Мой мальчик

Сириус Блэк всегда был человеком решительным, стремящимся к своим целям. Но его чувства к Минерве Макгонагалл были такими, с которыми он не знал, как справиться. Уже давно прошло время, когда он был студентом, и не раз он клялся себе, что когда-нибудь она станет его. Он даже не мог вспомнить, с чего началась эта влюбленность — вероятно, это было что-то, что он почувствовал ещё в Хогвартсе, когда её строгий взгляд заставлял его сердце биться быстрее. Однако теперь, став преподавателем, он всё чаще сталкивался с ней в коридорах, на школьных советах и в зале для учителей. И каждый раз, видя её высокую фигуру, чёткие линии лица, сдержанный, но не лишённый юмора стиль общения, он снова чувствовал эту давнюю привязанность, и с каждым разом она становилась только сильнее. Но Минерва, как всегда, была непреклонной. Её холодное «Сириус, я старше тебя в два раза» всегда оставалось как холодный душ. И хотя она часто шутливо называла его «мой мальчик» или «почти сыном», она была умна и трезво смотрела на вещи. Она знала, что разница в возрасте между ними — это не просто цифры. Это был целый мир, который отделял их, и она не позволяла себе мечтать о чём-то большем. «Ты… как мой сын, Сириус», — говорила она однажды на учительском собрании, когда он снова заговаривал о возможных совместных проектах для учеников. — «Я могу быть твоей наставницей, но не чем-то большим». Сириус не сдавался. Он знал, что Минерва часто скрывает свои настоящие чувства под маской строгости. Она ведь не может не замечать его взгляд, его бесконечные подколы и шуточные фразы, которые он использует, чтобы прорвать её холодный фасад. ____ Минерва сидела в библиотеке, окруженная двумя студентами, которых она помогала с их магическими исследованиями. Студенты задавали вопросы о трансфигурации, и Минерва, как всегда, терпеливо объясняла им детали, стараясь поддерживать строгий, но доброжелательный тон. Однако мысли её были далеко от учебных заданий — она не могла не думать о Сириусе. Он, как всегда, постоянно шутил, поддразнивал её и, как ни странно, не оставлял её равнодушной. И вот, как по заказу, он появился. Сириус Блэк, с лёгкой, почти неуловимой ухмылкой на лице, проходил мимо столов и как бы случайно остановился рядом с её столом. Минерва даже не успела подготовиться к тому, что последовало. «Здравствуй, любимая», — сказал он, наклонив голову и улыбнувшись ей с той самой неподражаемой харизмой, которая всегда выводила её из равновесия. Минерва резко подняла взгляд, чувствуя, как студенты с удивлением переводят глаза с неё на Сириуса, а затем на неё снова. Она заметила, как её сердце сделало пару лишних ударов, и с трудом сглотнула, пытаясь сохранить свою самообладанность. «Сириус!» — произнесла она строго, не скрывая лёгкой раздражённости. «Твои слова неуместны в таком месте, и, прежде всего, я не твоя любимая». Минерва заметила, как студенты стали переглядываться и перешёптываться, но она ничего не сказала. Тишина между ними стала болезненно долгой, и она, наконец, взяла себя в руки. «Сириус, хватит», — холодно произнесла она. «Пожалуйста, уйди». Сириус не торопился уходить, но поддавшись её настойчивости, с лёгкой ухмылкой кивнул. «Как скажешь, моя строгая преподавательница», — сказал он и, слегка поклонившись, направился к выходу. Одна из студенток, Лилиана, с осторожностью подняла руку и, словно собравшись с силами, задала вопрос, который повис в воздухе, как тяжёлое облако. «Профессор, — произнесла она, встречаясь с Минервой взглядом, — это правда, что профессор Сириус влюблён в вас с самого студенчества?» Слова прозвучали настолько неожиданно, что Минерва на мгновение застыла. «Лилиана, — сказала Минерва спокойно, но с лёгким укором в голосе, — подобные вопросы неуместны в учебной обстановке. Профессор Блэк и я — коллеги, и всё, что между нами существует, это профессиональные отношения». Минерва вернулась к своим заметкам, но внутри неё осталась лёгкая неуверенность,она не могла позволить себе показывать свои эмоции, особенно в такой момент. В конце концов, она преподаватель, и её личные чувства не должны мешать её профессиональной деятельности. _______ Она стояла у камина, руки зажаты в тонкие пальцы, плечи — прямые, будто держали не просто мантию, а весь Хогвартс. Он подошёл ближе, слишком близко. — Минни, — негромко сказал он. Она подняла взгляд от бумаг, взгляд суровый, сдержанный. — Не зови меня так, Сириус. — Почему? — Он опёрся на стол, глаза блестели, как у мальчишки. — Тебе не идёт быть такой… недоступной. — Я твоя бывшая преподавательница. — А я уже не школьник. — Всё равно… — Минерва чуть отвернулась. — Ты как сын мне. — Опять…я не прошу ничего сейчас. Только… не отвергай. Позволь мне быть рядом. — Сириус… ты не понимаешь. Я не могу… Ты… — Я твой мальчик? — Он улыбнулся, но в глазах — боль. Он подошёл ближе, слишком близко. — Отойди, Сириус, — прошептала она. — Пожалуйста. Он остановился. Она не смотрела на него. Он видел только её спину, эту идеальную осанку, как у портрета. — Ты ещё молодой, — сказала она ровно. — Вся жизнь впереди. Сколько тебе? Тридцать с небольшим? Он хотел ответить, но она не дала. — А я… — её голос дрогнул, — у меня уже давно поседела голова. Я прожила почти в два раза больше, чем ты. Это… это некрасиво, Сириус. Понимаешь? — Некрасиво? — он сжал кулаки. — Любовь стала вопросом эстетики? Она обернулась резко. — Это ты думаешь, что любишь. А я вижу тебя как своего ученика. Мальчика, который сидел на первом ряду и бросал дерзкие взгляды. Она выдохнула. _______ Дождь барабанил по высоким окнам, в комнате преподавателей потрескивал камин. Несколько кресел стояли кругом, чай догорал в чайнике, никто не спешил говорить. Минерва листала пергаменты, но взгляд её то и дело срывался на сидящего напротив Сириуса. Он что-то тихо обсуждал с Помфри, но глаза всё равно то и дело скользили к ней. Усталость была в каждом его движении. Не физическая — внутренняя. Когда комната наконец опустела, остались только они двое. Сириус подошёл к столику, налил себе немного остывшего чая. — Ты весь вечер молчишь, — бросил он через плечо. — Или ты и вправду так занята, или просто снова отстраняешься. Минерва вскинула бровь. — Не начинай, Сириус. — А если начну? — голос стал жёстче. — Мне надоело говорить с тобой шёпотом, как будто я преступник. Она резко захлопнула папку. — Ты хочешь, чтобы я прыгнула в омут с головой? Забыла, кто ты мне был? Зачем ты вообще сюда пришёл, Сириус? В Хогвартс? Чтобы играть в подростка, которому хочется “сложной женщины”? Неужели тебе обязательно нужно постоянно это напоминать? Он замер. — Понятно, — сказал он после паузы. Голос стал тихим, но чужим. — Спасибо за всё, профессор Макгонагалл. Минерва вздрогнула. Имя. Не «Минни». Не «профессор». Не даже просто «Минерва». Профессор Макгонагалл. Словно он выстроил стену и закрыл за собой дверь. Он встал, поправил мантию — и ушёл. Молча. Без взгляда. Без упрёка. И именно это — молчание — отозвалось в ней особенно остро. ____________ Кампания шестикурсников и седьмокурсников сидела у камина. Ронялся вечер, и разговоры, как всегда, уходили куда-то от домашних заданий. На повестке дня — обсуждение самого загадочного “романа” в замке. — Говорю вам, он в неё влюблён по уши, — убеждённо шепчет Мэри Флетчер, седьмой курс. — Вы видели, как он на неё смотрит? — А как он носил ей чай весь сентябрь? — подхватывает её подруга. — Как будто она — королева, а он рыцарь с горячим сердцем. — Ну а она? — недоверчиво морщит нос Джастин, слизеринец, случайно попавший в компанию гриффиндорцев. — Она же… строгая. Сдержанная. Всегда как будто из мрамора. — Ты просто не видел, как она улыбается, когда думает, что никто не смотрит, — Мэри склоняет голову. — Она мягче становится. Теплее. И грустнее. — Почему она его отталкивает? — тихо спрашивает девочка с младшего курса. — Он же такой… настоящий. — Я думаю, она просто боится, — задумчиво произнесла Лив Уоллес, седьмой курс. — Ну… боится разницы в возрасте. — Да ну! — хмыкнула Мэри, — Это ж Макгонагалл. Она ничего не боится. — Она же человек, — пожала плечами Лив. — И женщина. И взрослая. А он… моложе её почти на два десятилетия. Это же вечно в голове сидит. ___________ Хогвартс медленно просыпался. Солнце пробивалось сквозь высокие витражные окна, рассеивая мягкий свет на каменный пол. В воздухе пахло свежей бумагой, чернилами и влажными листьями снаружи. Минерва стояла у окна вместе с Помоной Спраут. Они тихо переговаривались — о дисциплине среди третьекурсников, о новых саженцах для оранжерей, о чём-то привычном, почти уютном. И вдруг — звук шагов. Ровных, быстрых, решительных. Сириус. Он шёл по коридору в своей манере — легко, с чуть расправленными плечами, как будто сражается с чем-то невидимым. Он был красив, даже когда зол. А может, особенно тогда. Минерва почувствовала, как в груди что-то сжалось. Он прошёл мимо. Не сбавив шага. Не повернув головы. Не взглянув. Даже не заметив. Сириус уже скрылся за поворотом. Его шаги стихли, растворились среди звуков пробуждающегося замка — шуршания мантий, щебета сов за окнами, отдалённых голосов учеников. Помона повернулась к Минерве с удивлением, чуть нахмурив брови. — Это ещё что с ним? — пробормотала она. — Он же всё время у тебя по пятам ходит, как заколдованный… а теперь — как мимо чужой мебели. Минерва продолжала смотреть в ту сторону, куда ушёл Сириус. Лицо — привычно спокойное. Строгое. Ни одна мышца не дрогнула. — Минерва? — Помона коснулась её локтя. — Ты его чем-то задела? — Мы оба взрослые люди, — спокойно сказала она, будто не о нём, не о себе. — Он сам решает, как себя вести. — Но ты ведь знаешь, что ему не всё равно, — мягко добавила Помона. — Это же видно невооружённым глазом. Минерва не ответила. Она стояла с прямой спиной, подбородок чуть поднят, взгляд твёрд. Только рука, сжимающая края мантии, выдавала напряжение. — Пошли, — сказала она наконец. — У нас урок через пять минут. И пошла вперёд, так же прямо, будто за этим шагом не тянулся тяжёлый, невидимый след. __________ Хогвартс давно уже погрузился в тишину. Где-то вдалеке ухала сова, ветер шевелил верхушки деревьев, и звёзды рассыпались по небу, как стёкла. Сириус сидел на бревне у старого поваленного дерева. Перед ним — две пустые бутылки виски. Третья — ещё в руках. Лицо чуть обветренное, глаза усталые. Волосы растрёпаны. Он не закутался. Не хотел тепла. Он пил молча, залпом, потом прикрыл глаза. Лес вокруг был как будто бы ближе, чем весь остальной мир. И в этом темном одиночестве к нему пришло воспоминание. Ему было одиннадцать. Всё казалось огромным. Замок — как живой. Волшебство — ошеломляющим. И именно тогда он увидел её. Строгая, высокая, в мантии, с шотландским акцентом, который резал слова как нож, но каким-то образом звучал уютно. Профессор Макгонагалл. — Сириус Блэк, — произнесла она, сверяя с пергаментом. — Первый в роду, если не ошибаюсь. Он кивнул. Смело. Хотя сердце стучало, как бешеное. — Гриффиндор, — сказала она спустя пару минут после распределения. — Подходит. Очень подходит. Она тогда чуть улыбнулась. Совсем немного. Но он это заметил. И с тех пор не мог не смотреть на неё. Она стала чем-то вроде компаса. Маяка. Тем, кем он хотел стать — сильным, принципиальным, настоящим. Сириус открыл глаза и хрипло выдохнул. — Я не просто в тебя влюбился, — прошептал он в ночь. — Я в тебе вырос. Он откинул голову назад, глядя в небо. Глаза блестели — от ветра или не