Людской совет не хуже книжных

Уже прошла целая неделя после попытки сделать предложение руки и сердца Италии, и хоть Германия значительно лучше чувствовал себя в физическом плане, уже оправившись от лихорадки, в психологическом нутре в нём выла настоящая буря. И он не знал, как с ней толком бороться, разумеется, из-за отсутствия опыта, да и банально потому что инструкций насчёт подобных ситуаций вообще нигде нельзя было найти ввиду специфичности. Все обычные способы расслабления помогали мало, будто бы только делали хуже, поэтому оставалось посвящать себя работе на дому, забывая обо всём на свете. Но в конечном счёте и на это не осталось надежды, потому что он переделал по сотне раз всё, что только можно. Потерянно сидя на диване, он прикидывал все возможные варианты, но не мог поймать в поле своего воображения никаких идей, тем самым становясь более хмурым с каждой секундой. Никакой речи и не шло, чтобы в таком состоянии контактировать с Италией. Забьёт лишь больше гвоздей в свой гроб. — Хэй, Запад! Он даже не замечает, как в помещение входит Пруссия. Честно говоря, сейчас не было даже сил на какое-либо приветствие, поэтому его реакцию, точнее её отсутствие, можно было бы без проблем принять за игнорирование. Что Гилберт и делает, малость скуксившись, однако всё равно садясь рядом. — Язык проглотил? Присутствие брата слегка сглаживает острые углы сознания, придавая спокойствия и затыкая паранойю, что имела тенденцию особенно прорастать в одиночестве, наедине со своими мыслями. Возникает даже порыв извиниться, но тут же затыкается с "Обойдётся". А ведь у бывшего Тевтонского ордена намного больше жизненного опыта... Насчёт качества нельзя точно судить... и всё же... Пруссия не будет над ним смеяться, если всего разок... — Могу я попросить у тебя совета? Пруссия почти что светится от счастья, небось размышляя о своей удивительности и представляя Германию в своём сознании как маленького мальчика, который близок к слезам, а старший брат не позволяет этому долго продлиться и своей твёрдой рукой разгоняет всех обидчиков, поднимает на руки и рассказывает все мудрости на свете о том, как быть таким же крутым. И неважно, что перед ним сейчас не ребёнок, а крепкий мужчина. — О! Потрясный Пруссия знает ответы на все вопросы! Выкладывай же! Германия вздыхает. На самом деле, он не знает, с чего начать и как сформулировать вопрос. — Он злится на меня...? Пруссия сконфуженно хлопает глазами. — Was? Людвиг лишь понуро отводит взгляд. — У него есть все причины ненавидеть меня. После такого позора уж точно... Гилберт наконец расставляет все точки над "и", обнимая младшего за плечо и бодро улыбаясь. "О каких глупостях думаешь" вслух не говорит, жизнь дороже. Да и утешение сейчас нужно намного больше, о резких шутках не может идти и речи. Даже он порой это понимает. — Италия был больше обеспокоен твоим состоянием и не хотел глаз с тебя спускать, всё время хлопотал. Романо пришлось его силой утаскивать. Если вечные причитания и слёзы о том, будешь ли ты в порядке, можно считать за ненависть... то очень странную, тебе не кажется? Людвиг лишь хмурится, не отстраняясь, вопреки своей обычной политике. Италии всегда была свойственна добродушность, поэтому в данном случае это ничего не говорило. Не хочется так думать, однако... — Может, он пребывал в шоковом состоянии, а потом понял, что я того не стою. Не может быть... Утешение великого Пруссии и не сработало? На эго появляется ощутимая трещина, поэтому оно отчаянно пытается найти выход и добавить что-нибудь, чтобы её накрыть. Думай, думай, думай... О! — Ты мне кое-что напомнил. У братьев же буквально на днях день рождения, можешь подарить Италии что-нибудь эдакое, душевное, чтобы искупить свою вину. — Например? Чёрт. Об этом не подумал. Лучше отступить и не рисковать падением лицом в грязь. Так или иначе, младший сам по себе человек смекалистый, что-нибудь да придумает. — О! Прости, Запад, но у меня наметилось срочное дело у Австрии! И след простыл. С каких пор Пруссия по своей воле будет сбегать к Австрии, да ещё и так энергично? Тут никого не обманешь. Германия хмыкает и размышляет над планом действий. Он благодарен за намёк на направление, теперь осталось лишь определить координаты поточнее. ... Стук в дверь. Романо неохотно открывает, а затем фирменно корчит лицо в манере, показывающей лютое презрение, как только глаза сканируют и посылают в мозг соответствующий сигнал. — Что надо, ублюдок картофельный? Как бы Германии ни хотелось уйти и никогда больше не контактировать с Южным Италией, он понимает, что такой вариант развития невозможен, а сейчас и вовсе нежелателен, поэтому он старается сохранить в своём выражении чистый нейтралитет. Надо потерпеть, разведка порой требует много выдержки. — Хочу с тобой поговорить. Романо щурится и фыркает. — Мы друзья закадычные что ли? Не хочу я с тобой разговаривать. Проваливай. Он хлопает дверью прямо перед носом, не оставляя и шанса высказаться. В отличии от итальянцев, немцы так просто не сдаются, Ловино стоило это учитывать. Стук в дверь. Стук в дверь посильнее. Тишина. Падающая