку… Я не имел в виду… — он протягивает одну руку к веснушчатому, но тот лишь вздрагивает. Каччан опускает руку, и на его лице появляется выражение глубокой печали. — Я понимаю, что ты расстроен, — Изуку шмыгает носом, уставившись в пол. — Я бы тоже расстроился. На самом деле я пришел, чтобы извиниться перед тобой. Прости, что испортил тебе день рождения… — он начинает всхлипывать. — Причина, по которой я не сказал тебе о травме… Я правда не хотел… Причинять тебе боль в твой особенный день… — Изуку… — Мне так жаль, Каччан, — Изуку опускает голову, слезы ручьем текут по его щекам. — Я испортил твой день рождения, я снова все испортил. Но, пожалуйста, умоляю, поверь мне. Я не лгал о том, что люблю тебя. Я бы никогда не солгал об этом. Даже если я не забочусь о себе, я бы никогда не причинил тебе такой боли. Если я сказал, что люблю тебя… Если я поделился с тобой этими чувствами… То только потому, что я действительно так думаю… Мне больно слышать, как ты говоришь… Что я лгу, — он всхлипывает, всхлипывает, всхлипывает. — Черт, иди сюда, — говорит Каччан, притягивая Изуку для объятий. Однако, прежде чем прижать его к себе, он немного отстраняется. — Я же могу обнять тебя сейчас, да? Та старуха ведь подлатала твои легкие? — спрашивает он в качестве меры предосторожности. — Да, — кивает Изуку, налетая на Каччана и обнимая его первым — так, как он не мог сделать там, в горах. — Конечно ты можешь обнять меня. На этот раз по-настоящему, — добавляет он в попытке пошутить. Каччан заключает его в объятия с большей заботой, чем Изуку ожидает. Они стоят так некоторое время. — Может, пойдем внутрь? — приглашает Каччан, кивая на открытую дверь своей комнаты. — Поговорим там. — Хорошо, — кивает Изуку, следуя за Каччаном в комнату. Оказавшись внутри, Каччан закрывает за ними дверь и поворачивается к Изуку. — Слушай, если так порассуждать, то отчасти я могу понять эти логические цепочки, которые выстраивает твой странный мозг, — начинает Каччан. — Но, Изуку, послушай. Ты больше не ребенок. Нельзя просто молчать о своих нуждах, иначе однажды ты сам себя загонишь в могилу, — он все еще кажется очень расстроенным, как будто сама мысль об этом причиняет ему боль. — Я знаю, Каччан, но это был твой день рождения! — пытается возразить Изуку. — Как я мог так с тобой поступить? — Поступить как? Сказать, что ты ранен и тебе нужна помощь? — Вот так мешать твоему дню рождения! — Изуку, я думал, что потеряю тебя, — серьезно возражает Каччан. — Ты хоть представляешь, каково это? Держать любимого человека в своих объятиях, когда он кашляет гребаной кровью из-за травмы, произошедшей только потому, что это был твой день рождения? — Каччан. Ты ни в чем не виноват, — лицо Изуку бледнеет. — Еще как виноват! Я сделал тебя таким! — в его голосе звучит страдание. — Я заставил тебя чувствовать себя никчемным до такой степени, что тебе нужно ломать себя снова и снова, пока кто-нибудь не начнет аплодировать и не назовет тебя героем. Из-за меня ты думаешь, что ни черта не стоишь. И я был не прав, Изуку, — шмыгает он. — Я так облажался. Если бы только я мог вернуться в прошлое… — Каччан… — Я бы надрал задницу самому себе до того, как он добрался бы до тебя, — фыркает Каччан. — Я серьезно. — Я бы не хотел, чтобы ты это делал, — Изуку издает тихий смешок, полный печали. — Да, потому что ты не только мученик, но и мазохист! Кто в здравом уме будет терпеть перелом ребер и не попросит помощи? — Но ты был так счастлив… — печально признается Изуку, слезы все еще катятся по его щекам. — Так красиво улыбался … И я не хотел стирать это выражение с твоего лица. — Изуку, пойми, я чуть с ума не сошел, когда ты потерял сознание у меня на руках, — настаивает Каччан. — Ты продолжаешь говорить так, словно это была ложь во спасение, но нет. Эта ложь едва не стоила тебе жизни. Я хочу, чтобы ты понял это и пообещал мне никогда больше так не делать. — Ты прав, Каччан. Я буду… Осторожнее в будущем, — Изуку прикусывает нижнюю губу. — Не это, Изуку, — Каччан закатывает глаза. — Я не жду, что ты перестанешь ломать свои чертовы кости, с этим я уже смирился. Я просто хочу, чтобы ты говорил мне, когда не можешь справиться с чем-то в одиночку. Доверял мне и принимал мою помощь. Говорил, когда тебе