только. — А теперь я для тебя — мальчик, — усмехнулся он. — Мой мальчик, чёрт бы тебя побрал. И всё равно в голосе была нежность. Слепая, неумирающая. Он пил снова. Горько. Не за себя. За неё. За то, чего, возможно, никогда не будет. Виски почти допито. Ветер чуть стих, но в голове всё шумит: алкоголь, усталость, её голос. Он снова закрывает глаза. И снова — память. Они были на экскурсии — весь класс, под присмотром Минервы. День был шумный, пыльный, насыщенный. Книги валились с полок, ученики болтали, обсуждали всякую ерунду. Минерва — строгая, но удивительно живая в этот день — стояла на лестнице в дальнем углу магазина. Что-то искала на верхней полке, полуобернувшись, говорила сама себе: — Где же она… была точно здесь… Заклинания пространственного сгибания, шестой том… Сириус — как всегда, крутился неподалёку. Невольно. Или вольно. И тут — момент. Она потянулась слишком высоко. Лестница дрогнула. Одна ступень скрипнула. Она потеряла равновесие. — Профессор! — крикнул кто-то из студентов. Но Сириус уже бросился вперёд. Подскочил. Успел. Ухватил её за талию в последний момент, прежде чем она рухнула бы прямо на полку книг. — Осторожно, — выдохнул он. — Вы же разобьётесь. Она оказалась в его руках — крепких, молодых, слегка дрожащих от адреналина. Сириус смотрел ей в глаза. Голубые. Глубокие. Слегка испуганные — но не страхом, а неожиданностью. Он никогда не видел их так близко. И вдруг понял: они не просто холодные, как он думал раньше. В них было небо. Осень. Тишина. Она посмотрела на него вопросительно, с лёгкой улыбкой. — Спасибо, мой мальчик, — сказала она тихо, чуть хрипловато. — Ты спас меня. Минерва аккуратно выскользнула из его рук. Лёгким движением поправила волосы, вернула на лицо строгую невозмутимость. Но на губах всё ещё играла тонкая, настоящая улыбка — та, что бывает редко, почти никогда. — Хорошо, что ты рядом оказался, — сказала она. — Вечно ты рядом. И пошла к остальным, легко, грациозно, как будто и не сорвалась с лестницы только что. Он осмотрелся — никто не смотрит. Джеймс что-то спорит с Ремусом у другой полки. Петтигрю копается в учебниках. Сириус опустил глаза на свои ладони. Медленно, почти почтительно, поднёс одну из них к лицу. Закрыл глаза. Вдохнул. Тонкий аромат остался на коже. Что-то пряное, травяное. Может, лаванда? Может, шалфей? Или просто… она. Этот запах врезался в него. С губ сорвался невольный выдох. Он задержал дыхание — будто боялся спугнуть остаток прикосновения. Глаза всё ещё были закрыты. На лице — выражение покоя, как после поцелуя, которого не было. Он стоял так несколько секунд. Словно хранил тайну. ________ Минерва сидела за столом, в одной мантии, волосы собраны, очки сняты — она почти не моргала, глядя в окно. Внизу под стенами, в редком серебре утреннего тумана, виднелась фигура. Одинокая. Колеблющаяся. Она узнала походку сразу. Сириус. Шёл не прямо. Заносило. Иногда останавливался, будто что-то шептал самому себе. Минерва сжала руки на подлокотниках кресла. В груди всё сжалось. — О, Сириус,мой мальчик! — выдохнула она едва слышно. Это не был гнев. И не раздражение. Это было… больное узнавание. Ей не нужно было гадать. Она сразу поняла. Он пьян. Он вернулся с рассветом, как в юности возвращаются разбитые, потерянные, с чьими-то тенями на плечах. Только теперь его тень была — её. Он остановился на мгновение прямо под её окном. Поднял голову. Но не к ней — просто к небу. Глаза были полузакрыты, губы двигались, будто он всё ещё говорил с кем-то. Или с ней. Она почувствовала, как предательски защипало в горле. Стиснула зубы, выпрямилась в кресле. — Ты глупый, — сказала вслух. — Глупый мальчик. Зачем ты так? ______ Утро было серым, как и настроение в воздухе. Студенты собирались за своими столами, лениво потягивали тыквенный сок, щёлкали шутки, зевали. За преподавательским столом царила почти обычная суета. Минерва сидела прямо, как всегда, но взгляд её время от времени соскальзывал к входу. Показаться он должен был давно. И вдруг — шаги. Последним, почти незаметно, вошёл Сириус Блэк. Он был другим. На нём была обычная мантия, но как-то неровно застёгнутая. Лицо — бледное, с тенью под глазами. Волосы чуть спутаны. Но самое главное — глаза. Пустые, серьёзные. Не искривлённые привычной искрой шалости. Он прошёл к своему месту, не глядя ни на кого. Ни на студентов. Ни на коллег. Ни на неё. Минерва будто замерла. Он сел. Тихо. Не взяв ни чашки, ни хлеба. Руки сцеплены в замок на столе. Смотрит перед собой. Помона, добродушно нахмурившись, наклонилась к нему: — Сириус… что с тобой, дорогой? Ты какой-то не свой. Ты заболел? Он не сразу ответил. Медленно повернул голову к ней. Улыбка была натянутой, голос — низким, хрипловатым: — Нет, Помона. Просто… иногда жизнь бьёт по самым мягким местам. Он усмехнулся безрадостно. — А потом ещё и соль сыплет. Для вкуса. — Что ты имеешь в виду? — обеспокоенно спросила она. Он снова отвёл взгляд. — Я имею в виду, что даже когда отдаёшь сердце — его всё равно могут выкинуть, если не то время. Или не та форма. Или не тот возраст… Он хотел продолжить, но замолчал. Минерва не двигалась. Только ресницы чуть дрогнули. Он говорит обо мне. Но он не смотрел в её сторону. Ни разу. Ни тенью взгляда. Она опустила руки на колени. Там, под столом, чтобы никто не видел, они сжались в кулаки. После слов Сириуса наступила тишина. На какое-то мгновение даже студенты перестали греметь приборами. Учителя обменялись взглядами. Флитвик поднял брови. Помона нахмурилась с сочувствием. Северус слегка склонил голову набок, как хищник, почуявший слабость. А потом все — почти одновременно — взглянули на Минерву. Её лицо было непроницаемым. Строгое, спокойное. Руки аккуратно сложены перед ней. Спина прямая. Ни единой эмоции. Но внутри всё сжималось. Они поняли. Сириус не скрывал чувств. Он не говорил в открытую, но и не молчал. Эти шутки, полувзгляды, мягкое “Минни” — это знали все. А теперь он сидит, пустой и отстранённый. И смотрит куда-то в никуда. И каждый взгляд за столом словно говорил: Ты знаешь, что сделала. Минерва не ответила. Не взглянула ни на одного из коллег. Просто взялась за чашку с чаем, будто ничего не случилось, и сделала глоток. Но чай был ледяным. ______ Коридор после завтрака. ______ Сириус шёл быстро, не оборачиваясь. Минерва — чуть позади. Она догнала его у поворота. — Сириус, — произнесла она спокойно, но с ноткой, которую он уловил. Он остановился, но не обернулся. — Сириус, прошу… — тише. — Мы не можем просто… Он повернулся к ней. Лицо жёсткое, но глаза — уставшие. — Профессор Макгонагалл, — сказал он спокойно, чужим голосом. — Прошу, не утруждайте себя. Я всё понял. Всё принял. Он поклонился едва заметно — почти издевательски вежливо — и пошёл дальше. Минерва осталась стоять. В пустом коридоре. Одна. ~~~ Поздний вечер. Хогвартс уже спал. Каменные стены дышали тишиной. Факелы потрескивали на стенах, отбрасывая золотистые отблески на старинные гобелены. Минерва возвращалась из кабинета Альбуса. В руке — тонкая папка с документами, в голове — десятки мыслей. Она чувствовала усталость. Но сильнее — тревогу. В коридоре у входа в преподавательское крыло стоял Сириус. Один. Прислонившись к стене, с руками в карманах. Лицо в полутени, взгляд опущен. Она замедлила шаг. Он знал, что она здесь — шаги гулко разносились в пустом пространстве. Но он не повернулся. Минерва прошла мимо. Тихо. Спокойно. Почти гордо. И всё же… замедлила шаг, оказавшись рядом. Остановилась. — Добрый вечер, — мягко произнесла она. Молчание. Ни движения, ни взгляда. Как будто он и не слышал. А может — просто не хотел. — Сириус, — чуть тише. — Пожалуйста… Он медленно повернул голову. В его лице не было злости. Только усталость. И… пустота. Та, что приходит после слишком долгой борьбы. Он кивнул — без слов. Просто признал её присутствие. Как чужой, сдержанный жест. И снова отвёл взгляд. Она стояла ещё секунду. Потом пошла дальше. Внутри — будто что-то оборвалось. Стук каблуков эхом уходил вдаль. А он так и остался стоять. Словно из камня. Но руки в карманах дрожали. ______ Альбус сидел за столом, склонившись над какими-то бумагами, но, когда дверь приоткрылась и вошла Минерва, он сразу отложил всё. — Минерва, — мягко сказал он. — Я знал, что ты придёшь. Она стояла прямо, лицо строгое, но под глазами — усталость. Она держалась, как всегда. Только голос был чуть тише обычного: — Ты хотел поговорить. Я слушаю. Дамблдор кивнул, указал ей на кресло, но она осталась стоять. — Речь пойдёт о Сириусе, — сказал он прямо. Лицо Минервы мгновенно стало холоднее. — Альбус, — резко. — Даже не начинай. — Это… Это неприемлемо. Мы даже не должны обсуждать это. — Он мой бывший ученик. Он моложе меня… Альбус не перебивал. Только смотрел на неё, внимательно, спокойно. Почти по-отечески. — Он любит тебя, Минерва. — Он думает, что любит! — её голос дрогнул. — Он… он запутался. Он потерян, сломан жизнью, и теперь хватается за что-то, что кажется ему безопасным. Но это не любовь. Это — привязанность.— Я люблю его, да. Но как сына. Как мальчика, которого я растила, за которого боялась, которым гордилась. Всё! Альбус медленно встал из-за стола, подошёл ближе. В его глазах больше не было привычной доброй иронии. — Минерва… если бы ты действительно воспринимала его только как сына — ты бы не страдала так. — Ты бы не плакала ночами, думая, что оттолкнула его. — Ты бы не смотрела в окно каждый вечер, надеясь, что он посмотрит на тебя. Минерва отвернулась, будто его слова были пощёчиной. — Ты не понимаешь, — прошептала она. — Это неправильно. Это… некрасиво. Я старая женщина, Альбус. Она сжала губы. Глаза блестели. Она села в кресло, будто ноги подкосились. — Я боюсь, Альбус, — тихо сказала она. — Боюсь, что однажды он поймёт, что это была ошибка. Что он проснётся однажды и… увидит рядом старую женщину с седыми волосами. — И пожалеет. — Если это и будет ошибкой… пусть она будет его. Но что, если — это не ошибка, Минерва? Что, если ты отталкиваешь не юношу, а мужчину, который уже сделал свой выбор? Альбус стоял у окна, глядя на дождь. — Он любит тебя почти всю жизнь, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Я знал это ещё тогда, когда он был на последнем курсе. Минерва резко подняла голову, но он продолжил: — Помнишь тот инцидент в книжной лавке? Ты упала с лестницы, а он поймал тебя… А потом не отходил от тебя неделю. Думаешь, я не замечал, как он смотрел на тебя на уроках? Он шутил громче обычного только тогда, когда ты была рядом. Только чтобы ты посмотрела. Чтобы улыбнулась. — Альбус, — голос её дрожал, но она всё ещё пыталась держаться. — Тогда ему было семнадцать. Это был… юношеский порыв. Влечение к недоступному. Это не любовь. Это фантазия, прошедшая через годы. Альбус медленно повернулся, взглянув на неё прямо. — Минерва, он вырос. Он видел смерть. Потерял друзей. Пережил Азкабан. Он стал мужчиной с прошлым, которое сотрёт не каждый. И знаешь, что осталось неизменным? Ты. Он подошёл ближе, сел в кресло напротив. — Если бы это была ошибка — он бы давно остыл. Ушёл. Забыл. Но он снова здесь. Он снова рядом. И он не просит многого. Он просто хочет, чтобы ты приняла его. ~~~~ Покой Макгонагалл. Глубокая ночь. Тишина. За окном уже не дождь — только капли, редкие, одинокие, будто всё небо выговорилось и теперь молчит. В камине догорают угли. Тёплый, мягкий свет ложится на строгие линии её лица. Минерва сидит в кресле. Перед ней — старая коробка. Не волшебная, не