из петель дверь. — Cosa fai, bastardo!? Германия как ни в чём не бывало заходит в помещение, не обращая внимания на взрывающегося от гнева Романо. Нападать тот не планирует, остаётся только атаковать словесно. — Однажды я прочитал очень хороший справочник по взламыванию большинства типов дверей с минимумом подручных средств. Никогда не подводил. Германия проходит в гостиную. Лицо Романо высовывается из проёма. — Тебе подошёл бы справочник по хорошим манерам! — Будто ты им следуешь... — Да пошёл ты! ... Как только из Романо перестаёт идти дым, точно с паровоза, а углей для его поддержания уже не остаётся, он устало вытирает пот со лба и скрещивает руки, глядя на спокойно сидящего "гостя". — Ладно, похоже, ты не отстанешь. Что нужно? Германия в свою очередь скрещивает ладони и наконец обращает на него внимание. — У Италии скоро день рождения. Что я могу... подарить ему, чтобы загладить вину? Ну конечно... Даже в плане их общего праздника всегда речь шла лишь про младшего. В принципе такое течение было у всей жизни. Да кому старший сдался, конечно... Обойдётся. Однако нельзя картофельноголовому показывать свои слабые и уязвимые места. Тем более Романо вообще радоваться должен, что от него никакого внимания не получит, это только на руку. От подобного взгляда на вещи правда дышится свободнее. Проще быть в одиночестве, чем контактировать с назойливыми людьми, которые только мешаются. И неважно, что Романо считал таковыми весь мир. Он прислоняется к стене и говорит непривычным для себя спокойным тоном без капли желчи: — Fratello оценит, если будешь вести себя как обычно. Ничто не радует его так, как стабильность. И ты. Он ни с кем так не светится, как с тобой. Подарки здесь не главное. Дурацкая трещина появляется на спокойствии Германии, от которой Ловино чуть ли не тошнит. — Ты думаешь, что после недавнего- Придурок. — Sei un idiota! Вау, как неожиданно, он запаниковал, когда вчера вы были просто дружбанами, а тут ты резко пригласил в ресторанчик и сделал предложение! На виду у всех! Кто так вообще делает!? Как он должен был реагировать!? "Ох, Germania, grazie mille, ti amo!" No, cretino! Когда ты подходишь к девушке, то вместо простой беседы сразу переходишь к "Давай ко мне в постель"? Нет! А хотя дай подумать, какая девушка не будет шарахаться от одного твоего вида! В делах сердечных всегда нужен осторожный подход, деликатный! Нужно идти ступенька за ступенькой, а не стараться перепрыгивать через всю лестницу сразу! Ну что на это ответишь, мистер всезнайка? — Так было написано в справочнике... Dio mio... — Ты хочешь всю жизнь быть пешкой затхлых книжек?! Возьми яйца в кулак и думай сам за себя! Германия замерзает на добрых секунд тридцать, вероятно переваривая весь поток донельзя полезной информации (Романо не применил бы к ней другого прилагательного). Затем неожиданно выдавливает маленькую улыбку стене и встаёт. Достаёт из-за пазухи, а точнее какого-то пространственного кармана коробку пиццы и суёт её в руки итальянца. — С наступающим. Ловино бурчит, отворачиваясь. — Grazie, полагаю... ... Уже выйдя из здания и пройдя добрых сто метров, Германия всё равно умудряется услышать чужой крик боли. – IDIOTA! PIZZA CON ANANAS NON È PIZZA!!! ... За сутки до своего дня рождения Италия по воле случайных обстоятельств попадает на больничную койку, лишая себя возможности провести праздник с особым весельем и размахом. Разумеется, кислый настрой от этого не может не расцвести, как бы он ни старался его подавить. Когда приходит назначенная дата, он всё равно старается улыбаться и благодарит все страны, пришедшие навестить, с полной искренностью. Тем не менее... на душе скребутся кошки. "Ему просто нужно время, ничего страшного... " Легче не становится. Высовывая голову из окна и позволяя ветерку ласкать своё лицо, Италия наблюдает за медленными облаками и старается также отвлечься от мысли о том, как же хочется пасты. — Простудиться тебе ещё не хватало! Феличиано чувствует неожиданную слегка грубую хватку сзади и через секунду оказывается достаточно далеко от уже закрытого окна. Неужели...? Да, хмурого блондина в твёрдой солдатской стойке, Италия не смог бы перепутать ни с кем. Сердце хочет прорваться через каркас костей и мышц, но выдавливает тем самым лишь широкую улыбку. — Ciao, Германия! Командирский тон нейтральности в ответ. — Тебе стоит больше заботиться о своём здоровье. — Да, простите, сэр! Радостно как... Германия вновь стал самим собой. Ради этого можно было бы хоть сто дней пролежать. — С днём рождения. Тарелка пасты на столе становится самым драгоценным подарком Италии, который он когда-либо получал в своей жизни. ... — Ты не злишься? Италия качает головой, отправляя последнюю часть блюда в рот. — Нет, на самом деле... ti amo, Germania. Уже давно. Вот как... Так обыденно сказал... — Ma... ancora non sono pronto per... Да, теперь он это понимает. — Ich verstehe. Kein Problem. Не стоит торопиться. Всё обязательно будет хорошо. Вытирая лицо Италии от соуса и получая всю ту же лучезарную лыбу в ответ, Германия верит в это больше всего на свете