больно, чтобы, например, я знал, когда тебя не стоит обнимать, ибо я больше не хочу ненароком протыкать тебе легкое. — Прости, — Изуку опускает голову. — Прекрати извиняться, это ничего не изменит, — рявкает Каччан. — Мне нужно, чтобы ты пообещал мне. Изуку смотрит на него заплаканными глазами. — Пообещай, что будешь доверять мне, — просит Каччан. — Если ты действительно любишь меня так, как говоришь, то пообещай, что будешь честен со мной. Пообещай, что никогда больше не солжешь, особенно если на карту поставлена твоя жизнь, — он, наконец, находит в себе смелость протянуть Изуку руку, взглядом умоляя его взять ее. Ты в порядке? Встать можешь? Я боялся, что ты мог удариться головой… Изуку проливает еще больше слез. Всхлипнув, он тянется к руке. Каччан притягивает его к себе в объятия, удерживая рыдающего Изуку и поглаживая его спину ладонью. — Изуку, мое сердце бы не выдержало, если бы я потерял тебя, — признается он в волосы веснушчатого. — Прости, что я назвал тебя лжецом. Я был так зол… — Прости… Я испортил… Твой день рождения, — всхлипывает Изуку в грудь Каччану. — Прости, я просто хотел, чтобы все было идеально… — Так и было… — Нет, не было! — Все было идеально, — говорит Каччан. — Ты хорошо постарался, чтобы все организовать, и сегодня действительно был лучший день рождения в моей жизни. Знаешь почему? — Почему? — Изуку немного отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Потому что там, на вершине горы, я смог рассказать тебе о том, что чувствую, — говорит Каччан. — И тот, кого я люблю, любит меня в ответ. — Каччан… — Изуку краснеет, улыбаясь. — И если он хочет загладить вину за то, что напугал меня до смерти в мой собственный день рождения, — продолжает Каччан. — Он должен кое-что сделать. — Хм, и что же? — Изуку продолжает мягко улыбаться. — Поцеловать меня в губы, — ухмыляется Каччан, но затем его улыбка немного гаснет. — … Только если он тоже этого хочет. — Конечно, он хочет, — Изуку широко улыбается. Их поцелуй нежный и неопытный, но полный глубокой и непоколебимой любви. Когда они, наконец, отстраняются друг от друга, краснея и тяжело дыша, Каччан обхватывает лицо Изуку своей мозолистой рукой. — Я люблю тебя, — говорит он так нежно, что на глаза Изуку наворачиваются слезы. — Пожалуйста, никогда больше так со мной не поступай, Изуку. Я серьезно: мое сердце не выдержит этого. — Я правда не хотел причинить тебе боль, — Изуку кладет руку на грудь Каччана. — Я знаю. — Я пытался не причинить тебе боль. — Я знаю. — С этого момента я буду более открытым в своих нуждах, — говорит Изуку. — Но только если ты пообещаешь мне кое-что. — Все, что угодно, лишь бы ты был в безопасности, — быстро кивает Каччан. — Никогда не переставай любить меня, — просит он. — И никогда не переставай целовать меня вот так. — Принято, — Каччан ухмыляется. — Ну, если ты хочешь целовать меня… — Я же сказал «принято», — повторяет Каччан, в подтверждение оставляя несколько поцелуев на ключице и шее Изуку. — Очень много поцелуев в обмен на то, чтобы ты перестал играть со смертью в догонялки. Договорились. — Каччан! Это не то, что я сказал! — Изуку смеется. — Я знаю, что ты имел в виду, — дразнит он. — Я мастерски говорю на языке Изуку. — А я мастерски говорю на языке Каччана, так что я знаю, что ты просто дразнишься, — Изуку целует его в висок. — И также знаю, что причинил тебе боль. Прости, — добавляет он на более серьезной ноте. Каччан немного отстраняется, прекращая поцелуи. — Я не могу назвать произошедшее нормальным, — говорит он. — Но я знаю, что ты хороший человек, который не причинил бы мне боли намеренно. Тебя просто иногда заносит не в ту степь. — Эй! — Просто знай, что у тебя есть кто-то, на кого ты всегда можешь положиться. На меня, — добавляет он, беря руку Изуку и кладя ее себе на сердце. — И, знаешь, в следующем году нам нужно будет устроить тренировку по скалолазанию. — О, да, — улыбается Изуку. — Вместе с моим парнем? — уточняет Каччан, приподняв бровь. — Вместе с моим парнем, — кивает Изуку, притягивая Каччана для еще одного поцелуя. — Люблю тебя, Изуку, — говорит Каччан между поцелуями в губы, и сердце Изуку тает. — Люблю тебя, Каччан, — отвечает Изуку, и кажется, что все будет хорошо. И все у них действительно будет хорошо.