зазащитённая чарами. Просто — коробка памяти. Она открывает её осторожно, как будто внутри — сердце. Письма учеников, заметки, старая фотография с учительской, где юный Сириус Блэк сидит на дальнем плане, весело ухмыляясь, — лицо повёрнуто в сторону, а глаза смотрят на неё. Даже тогда. Она проводит пальцами по снимку, невольно улыбаясь. “Ты всегда был светлым. Даже когда прятался за маской.” Минерва откидывается в кресло. И воспоминания сами приходят. Чёткие, как будто только вчера. — Мистер Блэк, если вы ещё раз превратите чернильницу в лягушку, я… — …вы поставите мне “выдающийся”, профессор, ведь это была сложная форма трансформации, — с улыбкой до ушей перебивает Сириус. Минерва прячет усмешку в уголке губ. Он всегда знал, как растопить её строгий тон. “Ты был дерзким. И слишком умным. Но я любила тебя за это. Как же я злилась, когда ты играл со мной, будто знал, как глубоко попадаешь в сердце.” Сириус задерживается после занятий. Все уже ушли. Он подходит к ней с книгой в руках и вдруг говорит: — Профессор, вы когда-нибудь были влюблены? Она поднимает бровь. Он смотрит серьёзно. Так не смотрят дети. ____ После Азкабана. Первый вечер в Хогвартсе. Он приходит к ней в кабинет. Глаза — темнее, чем прежде. Волосы — длиннее. Но улыбка… всё та же. Тёплая. С жаждой жить. — Я думал, вы меня выгоните, — говорит он. — Я думала, ты не придёшь, — отвечает она. — Мой мальчик… И он опускает голову ей на плечо. И впервые за долгое время — просто дышит. —— Он спит беспокойно. Простынь сбилась, рука свешена с кровати. Лицо напряжено, брови сведены. Где-то в глубине подсознания — она. Всегда она. И сон начинается — тихо. Она сидит на скамейке у озера. В светлом. Без мантии. Волосы распущены — серебристые, как утренний иней. Её руки сложены в коленях, взгляд — в воду. Спокойная, лёгкая. Такая, какой он почти не видит её в жизни. Он подходит медленно. Без тяжести прожитых лет. Он в рубашке с закатанными рукавами, босиком. — Минни, — зовёт он её. И это не дерзость, не игра. Просто — нежность. Искренняя, чистая, почти детская. Она поднимает глаза. Улыбается. Та самая улыбка, за которую он когда-то готов был делать самые глупые вещи. — Ты всегда был рядом, — тихо говорит она. — Даже когда я делала вид, что не вижу. Он садится рядом. Их плечи почти касаются. Молчание между ними — не неловкое. Тёплое. — Я всё ждал, — шепчет он, — что однажды ты посмотришь на меня, не как на мальчика. А как на… мужчину. — Смотришь? Она медленно кивает. Ласково, немного печально. — Смотрю. Он берёт её за руку. Впервые — не исподтишка, не во сне, не в мыслях. Просто держит. Её кожа тёплая. Живая. — Почему нельзя так, как здесь? — спрашивает он. — Почему нельзя наяву? Минерва в сне улыбается — грустно, но с любовью. И говорит: — Потому что я боюсь. Потому что я взрослая. Потому что я научилась отказываться от счастья, если оно кажется неправильным. — А ты хочешь его? — тихо. Он смотрит в её глаза, как когда-то, когда поймал её в книжной лавке. — Хочу, — признаётся она, впервые. — Хочу тебя. Он просыпается. Резко. Глубоко дышит. Комната пуста, но сердце будто сжимает. Он прижимает ладонь ко лбу. Тишина гудит в ушах. Это был просто сон. Но её голос — живой. И взгляд. И прикосновение. Он не выдерживает. Встаёт. Идёт к окну. Смотрит вниз — на тёмный двор. Где-то в башне — её свет. — Минни, — шепчет он в ночь, — ты была со мной. Хоть во сне. —— Аудитория трансфигурации. Урок. Утро. Студенты сосредоточенно работают: превращают подставки для книг в живых ежей. Минерва ходит между рядами, слегка постукивая палочкой по столам, корректируя работу учеников. Голос строгий, но не жёсткий. В её движениях всё то же достоинство, та же сдержанность. И вдруг дверь в класс отворяется. Сириус. В тёмной мантии, немного растрёпанный после утреннего обхода, с папкой в руках. Он стоит в дверях ровно секунду — и весь класс замирает. Несколько учеников переглядываются. Кто-то хихикает. Кто-то затаивает дыхание. — Простите, что прерываю, профессор Макгонагалл, — холодно и формально произносит он. Минерва отрывает взгляд от пергамента. Она уже знает, кто это, ещё до того, как оборачивается. И всё же — смотрит на него. Сдержанно. Словно через щит. — Да, профессор Блэк? — спокойно, почти машинально. Он делает пару шагов вперёд, протягивая ей документ: — Директор просил немедленно передать вам для подписи. Что-то срочное по распределению дополнительных занятий. Минерва берёт свиток, мельком взглядывая на него. Слова на пергаменте расплываются — не от заклинания, а от напряжения, которое она прячет за холодной маской. — Благодарю, — кратко. Она не смотрит ему в глаза. Сириус стоит, будто ожидая чего-то ещё. Но она уже опустила взгляд в бумаги. — Вы свободны, профессор, — ровно произносит она. Он молчит секунду. Только кивает. — Конечно. Извините за беспокойство. Разворачивается и уходит, не бросив ни взгляда, ни тени привычной улыбки. Только лёгкий хлопок двери, и всё снова затихает. Минерва стоит с документом в руках. Лицо спокойно. Спина прямая. Но пальцы — сжимаются сильнее, чем нужно. Она контролирует себя, но слишком хорошо известно, как она держит лицо, когда внутри — шторм. Тем временем в глубине класса, два семикурсника переговариваются, прячась за раскрытым учебником: — Ты заметил? — шепчет один, темноволосый, по имени Майкл. — Он сказал “профессор Макгонагалл”. — Ну да. А что? — пожимает плечами второй, рыжеволосый, Флинн. — Ты издеваешься? Он раньше её только Минни звал. Даже при учениках. Ему всё равно было. А тут — такое лицо… и на вы. Флинн мельком смотрит на Минерву, потом кивает. — Да, она тоже будто стеклянная стала. Обычно хоть уголок губ дёрнется, когда он шутит. А тут — как будто не дышит рядом с ним. — Они точно поругались. Ты ж видел, как он за ней всегда… как хвост. А теперь — исчез совсем. И лицо такое, будто его под Круцио держат. — Ага… И она… будто что-то теряет. Но гордость не даёт сказать. Они замирают, когда Минерва подходит ближе. Она мельком смотрит на них, и оба вдруг начинают усиленно превращать чернильницу в ежа. — Если бы я был на месте Блэка, — говорит Майкл, хитро усмехаясь, — я бы не сдался. Не молчал бы так. — Ты-то? — усмехается Джоанна. — Она бы тебя взглядом испепелила. — Может, и испепелила, — пожимает плечами Майкл, — но всё равно стоило бы. Она… ты только посмотри. Как она держится. Как говорит. — Она красивая, — тихо добавляет Флинн. — По-своему. Очень. — Да не по-своему. Просто красивая, — говорит Майкл серьёзно. — Возраст? Да плевать. Она… такая… не знаю. Притягательная. Величественная. Такая — за которой хочется идти. Даже если она скажет “нет”. — Сириусу повезло, — кивает Джоанна. — Она его впустила хоть немного. А он… похоже, сдался. — Да он не сдался, — хмурится Майкл. — Он… просто устал бороться с тем, что нельзя победить одному. Это она должна была сделать шаг навстречу. И вдруг — голос Макгонагалл: — Мистер Роуэн, мисс Фаррингтон, мистер Рид. Надеюсь, вы обсуждаете трансфигурацию, а не личную жизнь преподавателей? Тишина. Майкл кашляет. — Да, профессор. Конечно, профессор. Мы… про особенности превращения древесного материала, профессор. Минерва смотрит на них прищуром. Очень коротко. Но в её глазах — на секунду — вспыхивает что-то человеческое. Не строгость. Не раздражение. Боль. Уязвимость. Может быть — благодарность. А потом снова — железо. — Завтра контрольная. Советую повторить материал. Особенно вам, мистер Роуэн. У вас есть склонность отвлекаться на… несвоевременные размышления. Звонок. Студенты расходятся. А Минерва остаётся у доски, задержавшись на секунду, смотря в окно. На лице нет эмоций. Но в сердце — гулкое эхо чужих слов: “Она красивая. Притягательная. Такая — за которой хочется идти.” ______ Флинн тянет глоток из термоса и смотрит куда-то вдаль, потом лениво косится на друга: — Майкл… вот скажи честно. — М-м? — не отрывая взгляда от неба. — Ну… если бы у тебя реально был шанс. С ней. С профессором Макгонагалл. Что бы ты сделал? Майкл молчит пару секунд, затем медленно улыбается. Не нагло, не по-подростковому, а с каким-то удивительно спокойным, взрослым огоньком в глазах. Немного дерзко, но искренне. — Я бы не испугался. Ни возраста, ни её строгости, ни взглядов. — Правда? — Угу. Он опирается локтями на колени и смотрит в землю, будто видит там что-то далёкое и важное. — Она… такая, знаешь, как скала. На неё хочется опереться. Но я думаю, что если кто-то подойдёт к ней по-настоящему, не из жалости, не из игры — а с уважением и любовью — она раскроется. — Ага. Только сначала испепелит взглядом. — Может быть. Но если пережить этот взгляд — оно того стоит. Флинн смотрит на друга с лёгкой ухмылкой: — Ну ты и влюблён. — Не влюблён, — покачал головой Майкл. — Просто вижу. Вижу человека. Глубокого. Одинокого. Пауза. — А ещё… — он медленно улыбается. — Она красивая. Эта седина, эти глаза, эта осанка… Всё в ней — как легенда. Только глупый бы не заметил. Они замолкают. Где-то вдали звучит колокол. Майкл смотрит на тёмные окна её кабинета. — Сириус… он видит это тоже. Просто ему больно. Он слишком близко. А я бы, наверное, с самого начала говорил: “Я не боюсь. И никуда не уйду.” Майкл и Флинн стоят у подоконника, лениво болтая до начала занятий. Улыбаются, переговариваются, в голосе — всё ещё тёплый след вчерашнего разговора. — Ну ты видел, как она шла вечером по коридору? — шепчет Флинн. — Как будто весь замок — её сцена. — Ага, — хмыкает Майкл. — У неё походка такая… будто всё под контролем. Даже когда внутри буря. Он усмехается. — Если бы она хоть раз посмотрела на меня не как на ученика… Честно, я бы и не подумал отступать. И тут — голос, не громкий, но острый, как лезвие. — Ты не доживёшь до этого взгляда, если будешь продолжать в том же духе. Майкл вздрагивает и оборачивается. Сириус стоит у стены, руки в карманах мантии, взгляд — ледяной. Ни улыбки, ни привычного лукавства. Он как будто застыл. Но в глазах — буря. — Профессор Блэк… — медленно говорит Майкл, пытаясь взять себя в руки. — Не надо, — жёстко перебивает Сириус. — Не притворяйся, будто ты не знаешь, о ком говорил. Он делает шаг вперёд. И теперь они почти на равных — оба высокие, упрямые, у каждого свой огонь внутри. Но у одного — боль, у другого — юношеское обожание. — Послушай, — продолжает Сириус тише, но сдержанно, — ты можешь мечтать, можешь восхищаться. Но не смей смотреть на неё с этим выражением. И если ты когда-нибудь осмелишься коснуться этого ради своей юношеской фантазии — я не буду вежливым. Между ними повисает пауза. Флинн стоит, как вкопанный, не зная, куда деться. — Знаете, профессор Блэк… Сириус останавливается. Не оборачивается — пока. — Вы тоже были её учеником. Это вас не остановило. Пауза. Секунда — и Сириус резко поворачивается. В глазах — сталь. — Осторожнее, мальчик. — Почему? — Майкл поднимает подбородок. Он напряжён, но не боится. — Потому что вы ближе? Потому что у вас было больше времени рядом с ней? Сириус делает несколько шагов обратно. Говорит тихо, но голос проникает под кожу: — Ты ничего не знаешь. Ты видишь только её взгляд, её походку, её красоту. А я знаю, что за всем этим. Я был рядом, когда она теряла. Когда сдерживала слёзы. Когда не позволяла себе упасть. Я был рядом, когда она однажды сказала, что больше никого не сможет любить. Майкл чуть хмурится. Но отвечает быстро: — Может, вы и были рядом. Но… вы же позволяли себе всё. Ласково её звать. Держаться близко. Смотреть с обожанием. Это