Отражение боли

Беларусь стояла у окна, наблюдая за тем, как первый снег медленно укрывал землю. Холод проникал сквозь старые рамы, обжигая кожу, но она не обращала на это внимания. Её платиновые волосы, обычно распущенные по плечам, были небрежно собраны в косу, открывая вид на бледное лицо и фиолетовые глаза, в которых плескалось неприкрытое недоверие. Она всегда была осторожна, всегда начеку, и этому её научила история. В комнату вошёл Феликс. Его светлые волосы, коротко подстриженные, едва касались плеч. На нем была простая зеленая рубашка и темные брюки. Он, казалось, никогда не чувствовал себя до конца уютно в её доме, в её стране. Он был как яркий цветок, выросший на суровой земле. – Наталья, – начал он, его голос был тихим, почти робким. – Я должен ехать. Беларусь не повернулась. – Я знаю, – ответила она, и в голосе не было ни удивления, ни сожаления. Она и так знала. Он всегда уезжал. – Дела в Варшаве, – пояснил Феликс, хотя и понимал, что оправдываться бесполезно. Она никогда не верила его объяснениям, и, возможно, он сам не до конца им верил. – Сейм. Переговоры с Европейским Союзом. Все, как обычно. – Как обычно, – повторила Беларусь, и в ее голосе прозвучала горечь. – Всегда есть что-то более важное, чем мы. Он подошел ближе, протянул руку, но не решился коснуться ее. – Это не так. Просто… ты знаешь, как все сложно. Сложно было всегда. Сложно было быть Польшей и Беларусью, странами, чьи истории были переплетены веками, но переплетены кровью, болью и предательством. Разделы Польши, советское влияние – между ними стояла стена из прошлого, которую они не могли сломать. Беларусь, наконец, обернулась. – Я знаю, Феликс. Ты всегда будешь между двух огней. Между нами и Западом. Между своим народом и… мной. – Она коснулась рукой рукояти ножа, спрятанного под юбкой. Привычка, ставшая частью её самой. Феликс отступил на шаг. – Зачем ты это делаешь, Наталья? Зачем ты всегда ждешь подвоха? Потому что она знала, что ничто не длится вечно. Потому что её учили не доверять никому, особенно тем, кто предлагал помощь. Потому что она видела, как рушатся империи и предают друзья. Она не ответила. Вместо этого, она подошла к нему и коснулась его щеки. – Возвращайся, – прошептала она. – Я вернусь, – пообещал Феликс, хотя в его голосе не было уверенности. Он знал, что отношения между ними были странными, нездоровыми, но не мог от них отказаться. В ней было что-то, что манило его, притягивало, несмотря на все преграды. Он видел в ней отражение своей собственной боли, своего собственного одиночества. Он поцеловал ее, нежно, с отчаянием. Поцелуй был как прощание, как обещание, которое они оба знали, что не смогут сдержать. Когда он ушел, Беларусь снова подошла к окну. Снег валил все сильнее, укрывая землю белой пеленой. Она смотрела, как его фигура исчезает вдали, и чувствовала, как в ее сердце зарождается новая порция горечи. Он вернется, она знала это. Но что их ждет потом? Будут ли они вместе или их вновь разведут исторические обстоятельства, политические игры и невысказанные слова? Ответ знала только история, жестокая и равнодушная к их чувствам.