было неуважительно? — Это было больно, — отрезал Сириус. — Каждый раз, когда она отворачивалась. Когда говорила “мой мальчик”, как будто я не мужчина, а щенок у её ног. Он смотрит пристально. — Но я никогда не смотрел на неё, как ты. Как на загадку, которую можно покорить. Я смотрел на неё — как на часть моей души. Я боролся, Майкл. А ты… ты просто заглянул и подумал, что готов. Флинн догоняет Майкла, который уже идёт быстро, сердито — по походке видно, что буря внутри не утихает. Флинн хватает его за локоть: — Эй! Постой! Что это сейчас было? Майкл резко разворачивается: — Что? — Ты зачем вообще лезешь в их историю? — Флинн смотрит внимательно, серьёзно. — Ты же не… ну, ты не влюблён в неё. Не как Блэк. Ты же просто… Майкл прищуривается, и в его лице — раздражение: — Просто что? Флинн замолкает на секунду, потом продолжает мягче: — Просто восхищаешься. Ты же сам говорил — “величественная”, “красивая”, “как легенда”. Это было как… ну, знаешь… как фанат. Он пожимает плечами. — А сейчас ты стоял перед ним, как будто она — твоя. Как будто ты… борешься. Майкл отводит взгляд. Сжимает кулаки. Что-то внутри явно сдвинулось — что-то, о чём он, похоже, не хотел себе признаваться. — Может, я не фанат, — бурчит он. — Может, я просто… впервые увидел женщину, которая вызывает уважение. Не игра, не влюблённость. А что-то… настоящее. ____ Вечер. Кабинет трансфигурации. Тихо потрескивает камин, свет лампы мягко освещает книги и пергаменты. Минерва сидит за столом, перечитывая конспекты. Стучат. — Войдите, — не отрывая взгляда от текста, говорит она. Дверь открывается. Входит Майкл. Уверенно, но с уважением. На лице — привычная вежливая маска, в руках — свиток и книга по продвинутым метаморфозам. — Простите, профессор Макгонагалл. Вы говорили, что я могу подойти по вопросам домашнего задания. Она поднимает на него взгляд — строгий, как всегда, но в нём уже нет той ледяной отчуждённости. Скорее, лёгкая настороженность. — Конечно, Майкл. Садитесь. Покажите, где возникли затруднения. Он подходит к столу и садится напротив, кладёт книгу. Говорит спокойно, по делу, показывает формулы, но изредка — эти взгляды. Не навязчивые. Внимательные. С интересом, с теплом. Он слушает. И этим сбивает её с толку. Минерва замечает, что в его тоне нет обычной почтительности ученика — в нём ровная, взрослая серьёзность. Ей это льстит, но она держит дистанцию. — Вы продвинулись, — говорит она спустя полчаса. — Гораздо глубже, чем я ожидала. — Это вы вдохновляете, профессор, — мягко говорит он. — Я хочу понять это не ради оценок. — А ради чего? — спрашивает она, не поднимая глаз. Майкл на секунду молчит. Он чувствует, что каждая фраза теперь — шаг по тонкому льду. — Ради возможности быть ближе к тому, что вызывает восхищение. Минерва поднимает глаза. Они смотрят друг на друга. В её взгляде — тревога. В его — искренность. — Осторожно, мистер Роуэн, — тихо говорит она. — Ваш предмет — трансфигурация. Она строго собирает бумаги: — На сегодня достаточно. У вас прогресс, Майкл. Но не сбивайтесь с главного. — Главное — видеть ясно, — говорит он и встаёт. — Спасибо, профессор. Он уходит. Закрывает дверь. Минерва остаётся одна. Несколько секунд она просто сидит, не двигаясь, затем снимает очки, прикрывает глаза рукой. В это время в коридоре стоит Флинн. Он ждал Майкла. И, увидев его лицо — тихо произносит: — Это больше, чем просто “попробовать”. Ты влюбляешься. Майкл ничего не отвечает. Он идёт мимо, а в его глазах — то же выражение, что когда-то было у Сириуса: твердое, бесстрашное, почти обречённое. ____ Большой зал. Утро. Свет заливает длинные столы, за которыми уже расселись ученики. Преподаватели собираются за своим столом. Всё привычно — с виду. Но сегодня утро было другим. У преподавательского стола — Минерва стоит, опираясь на пергаменты. Рядом с ней — Майкл. Он не садится за ученический стол, как все. Он разговаривает с ней. Тихо. Спокойно. Но слишком близко. — …если я правильно понял, преобразование можно стабилизировать через фиксаторную руну, — говорит Майкл, глядя прямо на неё. Минерва кивает сдержанно: — Да, но только если основной вектор удержан до конца процесса. Вы должны быть аккуратнее, особенно на практике. — Я старался. Хотел показать вам. — Это не обязательно, — быстро отвечает она и отступает на полшага. Чуть напряжённо. — Вы и так справляетесь хорошо. Но Майкл делает этот самый лишний шаг. Он приближается, как будто не замечает расстояние, как будто между ними не век, не статус, не пропасть. — Я просто… хочу быть достойным того, что вы мне дали, профессор. Он говорит это с уважением. Но взгляд — уже не ученический. Он изучает её лицо, как будто хочет запомнить каждую черту. И это замечает один человек. Сириус. Он сидит чуть в стороне. Краем глаза, сквозь чашку чая, он видит всё: — как Майкл наклоняется ближе. — как Минерва на секунду теряет голос. — как она отступает — но не говорит резко. — и как в Майкле — нет страха. Только намерение. Сириус не говорит ни слова. Он даже не двигается. Только глаза медленно, опасно сужаются. И губы плотно сжимаются. Помона замечает его взгляд. — Всё хорошо? — шепчет она. Сириус не отвечает. Он только медленно поворачивает голову к своему завтраку, словно не желая выдавать эмоций. Но его рука, сжимая ложку, дрожит. Чуть-чуть. Почти незаметно. — Идите, Роуэн. Завтрак — не место для трансфигурации. — Конечно, профессор, — мягко улыбается Майкл и отходит, даже не бросив взгляда на Сириуса. Помона рядом негромко шепчет: — Он снова с вами говорит. Майкл. — Он просто… интересуется предметом, — ровно отвечает Минерва. — И у него неплохие способности. Я должна поддерживать развитие ученика. Помона сдержанно улыбается: — Конечно, Минерва. Но, если позволишь… он на вас смотрит не как на учебник по метаморфозам. Минерва медленно поворачивает голову: — Я — его профессор.Это уже слишком Помона! Он юн, горяч, впечатлителен. Ему нужна структура, направление. И я не позволю себе даже намёка на… несоответствующее поведение. Она снова смотрит в сторону Майкла, но на этот раз — строго, сдержанно. Словно сама себя в чём-то убеждает. — Ты знаешь, он смотрит на тебя с таким выражением… Не каждый взрослый мужчина умеет так смотреть. Минерва резко отрывает взгляд от своих пергаментов: — Помона, ты сошла с ума, — говорит она резко. — Это мальчик. Мой ученик. — Мальчик? — мягко переспрашивает Помона. — Сириус тоже был твоим мальчиком. Тишина. На мгновение между ними виснет воздух, наполненный чем-то слишком настоящим. Минерва сжимает губы. Отводит взгляд. Затем холодно: — Я тогда была не такая старая. И Сириус… Сириус всегда был… другим. Помона чуть улыбается: — Да. Он был другим. Но ты его тоже называла “мой мальчик”. И ты знала, что это значит. — Это ничего не значило, — быстро отрезает Минерва. — Это — забота. Ответственность. Я была его наставником. — Может, ты до сих пор им остаёшься, — тихо говорит Помона. — Но, Минни… может быть, он всегда хотел большего. Просто тогда ты ещё могла не бояться. А сейчас ты боишься — потому что он стал взрослым. ____ Библиотека. Поздний вечер. Тишина — только шелест страниц и редкое скрипение пера. Мягкий свет ламп заливает полки, а в одном из дальних уголков у окна сидит Майкл Роуэн — сосредоточенно пишет, а рядом стоит профессор Макгонагалл. Минерва не спеша обходит стол, взглядом следит за его записями. Майкл увлечён — его рука движется быстро, но аккуратно. Он остановился, задумался над формулой стабилизации преобразования. На лице лёгкое напряжение, но и азарт — ему нравится разгадывать сложное. — Вот здесь, — говорит Минерва мягко и, не раздумывая, склоняется над его плечом, проводя пальцем по строчке на пергаменте. — У вас смещён угол вектора. Он должен быть ориентирован по оси перехода, иначе вся формула даст откат. Майкл не сразу отвечает. Он замирает. Не от сказанного, а от того, как близко она. Её грудь чуть касается его плеча. Лёгкий, холодный аромат её духов — знакомый с детства, строгий, как сама Минерва. Лаванда и что-то тонкое, древесное. Он вдыхает. Глубоко. И вдруг, не в силах сдержать себя, прикрывает глаза. На долю секунды он позволяет себе забыться. — Майкл? — спрашивает она, не замечая, или притворяясь, что не замечает, его реакции. Он открывает глаза. Взгляд у него немного затуманенный, но он быстро берёт себя в руки, кивает: — Да. Я понял. Ось по вектору. Конечно. Минерва выпрямляется. Сдержанная, спокойная, всё ещё уверенная, что он видит в ней только наставницу. Он, в свою очередь, смотрит в её спину, когда она отходит к другой полке. И на его лице — лёгкая, почти болезненная улыбка. Он хочет быть ближе. Не к знаниям. К ней. _________ Хогвартс погружён в сон. Где-то на башнях гаснут последние свечи, за окнами мерцают звёзды. В комнате старосты Гриффиндора, под скомканным пледом, Майкл ворочается, дыхание его сбито, лицо напряжено. Он не проснулся — он там. Сон Майкла. Всё начинается с привычного. Он — в библиотеке. Минерва — рядом. Всё, как днём: она указывает на его пергамент, мягко поправляет. Но во сне всё иначе. Линия между дозволенным и желанием исчезает. Она наклоняется ближе, её голос — ниже. Тёплее. — Ты всё правильно понял, Майкл… ты удивительно быстро учишься. Он поворачивает голову. Слишком близко. Он чувствует дыхание на щеке, и её рука — уже не указывает, а задерживается на его плече. Ласково. Нежно. Он не может отвести взгляд от её глаз. Таких холодных и строгих днём — но во сне они полны тепла. Мягкости. И чего-то ещё, того, что он всегда искал. — Минерва… — шепчет он. Не профессор Макгонагалл, не мадам. Просто имя. И она не возражает. Она улыбается. В сне она касается его руки. Потом щеки. Наклоняется ближе, и её губы почти касаются его… — Ты стал таким взрослым, мой мальчик… — шепчет она. —Повтори… —Его сердце стучит как безумное. Она касается его губ — и сон обрывается. Майкл резко просыпается. В висках стучит, дыхание сбивчиво. Он проводит рукой по лицу, закрывает глаза. Всё тело напряжено, будто от долгого бега. — Прекрати, — тихо говорит он себе. — Она — профессор. Это невозможно. Но внутри всё горит. Он садится на край кровати и долго сидит в тишине, не двигаясь. Потому что знает — это не первый такой сон. И не последний. ____ Майкл нервно расхаживает взад-вперёд, волосы растрёпаны, рука в кармане мантии сжимает что-то мелкое — кажется, обрывок пергамента с её почерком. Флинн сидит за партой, следит за ним взглядом, тяжёлым и тревожным. — Это не моя вина, — резко говорит Майкл, не глядя на него. — Я не просил влюбляться в неё. Это случилось само. Он останавливается, тяжело дышит. — Она… она просто есть. Такая. Близкая. И недостижимая. Словно специально. Флинн медленно встаёт. — Ты не понимаешь, — говорит он спокойно, но твёрдо. — Она не ответила Сириусу. Сириусу, который любит её всю жизнь. Который готов ради неё на всё. Он делает шаг ближе. — А ты думаешь, она посмотрит на тебя иначе? — Я щас в лучшей форме, чем Сириус, — с нажимом произносит Майкл, повернувшись к другу. — Он… он сломанный. Уставший. Всё его прошлое — тень. А я — здесь. Живой. Молодой. Готов для неё. Готов быть рядом. Не восхищаться издалека, как он, а дать ей то, чего она боится принять. Флинн смотрит с недоверием. — Ты слышишь себя? — Я — человек. И я люблю её. Он проходит к столу, опирается руками на край, склоняется вперёд. — Я не буду молчать, как Сириус. Флинн уже не спорит. Он знает: Майкл перешёл ту грань, за которой обратно не вернуться. И где-то — в коридоре, у двери, которую никто не заметил, — Сириус слышал всё. В кабинете Минервы — полумрак. Мягкое свечение камина отбрасывает тени на пол и стены. Она сидит за столом, просматривая пергаменты, когда дверь резко распахивается. — Довольно! — резко звучит голос Сириуса. Он входит быстрым шагом, глаза сверкают, пальцы сжаты в кулаки. Минерва медленно поднимает взгляд. — Что ты себе позволяешь, Блэк? — холодно спрашивает она, откладывая перо. — Я не приглашала тебя. — А мне не нужно приглашение, — отрезает он, — когда я вижу, как один мальчишка… пристаёт к вам, и вы делаете вид, будто не замечаете. Минерва резко встаёт. В её голосе — сталь. — Он ничего не пристаёт, как ты выразился. Майкл — способный ученик, интересующийся предметом. Сириус усмехается, но без радости. — Он смотрит на тебя так, будто уже давно перешёл границу. Он не восхищён — он одержим. И ты это знаешь, Минни. Ты просто притворяешься. — Не называй меня так, — резко перебивает она, голос становится резким. — Ты давно себе это позволил, но сейчас… Сириус встаёт ближе. Его голос дрожит от эмоций: — Ты защищаешь его? Минерва смотрит прямо ему в глаза. Слишком усталая, слишком упрямая. — Я защищаю здравый смысл. И порядок. И, да, может быть, просто не хочу слушать, как ты… ведёшь себя, будто у тебя есть право на меня. Сириус молчит. Его лицо меняется. Он шепчет: — Я думал… ты всё знала. Минерва продолжает жёстко: — Он — мальчик, Сириус. Очень молодой. Что ты вообще думаешь? Что я вдруг… захочу ответить ему? Она горько усмехается. — Посмотри на меня. У меня давно седые волосы, морщины, и я живу работой. Как может кто-то… в таком возрасте, как он, вообще обратить на меня внимание? Сириус тихо, но напряжённо: — А ты всё ещё не понимаешь. Ты не видишь, какой ты человек. Какая ты — рядом. Ты не просто профессор. Ты не просто строгая. Ты — теплая. Живая. Красивая… Он с трудом сдерживает себя. — Любимая. Минерва отворачивается. В её глазах — что-то дрожит, но она не позволяет этому выйти наружу. — Выйди, Сириус. Пожалуйста. Молчание. Потом тихие шаги. Он уходит. И за ним — тяжелая, глухая тишина. ____ Зимний Хогвартс укутан в белоснежное покрывало. Огромные сосульки сверкают на башнях, а внутри замка — тёплый свет каминов и запах хвои. Подготовка к Рождественскому балу в полном разгаре: репетиции, примерки, оживлённый смех студентов. Большой зал. Поздний вечер. Вместо столов — расчищенное пространство. Волшебство играет в воздухе — лёгкие снежинки парят под потолком. Минерва стоит с блокнотом, наблюдая за учениками, распределяя пары для танца. — Так… мисс Олдвуд — с мистером Мэнли. Отлично. Следующие — мисс Уилкинс с мистером Томасом… Студенты перешёптываются, улыбаются, где-то — смущённые взгляды и робкие поклоны. Минерва обходит группу, чётко, уверенно. Она подходит к Майклу. Он стоит чуть в стороне, руки в карманах, хмурый взгляд устремлён куда-то за ёлку. — Мистер Роуэн, — сдержанно говорит она. — У нас остались несколько свободных девушек. Ты будешь танцевать с… — Нет, — спокойно, но твёрдо перебивает он. — Я отказываюсь. Она вскидывает бровь. — Это не просьба, мистер… — Я не хочу танцевать ни с кем, — отчётливо произносит он. — Ни с одной девушкой. Некоторые студенты оборачиваются. Кто-то прыскает от неожиданности. Кто-то — перешёптывается. Флинн молча хмурится. Минерва, слегка раздражённая: — Ты не можешь быть исключением. Это часть школьной программы. — Я не прошу быть исключением, профессор, — холодно отвечает Майкл, глядя ей в глаза. — Я просто не вижу смысла танцевать… с теми, кто мне неинтересен. Минерва делает шаг ближе. Её голос становится ниже: — Это уже переходит границы. Майкл не отводит взгляда. — Иногда границы нужно пересекать, чтобы понять, что ты чувствуешь по-настоящему. Секунда. Две. Минерва сжимает пальцы на краю блокнота. — Принято, — спокойно говорит она и отходит. Но шаг её стал чуть быстрее. А он остаётся стоять. Один. И в глубине зала — Сириус, появившийся незаметно. Он всё видел. И взгляд его — стальной. _____ Рождественская ночь. Большой зал сияет волшебством: потолок — как звёздное небо, гирлянды из вечнозелёных ветвей с золотыми лентами, свечи медленно кружатся в воздухе. Под музыку танцуют пары — радостные лица, смех, тепло. Все веселятся. Все — кроме Майкла. Он стоит в самом конце зала, в тени. Его взгляд скользит по толпе — ищет, ждёт… но не находит. Минерва заметила это давно. С самого начала бала. Она стоит у праздничного стола, отвечая на вопросы, улыбаясь родителям учеников, шутя с преподавателями. Но её глаза снова и снова возвращаются к нему. Она видит, как он медленно разворачивается, кидает беглый взгляд на неё — не дерзкий, не туманный. Просто… потерянный. История повторяется… И выходит из зала. Минерва стоит ещё минуту. А потом… тоже уходит. Все звуки рождественского бала остались далеко за стенами. По коридорам — тишина, только где-то мерцает свет факелов и скрипит пол под шагами. Минерва идёт быстрым шагом. Мантия чуть шуршит по полу. Она не знает, зачем пошла за ним — но знала, что не сможет остаться в зале, пока он вот так… уходит. И она находит его. У окна, в коридоре на третьем этаже, где когда-то они с ним обсуждали его проект по трансфигурации. Он стоит, облокотившись на холодный каменный подоконник, глядя на заснеженный двор. — Мистер Роуэн, — тихо. Он не оборачивается. Но знает её голос. — Профессор Макгонагалл. — Ты снова один. — Она подходит ближе. — Это не похоже на тебя. Почему ты избегаешь всех? — Всё в порядке, — коротко бросает он. — Нет, не в порядке, — её голос мягкий, но настойчивый. — Я вижу. Он медлит. Потом чуть пожимает плечами. — Просто… устал. Немного не по себе. Праздники — не всегда праздник для всех, правда? Она делает ещё шаг, почти рядом. Тонкая складка на лбу, глаза ищут его взгляд. — Ты не похож на уставшего. Ты похож на… потерянного. Он отворачивается. — А если я не хочу, чтобы вы знали, что меня тревожит? Минерва молчит секунду. Потом: — Тогда я просто постою рядом. Её голос — тёплый, почти шепчет. — Иногда этого достаточно. Он медленно поворачивается к ней. В его взгляде — борьба. Желание сказать всё. И страх. — Спасибо, — только и говорит он. — Вы… слишком добры ко мне. Полумрак коридора освещён редкими факелами. В тишине слышно только, как где-то капает вода — и лёгкий скрип оконной рамы под порывами зимнего ветра. Минерва и Майкл стоят молча. Её руки сцеплены перед собой, взгляд устремлён в пол, как будто она собирается что-то сказать… Но не успевает. Хлопанье шагов. — Ну надо же. — Голос пьяный, но ехидный. — Вот это находка. Минерва резко поднимает голову. Майкл остаётся недвижим, будто заранее знал, кто появится. Сириус выходит из тени. Лицо небритое, мантия слегка перекошена, глаза мутные от алкоголя. Он улыбается. — Молодец, профессор Макгонагалл, — тянет он, глядя прямо на неё. — У тебя, похоже, вторая жертва. После меня. — Сириус, — холодно говорит Минерва. — Следи за словами! — О, нет-нет. Сегодня — прекрасный день, — усмехается он. — Праздник. Все веселятся. А вы тут… романтика в полутёмном коридоре. Он хоть совершеннолетний? — Прекрати, — её голос звучит резче. — Или ты теперь только на моложе двадцати? — он указывает пальцем на Майкла, — Этот мальчик даже побриться нормально, наверное, не умеет. Майкл стоит молча. Его лицо — камень. Ни слова. Ни попытки оправдаться. —Довольно, — твёрдо говорит Минерва и делает шаг вперёд. — Ты пьян и говоришь глупости. Ты когда-то был мне дорог. И до сих пор остаёшься частью моих воспоминаний. Но сейчас… ты жалок, Сириус. Он усмехается. Но улыбка трескается. — Значит, вот как… Хорошо. Очень по-профессорски. Очень правильно. Он качает головой, смотрит на Майкла: — Поздравляю, парень. Только не думай, что ты особенный. Она всех называет “мой мальчик”. Майкл медленно поворачивает голову к нему — и наконец смотрит в глаза. — А ты, похоже, навсегда так и остался мальчиком. Голос — ровный. Спокойный. Глубокий. Сириус вздрагивает. Внутри что-то ломается. Он смотрит на Минерву, как будто надеется, что она скажет, что он прав. Что она защитит его… Но та молчит. Смотрит прямо, сурово. И в этом взгляде — сожаление. Сириус разворачивается, мантия развевается за спиной, и исчезает в темноте. Минерва стоит в полоборота, глядя туда, куда ушёл Сириус. Потом медленно поворачивается к Майклу. Он всё ещё стоит у окна, не шелохнувшись. — Мистер Роуэн… — её голос впервые звучит почти шепотом, мягко и осторожно. — Прости его. Он перегнул палку. Он был пьян… и, к сожалению, полон боли. Она делает шаг ближе. — Не принимай его слова близко. Это не про тебя. Это про него. Его гнев — его рана. Майкл не отвечает. Только взгляд всё ещё опущен, будто он сдерживает что-то внутри. — Не расстраивайся, — тише говорит она. И прежде чем он успевает отстраниться — если бы вообще хотел — она поднимает руку и аккуратно кладёт ладонь ему на щёку. — Это не твоя вина. И не твой стыд. Майкл закрывает глаза. Он не шелохнулся, не вздрогнул — просто остался стоять, вбирая в себя это прикосновение, как будто это было единственным настоящим жестом за долгие дни. Он не сказал ни слова. — Пора возвращаться, — спокойно сказала она. — Уже поздно. Майкл кивнул. Молча. И они пошли по пустому коридору рядом — но между ними оставалась тишина, наполненная смыслом. ____ Утро. Большой зал. Зимнее солнце едва пробивается сквозь высокие окна. На столах парует чай, хрустят тосты, студенты щебечут о вечере, кто-то с зевком обсуждает предстоящие уроки. Пахнет корицей и жареными грибами. Но над учительским столом — как будто тяжёлый воздух. Сириус вошёл последним. Медленно. С прямой спиной, как будто внутри всё держится на упрямом напряжении. В глазах — ни капли прежнего огня. Только усталость и сухая решимость. Он молча прошёл вдоль стола. Никому не кивнул. Ни одному коллеге. Не взглянул на Минерву. Особенно на неё. Сел на край стола, взял чай, сделал глоток. Без привычной улыбки. Без шутки. Просто — существуя. ___ Завтрак уже закончился, студенты расходились, шум стихал. Но в тени у дальнего арочного прохода, где редко кто ходил — Сириус ловит Майкла. Резко. Быстро. Хватает его за ворот мантии и прижимает к стене. В глазах — злость, обида, отчаяние. Он больше не держится. Не сдерживает ни слов, ни дыхания. — Думаешь, ты первый?! — шипит Сириус. — Думаешь, ты особенный?! Ты просто юнец с горячей кровью! Подростковые фантазии. Никакой это не любовь. Это ты хочешь её… Хочешь прикоснуться, раздвинуть её ноги, не потому что любишь, а потому что она запретная. Старшая. Умная. Опытная. Майкл молчит. Он не шелохнулся. Не ударил в ответ. Не попытался вырваться. — Скажи что-нибудь! — почти орёт Сириус. — Признай, чёрт возьми, что ты просто хочешь переспать с ней! Что ты сам не знаешь, что творишь! Майкл продолжает смотреть ему в глаза. Ни слова. Ни вздоха. В этом молчании — ледяное спокойствие, странно зрелое. И именно это злит Сириуса ещё больше. Он сжимает ворот ещё сильнее, когда… — ПРОФЕССОР! — раздаётся голос. Маленькая первокурсница — с растрёпанными волосами и пылающим лицом — выбегает из-за поворота и кричит: — Профессор Макгонагалл! Там… там Сириус Блэк… он на Майкла Роуэна… он… что-то страшное! Она не дожидается ответа и тут же убегает обратно, словно не веря, что вообще осмелилась вмешаться. В нескольких шагах — слышен стук каблуков. Быстрый, уверенный. Холодный ветер из открытого окна развевает чёрную мантию. Минерва. Сдержанная, но её взгляд — острый, как кинжал. Она приближается — и всё вокруг будто замирает. Сириус чувствует её приближение, но не сразу отпускает Майкла. Только когда её голос разрезает воздух: — Сириус Блэк. Немедленно. Убери. Руки. И тут уже никакой шутки, никакой мягкости. Она не просто профессор. Она — стена. Сталь. Магия Хогвартса, вживлённая в кости. Сириус делает шаг назад. Его пальцы дрожат. Он отводит глаза. А Майкл — просто отряхивает мантию, будто ничего не произошло. Минерва приближается к Сириусу. — Это… — её голос хрипнет, сдерживая дрожь. — Это переходит все границы. Сириус шепчет: — А ты их знаешь, Минни? Она резко выпрямляется. — Я знаю честь. И ты сейчас её потерял. Сириус, побледневший, сжатыми кулаками, стоял в тени, отступив назад, не говоря ни слова. Но Минерва уже не смотрела на него. Она перевела взгляд на Майкла. Он стоял, опустив глаза, одной рукой медленно тёр шею, как будто не чувствовал боли, а просто… пытался что-то стереть, смыть. На коже — красная, свежая полоса, будто ожог. След от пальцев. Минерва вздрогнула. На одно короткое мгновение в её глазах — гнев, боль и… вина. Она подошла ближе. Тихо, но уверенно. Глядя ему прямо в лицо, сказала: — Мистер Роуэн. Иди к себе. Отдохни. Он хотел что-то возразить, но встретил её взгляд — строгий, глубокий, чуть дрожащий от еле сдержанных эмоций — и просто кивнул. Молча. Он развернулся и ушёл в сторону лестниц, оставляя за собой только тишину и тень тревоги. Минерва стояла, глядя ему вслед. Потом — медленно повернулась к Сириусу. Они стояли в паре шагов друг от друга. — Это был удар ниже пояса, вы напали на ученика!— сказала она. Тихо, почти беззвучно, но каждое слово звучало, как заклинание. Сириус смотрел в пол. Его лицо было перекошено от чего-то, чего он сам не мог объяснить: ревность, отчаяние, бессилие. Всё разом. — Я… — он хотел сказать. Но она не дала ему. — Я не хочу видеть тебя сегодня в зале. Возьми день. Успокойся. — Минни… — Профессор Макгонагалл. Она не подняла голос. Но этим тоном она останавливала драконов. Сириус больше не сопротивлялся. Он развернулся и ушёл, не оборачиваясь. Минерва осталась одна. Посреди пустого коридора. Каменные стены были слишком холодны. А в груди — тревога и вина.В ушах всё ещё отголоски слов, сказанных и несказанных. Она оборачивается — по коридору спешит обратно в класс одна из студенток, первокурсница с каштановой косой и книгами, прижатыми к груди. — Мисс Стюарт, — твёрдо окликает Минерва. Девочка вздрагивает и останавливается. — Подойдите ко мне, пожалуйста. Она не привыкла к такому тону. Не строгому, но — настойчивому и личному. Подходит, чуть дрожа. Минерва смотрит на неё долго, будто решает, стоит ли. — Вы… вы были неподалёку. Когда это произошло с мистером Роуэном и… профессором Блэком? — Да, профессор, — тихо говорит девочка. — Я… я проходила мимо. Увидела, когда… когда он толкнул Майкла к стене. Я испугалась. Потом побежала за вами. — Спасибо, — мягко кивает Минерва. — Но я хочу знать… всё. Не упускайте деталей. Особенно, что именно было сказано. Девочка колеблется. Смотрит на свои ботинки. Потом на лицо Макгонагалл. И — решается. — Он… Блэк говорил… очень… грязно. Не как преподаватель. Даже не как человек. — Что именно? Стюарт закрывает глаза. — Он сказал, что Майкл… что он просто подросток. Что он… не любит вас, а просто хочет вас. Что всё у него «встанет от одной вашей мантии». Что «всю ночь будет к вам лезть». Минерва не шелохнулась. Только её пальцы чуть сжались, от стыда. Сердце сжалось. Не из-за этих слов. А из-за того, кто их произнёс. Стюарт добавила шёпотом: — Он говорил, будто… будто вы игрушка. Как будто Майкл просто… возбудился от того, что вы старше. И от этого… интереснее. — Всё, — резко перебила Минерва. — Спасибо. И, пожалуйста, забудьте этот разговор. Вы никому его не пересказывали — ясно? — Да, профессор. Простите. Девочка уходит. Лёгкие шаги гаснут в пустоте коридора. Минерва осталась стоять. Одна. Как будто каждый камень на стенах давил на грудь. Сириус. Мой мальчик. Что же ты натворил?.. Минерва стояла неподвижно, словно бы потеряла способность двигаться. Пальцы всё ещё дрожали — не от страха. От стыда. Слова, услышанные от студентки, звенели в голове, как проклятие. «Всю ночь будет к вам лезть»… «Встанет от вашей мантии»… Как он мог? Сириус. Её мальчик. Тот, кого она спасала, за кем следила всю юность, кого прижимала к груди, когда он плакал ночью, кому дарила больше тепла, чем позволяла себе с другими учениками. Как он мог унизить её так? Как он мог обесценить Майкла? Минерва опустила руки. И только тогда заметила — слёзы. Они стекали по щекам без звука. Как предательство. Как потеря. Её плечи сжались. «Я больше не могу смотреть ему в глаза… Майклу…» Как взглянуть в лицо юноше, который просто пришёл учиться, а оказался в тени чьей-то неуёмной боли? Она вспомнила взгляд Майкла. Тихий, беззащитный, молчащий — но не обвиняющий. Он молчал, даже когда на него кричали, даже когда его унижали. Это молчание — самое болезненное, что можно услышать. — Сириус… — прошептала она. — Что с тобой случилось, мальчик мой? Куда исчез тот, кого я знала?.. Она наклонилась ближе, отдёрнув штору. Сквозь стекло увидела фигуру — Сириус. Тот же длинный чёрный плащ, те же широкие шаги. В руке — две бутылки, ни в чём не спрятанные, словно он даже не пытался скрыть намерения. Он шёл в сторону леса. Один. Упрямо. Почти озлобленно. И в Минерве что-то оборвалось. Он даже не боится, что его увидят. Он просто… больше не держит себя. Ни передо мной, ни перед кем. Она смотрела ему вслед, как когда-то — смотрела, как её ученики уходят в ночь, держа палочку наготове. Но сейчас в её взгляде не было тревоги. Только горечь. — Всё, — прошептала она. — С меня довольно. Она встала. Медленно, с достоинством. Поставила чашку на стол. Плечи её выпрямились, лицо стало каменным. Я любила его, как сына. Я прощала ему многое. Его боль. Его одиночество. Его сумасбродство. Но сегодня он… Сегодня он унизил не только меня, но и то, чему я его учила. Больше — ни капли доверия. Ни малейшего оправдания. Сириус исчез за деревьями, растворяясь в сумраке. А Минерва осталась стоять у окна. Строгая. Высокая. Одинокая. Он выбрал быть жалким, не борцом. Он сам сделал этот выбор. ___ Тусклый свет от камина едва освещал комнату. Майкл лежал на спине, уставившись в потолок. Одеяло сбилось к ногам, подушка скомкана. Он не мог уснуть. Не после того. Слова Сириуса, сказанные с той мерзкой, пьяной усмешкой, гремели в голове, как проклятие: “У тебя подростковые похоти… Ты просто хочешь её, не любишь.” Он сжал зубы. Пальцы вжались в простыню. Он прокручивал это снова и снова — и чем дольше думал, тем больше чувствовал: это было не про него. Это было про самого Блэка. “Он ревнует… Он сам хотел её… И хочет до сих пор. Но не получил. И теперь смотрит на меня, как на угрозу.” Сириус говорил так, будто знает, что творится у Майкла в голове. Но ведь… он сам знал, что всё не так. Да, он был потрясён ею. Он мечтал, думал, иногда — да, физически ощущал её присутствие слишком остро. Но всё это — было больше, глубже. Он вздохнул и закрыл глаза. В голове всплыли совсем другие образы — Минерва, склонившаяся над его тетрадью, её голос, мягкий, когда она объясняла формулы, её ладонь, осторожно коснувшаяся его лица после того вечера… “Ты не просто хочешь её, идиот.” — мысленно сказал он себе. — “Ты влюблён. И слишком поздно от этого бежать.” Он снова вспомнил лицо Сириуса в тот момент, как тот кипел яростью, почти ненавистью. Это был не упрёк. Это было отчаяние. Слепая ревность. “Он не хотел унизить меня. Он хотел унизить её. Потому что она не с ним.” ______ Прошло несколько дней. Снег за окнами стал гуще, воздух — тише. В школе царила предрождественская суета, но Майкл словно исчез из этого мира. Он приходил на занятия, садился на своё обычное место… но не поднимал руку, не участвовал, не смеялся, не спорил. Его лицо — потухшее, глаза — отрешённые. Иногда он и вовсе не замечал, как звенит звонок. Минерва не сразу решилась заговорить. Сначала — просто наблюдала. Она привыкла к его активному, пытливому уму. Привыкла к вопросам, к горящим глазам. Теперь — тишина. Он просто записывал, что она говорила, не вникая. Сегодня, во время практики трансфигурации, она обошла класс, как обычно, и остановилась возле его парты. — Мистер Роуэн, — сказала она мягко, не по-преподавательски. — Вы всё поняли? Он поднял глаза. На секунду — их взгляды встретились, и в этих глазах она увидела что-то… сломанное. — Да, профессор, — ответил он тихо. Но это был не тот голос. Не его. Минерва задержалась у его стола дольше, чем у других. Студенты заметили, но не сказали ни слова. Когда урок закончился и все выходили, она позвала: — Майкл, останьтесь, пожалуйста. Он застыл у двери. Затем молча вернулся и сел обратно. Тишина. Они оба не говорили пару секунд. Минерва стояла у окна, сложив руки за спиной. — Я заметила, — произнесла она наконец, — что вы… изменились. Вас как будто нет с нами. Он молчал. — Я не прошу объяснений, — продолжила она. — Но я не могу закрывать на это глаза. Вы отстали по программе. И это на вас не похоже. Майкл медленно выдохнул. — Простите, профессор, — сказал он. — Я исправлюсь. Она подошла ближе. — Я не сержусь, — тихо. — Я… беспокоюсь. Его губы дрогнули. Он хотел сказать что-то. Может быть — всё. Но только сжал пальцы в кулак и отвернулся. Минерва смотрела на него с болью. Она всё ещё не могла сказать: «Я знаю, через что ты проходишь». Но внутри уже назревала буря. И этот мальчик, сидящий перед ней… он не заслуживал тени, в которую его загнал кто-то другой. ____ Кабинет директора был тих и залит мягким светом ламп и свечей. Альбус сидел за своим столом, перебирая бумаги, а рядом, на подоконнике, полулежал Сириус — с растрёпанными волосами, в расстёгнутой мантии и с уставшими глазами. Он вяло сортировал пергаменты, время от времени кидая скучающий взгляд в окно. — Сириус, — сказал вдруг Альбус, не поднимая глаз. — Будь добр, позови Минерву. Мне нужно обсудить с вами двоими предстоящую приёмную сессию. Секунда тишины. Потом — долгий вдох и жёсткое: — Нет. Альбус медленно поднял голову. — Нет? — переспросил он спокойно, но взгляд стал острее. — Что-то случилось на этот раз? Сириус отвернулся к окну, будто искал спасение в белых сугробах за стеклом. — Ничего, — ответил он резко. — Просто не хочу её видеть. Дамблдор ничего не сказал. Он молча отложил перо, сложил руки перед собой и изучающе посмотрел на мужчину перед собой. В его взгляде не было ни укора, ни раздражения. Только усталость и… ожидание. — Сириус, — проговорил он мягко, — я не вмешиваюсь. Но ты сам выбрал оставаться в Хогвартсе, работать здесь. А значит… ты должен уметь справляться с чувствами, а не обрушивать их на учеников. И на Минерву. Сириус усмехнулся криво, почти презрительно, но не ответил. Альбус продолжил: — Ты ведь знаешь, что перегнул. Тогда, в ту ночь. Он замер. Сириус тоже. Челюсть его сжалась. Кулаки напряглись. — Ты что, тоже в него влюбился? — процедил Сириус, ни к кому не обращаясь. — Все теперь за мальчика переживают, бедняжку. — Нет, — спокойно ответил Дамблдор. — Но в отличие от тебя, он молчит. Терпит. Не опускается до оскорблений. Не нападает. Он… уважает её. — Ты просто не знаешь его, Альбус, — бросил Сириус, начиная нервно расхаживать по кабинету. — Этот мальчишка… он не так прост. Он хитрый, он умный, и он знает, чего хочет. Он начал войну со мной, только делает вид, что весь такой тихий. Дамблдор смотрел спокойно, с лёгкой печалью в глазах. — Войну, Сириус? — мягко переспросил он. — Ты говоришь о войне с мальчиком, которому едва исполнилось девятнадцать? Сириус остановился, уставился в пол, затем, почти не слышно, проговорил: — Он тянется к ней. Постоянно. В классе, в библиотеке, на собраниях… И она… она позволяет это. Альбус вздохнул. Он откинулся в кресле, сцепив пальцы. — Сириус, я думаю, тебе стоит немного отдохнуть, — сказал он без обвинений, но твёрдо. — Ты утомлён. Слишком глубоко вошёл в собственные подозрения. Майкл — способный юноша. Он ищет поддержку, пример, уважение. И находит это в Минерве. Всё остальное… возможно, плод твоей усталости. Сириус поднял глаза. И в них — гнев, сжавшийся в обиду. — Ты всерьёз думаешь, что я всё это придумал? — прошипел он. — Ты хочешь сказать, что он не влюблён в неё? Что у него просто… академический интерес? — Я не утверждаю ничего, — спокойно ответил Дамблдор. — Я говорю, что ты не должен превращать внутреннюю боль в оружие против других. Особенно — против того, кто не может защищаться. Молчание. Сириус отвернулся к окну. Альбус встал. — Она для тебя многое значит. Это ясно. Но сейчас ты больше всего напоминаешь мне мальчика, которому отказали — и он решил сжечь весь мир. Сириус стоял, будто окаменел. — Может, тебе стоит уйти в отпуск. На неделю, может, на две. Подумать. Прийти в себя. Я распоряжусь. Тот не ответил. Только сжал руки в кулаки. Альбус вздохнул, направился к двери и на выходе бросил: — Она всё ещё тебя ценит, Сириус. Но если ты продолжишь разрушать — то потеряешь её навсегда. Дверь мягко закрылась. ________ Сириус ушёл в отпуск молча. Без прощаний, без объяснений. Просто на следующий день его кресло в Большом зале пустовало, как и голос на собраниях преподавателей. Официально — “отпуск по личным причинам”. Неофициально — замкнутая дверь и бутылки, с которыми он исчезал в лесу по вечерам. Минерва ничего не спрашивала. Она видела — из окон башни, из коридоров, из теней своих сомнений. Как он, сгорбившись, медленно шёл через снег, как возвращался поздно, шатаясь, с запахом виски, пропахший холодом и отчаянием. Она не спрашивала. Не звала. Не останавливала. Внутри всё горело, но снаружи — холодная сдержанность. Та самая, которой она всю жизнь спасалась от собственной слабости. Помона однажды, не сдержавшись, прошептала ей: — Он же умирает у тебя на глазах, Минерва. Но она лишь сжала губы. — Он взрослый человек. Он справится. Как и ты, Минерва. Справляешься же, правда? Каждую ночь перед сном она проходила мимо его дверей. Иногда замирала, иногда слышала приглушённое бренчание бутылок… и иногда — тишину. Хуже всего была тишина. В одну из таких ночей она встала у окна и увидела, как он в очередной раз возвращается из леса. Его тень едва держалась на ногах, а рука сжимала бутылку так крепко, будто в ней был не алкоголь, а спасение. Она посмотрела на него долго. И впервые прошептала, почти беззвучно: — Мой мальчик… Но не открыла дверь. _____ Минерва как обычно проверяла домашние работы в тишине библиотеки. Студенты расселись по своим углам, кто-то шептался, кто-то искал нужные страницы. Майкл сидел за дальним столом, будто отгороженный от мира — плечи сгорблены, взгляд в никуда, а в руке зажат мятый пергамент. Минерва заметила это сразу. Она подошла медленно, не спеша, давая ему шанс заметить её. Он не заметил — слишком погружён в себя. Только когда она остановилась рядом, он резко спрятал письмо в карман мантии, словно пойманный на краже. — Майкл, — тихо, почти по-матерински. — Что случилось? — Ничего, профессор, — быстро, без взгляда в глаза. Минерва села напротив, сложив руки на столе. Он всё ещё не поднимал взгляда, будто боялся, что в её глазах прочтёт осуждение. Но когда она мягко сказала: — Это из дома? — он кивнул. И тогда она, осторожно, с уважением, но настойчиво, спросила: — Я могу взглянуть? Он колебался. Очень долго. Затем, не говоря ни слова, вытащил письмо и протянул. Бумага была скомкана и немного надорвана на краю. Почерк — резкий, угловатый. Минерва начала читать. “Ты думаешь, мы ничего не слышим, Майкл? Ты думаешь, слухи не доходят до нас? Что ты творишь там, в школе? Почему люди шепчутся, будто ты тешаешь свои фантазии с преподавателем в возрасте? Это позор для семьи. Ты должен прекратить это немедленно, или домой можешь не возвращаться.” Минерва застыла. Пальцы сжали край письма. Её сердце сжалось так сильно, что дышать стало трудно. — Майкл… — прошептала она. Он резко поднял глаза. В них не было ни стыда, ни защиты. Только глухая боль. — Я… ничего им не говорил. Я просто… учусь. Всё. Я хотел быть ближе, потому что вы — умная. Потому что вы сильная. Я… Я никому не делал зла. Минерва сглотнула. Она не знала, что ответить. Не могла. Не в этот момент. — Люди любят судить, особенно когда не понимают. Но ты не сделал ничего, за что должен стыдиться. — А мне стыдно, — сказал он еле слышно. — Не за то, что чувствую… а за то, что я позволил себе мечтать. Минерва стояла, опершись рукой о край парты. Сердце сжалось — в словах Майкла была искренность, та горькая, взрослая боль, которую не должен испытывать юноша в его возрасте. — Я хочу уйти, — повторил Майкл, не поднимая глаз. — Мне невыносимо тут. Всё это. Взгляды. Шепот. Письма. И… я знаю, что встал между вами и Блэком. Но я не хотел. Честно. Я никогда не думал, что всё зайдёт так далеко. — Ты не становился между нами, — тихо, но твёрдо сказала Минерва. — Между мной и Сириусом нет ничего, что можно было бы разрушить. Он поднял глаза, усталые, немного побледневшие. — Но он же… он любит вас. И я это вижу. И мне казалось… — Да, — прервала она, — он любит. Как сын. Как мальчик, который был когда-то таким живым, непокорным… таким глупым. Он был моим учеником, Майкл. Я знаю его с одиннадцати лет. И он всё ещё остаётся для меня этим мальчиком. Он ничего не сказал, только закрыл глаза и сжал пальцы в кулак. — Не надо уходить. Ты силён. Ты не должен бежать от глупых слов и сплетен. У тебя есть будущее. И не позволяй никому — даже мне — мешать тебе идти вперёд. Майкл не смог больше сдерживаться. Сдержанная боль, накопившаяся за дни, за недели, за месяцы, вдруг вырвалась наружу. Он отвернулся, но одна-единственная слеза предательски скатилась по щеке, а за ней и вторая. Он всхлипнул — тихо, почти бесшумно, как будто боялся сам себя услышать. Минерва не смогла просто стоять и смотреть. Она потянулась к нему, и, едва коснувшись его плеча, мягко обвила руками его дрожащую фигуру. Обняла крепко, по-матерински, всем сердцем, будто хотела заглушить своей теплотой ту бурю, что рвалась изнутри у него. — Всё хорошо, — тихо шептала она. — Всё хорошо, мой мальчик… Он вжимался в неё, уткнувшись лбом в её плечо, позволяя себе быть слабым рядом с ней, только с ней. Минерва гладила его по волосам, по спине, не произнося больше ни слова — слова сейчас были лишними. Прошло несколько минут. Он немного успокоился, но не торопился отстраниться. Тишина между ними была почти священной, хрупкой, как тонкий лёд на озере. Наконец, он прошептал, очень тихо, так, что его дыхание коснулось её уха: — Кто-то увидит… Минерва прижала его ещё чуть ближе на секунду, а потом всё же отступила на полшага. Её глаза были спокойны, но в них пряталась нежность. — А что, — сказала она спокойно, — разве нельзя просто обнять своего ученика? Майкл смотрел на неё, и в его взгляде было столько любви и боли одновременно, что ей пришлось отвести глаза. — Нельзя… — повторил он. — Но я бы отдал всё, чтобы можно было. Она ничего не ответила. Только молча посмотрела в окно, где закатное солнце медленно угасало над заснеженным Хогвартсом. — Я обещаю, Майкл. Я поговорю с Альбусом. Я сама напишу письмо твоим родителям. Всё объясню. Это… всего лишь слухи. Глупости, порождённые чьей-то завистью и болью. Я не позволю, чтобы это разрушило тебя. Майкл с трудом сглотнул, потом медленно кивнул. — Спасибо, профессор… Она на секунду задержала на нём взгляд, мягкий, наполненный заботой. ______ В кабинете Дамблдора было тихо. Часы с длинными стрелками тикали на полке, а в воздухе стоял тонкий аромат черничного чая — любимого у директора. Минерва сидела напротив, с прямой спиной, но её лицо выдавало усталость. — Он… — Минерва помедлила, словно не могла найти подходящих слов. — Сириус совсем утратил разум, Альбус. Он всерьёз считает, что Майкл… что у мальчика грязные мысли. Что он, мол, хочет чего-то… недостойного. Дамблдор спокойно смотрел на неё, его пальцы были сложены перед ним. — Он говорил тебе это прямо? — Он говорил это Майклу, — резко ответила она. — В лицо. Обозвал его. Причинил боль. А теперь ходит по лесу с бутылками, как… как одержимый. Альбус медленно вздохнул. — Сириус в сильном смятении, Минерва. И, боюсь, он сам не может отличить чувства от разрушительного гнева. — Но почему он решил, что Майкл — угроза? Этот мальчик переживает! Его семья теперь думает, что он опозорил их! Из-за Сириуса, из-за глупых слухов! — голос Минервы дрогнул, и она быстро отвернулась, чтобы он не заметил слёз в её глазах. Альбус мягко сказал: — Потому что он боится. Боится потерять тебя. И боится признать, что уже потерял. Он любит тебя, Минерва, и, к сожалению, любовь не всегда делает нас добрыми. — Это не даёт ему права рушить чужую жизнь, — твёрдо сказала она. — Майкл — ученик. Умный, добрый, ранимый. Он не заслуживает всего этого. — Я понимаю, — кивнул Альбус. — Письмо родителям ты уже написала? Минерва кивнула. — Объяснила, что всё это ложь. Что Майкл — мой лучший ученик, и что ничего предосудительного в его поведении нет. — Хорошо, — сказал Дамблдор. — Я тоже напишу им. А Сириусу я дам понять, что он обязан взять себя в руки. Ты не должна одна нести последствия его боли. Минерва тихо сказала: — Спасибо, Альбус. ——— Письмо «Мы считаем, что наше имя запятнано. Пусть он остается в Хогвартсе, если вы так хотите, но для нас его больше не существует». Дамблдор сжал края бумаги. Он не мог поверить. И он не знал, как сказать это Майклу. Не знал, как взглянуть в глаза мальчику, которого бросили за то, что он стал жертвой глупых сплетен. Всё казалось неправильным. Минерва стояла у окна, обняв себя за плечи, будто стараясь сдержать дрожь. Она уже знала содержание письма — Альбус показал ей его сразу. Но реальность не становилась легче от повторения. — Я пойду к нему, — наконец сказала она. — Я должна. Альбус медленно поднял взгляд. — Минерва… ты уверена, что справишься? Она не ответила сразу. Только прошептала: — Я не позволю ему думать, что он один. — Минерва шла по коридору, сквозь тишину и вечернюю серость. В комнате, где обычно Майкл работал над своими эссе, сейчас горел слабый свет. Она тихо постучала. Он не ответил, но она всё равно вошла. Мальчик сидел, опустив голову. Его глаза были пустыми. Он что-то держал в руке — свёрнутое письмо. — Вы читали его, да? — тихо спросил он, не поднимая взгляда. Минерва медленно подошла ближе. — Да, Майкл… — Она опустилась перед ним на колени, как когда-то в разговоре с совсем маленьким учеником. — И мне очень жаль. — Они… — он сглотнул. — Они отказались от меня. Как будто я никто. Я — их позор. Он задрожал, и Минерва взяла его за руки. — Нет, — сказала она твёрдо. — Ты — не позор. И ты — не один. Майкл всхлипнул. В первый раз по-настоящему. Без стыда. — Почему это всё происходит, профессор? Я ведь ничего не сделал. Я просто… Минерва осторожно обняла его, не заботясь ни о правилах, ни о статусе. Только одно было важно — согреть это сердце, пока оно не разбилось окончательно. — Всё будет хорошо, мой мальчик, — прошептала она. — Я с тобой. Всегда. Минерва крепко держала его, одной рукой ласково гладя по спине, другой — слегка сжимая его пальцы. Майкл дрожал всем телом, не от холода — от боли, от страха, от предательства родных, но рядом с ней всё это на мгновение затихало. Как будто только её тепло могло остановить этот внутренний шторм. Он прижался щекой к её плечу, чувствуя, как ровно и спокойно она дышит. Он закрыл глаза. Словно это был не Хогвартс, не реальность, не горечь, а просто покой, который ему так отчаянно нужен. — Я не знаю, что бы со мной было… — прошептал он еле слышно. — Если бы не вы. Минерва чуть сильнее сжала его. Он чувствовал её аромат — тонкий, свежий, с еле уловимой ноткой лаванды и чего-то тёплого, домашнего. То, что он запоминал бессознательно с первой их встречи. Теперь же этот аромат стал якорем. Спасением. — Вы… — он хотел что-то сказать, но запнулся, не зная, можно ли. — Вы… свет. Мой свет. ——— Минерва шла по коридору, не оборачиваясь. Её шаги были быстрыми, почти гневными, но сдержанными — как всегда. Однако внутри всё кипело. Она слышала, как кто-то идёт за ней, не сбавляя шаг. И, конечно, знала, кто именно. — Минни, подожди, — голос Сириуса прозвучал тихо, но решительно. Она остановилась. Не потому что хотела — просто не могла больше держать всё в себе. — Не называй меня так, — твёрдо произнесла она, разворачиваясь к нему. Сириус застыл на мгновение, затем сделал шаг вперёд. — Мне нужно поговорить с тобой. Я… — Хочешь поговорить? — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Поговорить после того, как ты чуть не уничтожил мальчика? После того, что ты наговорил ему? Ты даже не знаешь, что он сейчас переживает. Сириус хотел что-то сказать, но Минерва не дала ему шанса. — Ты стал другим, Сириус. Я не узнаю тебя. Ты позволяешь себе унижать невиновного, потому что сам не можешь справиться со своими чувствами! Ты ревнуешь, ты злишься — и пусть, ты имеешь на это право. Но не имеешь права ломать чужую жизнь. Сириус сжал челюсть, но не отвечал. Его взгляд стал тяжелее, но в нём плескалось что-то ещё — неуверенность, может быть, боль. — Майкл теряет всё. Свою семью. Свою репутацию. Самого себя. Из-за слухов, которые начал ты, — голос её дрогнул. — А теперь сядь и подумай: как бы чувствовал себя Гарри, если бы кто-то сделал это с ним? Сириус отвёл взгляд. Глаза его наполнились влажным блеском. Минерва резко обернулась, услышав шаги за спиной — и в ту же секунду Сириус настиг её и, не дав ей времени опомниться, крепко прижал к себе. — Отпусти… — прошептала она, но голос дрогнул, как будто между строгостью и мольбой. — Сириус… не надо… Он прижался к её волосам, вдохнул знакомый аромат — тот, что хранился в его памяти с юности. — Я не могу, Минни… — выдохнул он. — Не могу смотреть, как ты уходишь от меня. Как будто мы — ничто… — Мы не… — она не договорила, чувствуя, как его рука медленно и нежно коснулась её спины, как будто он хотел запомнить даже ткань её мантии. — Я всё разрушил, да? — прошептал Сириус. — Но я всё ещё… я всё ещё… — Не говори… — глаза Минервы стали влажными. Она попыталась вырваться, но он держал её мягко, но крепко. — Не сейчас… не надо, Сириус… И в этот момент за одним из поворотов коридора, в полутени арки, затаился Майкл. Он вышел из библиотеки, собираясь уйти в спальню, но случайно стал свидетелем сцены. Он не слышал слов — но видел. Видел, как Сириус прижал Минерву к себе, как нежно гладил её волосы. Видел, как она не могла сразу вырваться. В его груди что-то сжалось. Глаза на мгновение померкли. Минерва стояла в его объятиях, стиснутая воспоминаниями, болью и бессилием. Её руки были прижаты к груди, но она не сопротивлялась. Не оттолкнула. Она только шептала: — Сириус… пожалуйста… отпусти… это неправильно… Он не слушал. Не хотел слышать. Его глаза были закрыты, дыхание тяжёлым, почти прерывистым. Он прижимался лбом к её виску, как будто пытаясь вернуться в то время, где всё ещё была надежда. — Скажи ещё раз… — шепнул он, почти не слышно. — Пожалуйста, Минни… скажи ещё раз, как раньше… Она молчала. — Скажи… мой мальчик, — его голос сорвался. — Просто один раз. Я… я снова стану тем мальчишкой, который ловил тебя с лестницы… я всё исправлю… только скажи… Её сердце сжалось. Сколько боли в его голосе. Сколько несказанного между ними. — Мой мальчик… — прошептала она почти нечаянно, слишком тихо. Как в старые времена. — Да… — только и смог выговорить он. — Спасибо, Минни… Она медленно закрыла глаза и вдохнула глубже. Её ладонь всё же поднялась — и легла на его затылок, осторожно, бережно. Как будто прощение. Или как будто последнее касание прошлого, которое уже не вернуть. Но в тени всё это время стоял Майкл. Он всё видел. Смотрел, как она шепчет ему слова, что раньше звучали только для него. Как она не оттолкнула его. Как прикасалась к нему… И на сердце стало тяжело, как будто что-то хрупкое внутри сжалось в комок. _____ Майкл резко захлопнул за собой дверь, гулко ударив ею о косяк. Грудь ходила ходуном, руки дрожали. Он метался по комнате — от стола к окну, от окна к кровати, не находя себе ни угла, где бы боль перестала пульсировать. — Чтоб он исчез… — выдохнул он яростно, почти сквозь зубы. — Просто исчез. Он ударил кулаком по деревянной раме кровати. Та заскрипела, но не сломалась — в отличие от него. Флинн сидел на своей кровати, молча наблюдая за ним. Он не сразу заговорил. Только когда понял, что если не скажет — Майкл, возможно, сорвётся. — Я не видел тебя таким раньше, — тихо произнёс он. — Прямо будто бы в тебе всё кипит. Майкл резко повернулся к нему. Его глаза были полны обиды, ревности, разочарования и чего-то ещё — слишком глубокого для его лет. — Он держал её, — произнёс он сдавленно. — Обнимал, прикасался… А она… она не оттолкнула. Она не… оттолкнула его, Флинн. Он сел на кровать, сжав кулаки. Лицо покраснело от сдерживаемых слёз и гнева. — А я… я… я для неё просто ученик. Мальчишка. Жалкий. И теперь ещё и позор семьи. Все смотрят как на… как на извращенца. Флинн встал и подошёл ближе, сел рядом с другом, не говоря ни слова. — Я ненавижу его. И… и я не знаю, кого больше — его или себя, — выдохнул Майкл. Флинн смотрел в лицо друга, вслушиваясь в его тяжелое дыхание, и вдруг сказал тихо, но уверенно: — Но ведь она обняла тебя первой, Майкл. Не как Сириус — с отчаянной жадностью, нет. Она… сама подошла. Сама обняла. Это было не от жалости. Майкл отвернулся, стирая ладонью влагу с глаз. — Она просто хотела меня утешить, — пробормотал он. — Я выглядел жалко. И всё. — Нет, — покачал головой Флинн. — Это был не просто жест утешения. Я видел, как она смотрит на тебя. Это тёплое, глубокое… будто больше, чем просто забота. Он замолчал, потом добавил: — И Сириус. Он хватает её, он требует. А она — мягкая с тобой. Добровольная. Она не отталкивает тебя, Майкл, она тянется. Ты просто боишься в это поверить. Майкл глубоко вздохнул и тихо кивнул, будто принимая вызов. — Я не уйду, — сказал он. — Даже если мне больно. ___________ Альбус молчал, скрестив пальцы под подбородком. Он слушал Минерву, не перебивая, и в его голубых глазах отражалась та же тревога, что звучала в голосе коллеги. — Все… отказались? — тихо повторил он. — И даже дальние родственники? Минерва слабо кивнула и опустила взгляд. — Письмо пришло сегодня утром. Они отреклись. Подпись семьи Роуэн. Без единого слова сочувствия. Только: «Мы не хотим больше иметь ничего общего с мальчиком, который позорит имя нашей семьи». Она сжала пальцы, чтобы не дрожать. Альбус вздохнул. — Я знал, что эта семья строга, но… не до такой степени. Он посмотрел на неё, задумчиво. — А он знает? — Пока нет, — прошептала Минерва. — Я… я не могла. Он и так потерян. Всё это время он держался только из-за учёбы. Из-за… — она осеклась. — Из-за меня. Альбус мягко покачал головой, его голос стал особенно мягким: — Тогда мы не имеем права позволить ему упасть. Ему нужен дом, Минерва. Поддержка. Семья. Альбус долго молчал, и, наконец, убрал руки от лица, подняв взгляд на Минерву. — Я принял решение, — сказал он спокойно. — Майкл останется в Хогвартсе. Минерва нахмурилась, не сразу поняв, что он имеет в виду. — Что ты хочешь этим сказать? — Он будет здесь. Под моим наблюдением. Мы оформим ему стажировку, особую программу углублённого обучения. Он талантлив, Минерва. Его нельзя терять. Хогвартс — это его дом теперь. Минерва недоверчиво посмотрела на него. — Ты хочешь, чтобы он остался после окончания? — Да. Ему некуда идти. А здесь он может расти, учиться, найти своё место. Это будет лучшее для него. Минерва отвела взгляд к камину, где трещал огонь. В груди всё сжалось. В её голове уже звучал голос Майкла — растерянный, сломленный, благодарный. Но она молчала, пытаясь справиться с бурей эмоций. ______ Прошли недели. Майкл всё ещё жил в Хогвартсе — в отдельной комнате, не в общежитии. Он не был больше учеником. Он учился у лучших, особенно у Минервы. А она… она всё также смотрела на него сдержанно и строго. Как на ученика. Как на того, кому нужно помочь. Они по-прежнему обращались друг к другу на «вы». — Вы допустили ошибку в трансформационной формуле, — говорила она строго, наклоняясь над его работой. — Простите, профессор, — отвечал он, и тут же пытался поправить. — Не стоит извиняться, — строго, но мягко. — Просто будьте внимательны. У вас всё получится. Но в её взгляде была нежность. Она замечала, когда он уставал, когда не ел, когда слишком долго засиживался в библиотеке. Она подсовывала ему чай, будто случайно. Оставляла тёплый плед в кресле у камина. Флинн, всё ещё учившийся в Хогвартсе, однажды шепнул ему: — Ты знаешь, ты для неё как сын. Видел, как она смотрит? Не как на ученика, не как на мужчину — как на кого-то, за кого душа болит. Майкл только кивнул. Он знал. Он чувствовал. И это одновременно спасало его и медленно сжигало. _______ С тех пор, как Майкл остался в Хогвартсе, Сириус будто решил взять всё под контроль. Он снова стал часто бывать рядом с Минервой. На собраниях, в коридорах, за столом преподавателей. Он снова шутил, снова был обаятельным — но что-то в его глазах изменилось. Он больше не смотрел на Майкла. Будто его не существовало вовсе. Майкл замечал, как Сириус подходит к Минерве слишком близко, слишком мягко с ней говорит. А она — она отвечала сдержанно, официально. Не отталкивала, но и не позволяла себе прежней близости. Была холоднее, чем раньше, но всё равно позволяла ему идти рядом. Майкл чувствовал, как внутри у него всё кипит. Иногда они пересекались в коридоре — Сириус и Майкл. И Сириус, не говоря ни слова, проходил мимо, будто Майкл был пустым местом. Однажды Флинн пробормотал: — Он мстит. Не тебе лично, а самому факту, что ты остался. Что ты здесь. Майкл сжал зубы. Он чувствовал себя лишним. Но Минерва… она всё ещё была рядом. Сдержанная, внимательная. И он цеплялся за её присутствие, как за последнюю ниточку, что держала его в этом мире. _____ Минерва уже потянулась к двери своей комнаты, когда вдруг ощутила на себе пристальный взгляд. Она обернулась — и увидела, как Майкл стоит немного в отдалении в полутени коридора. Он не двигался, просто смотрел, будто что-то сдерживал в себе. — Мистер Роуэн… — голос её прозвучал спокойно, но с оттенком тревоги. — Что вы хотели? Он молчал пару секунд, потом шагнул ближе. В глазах — напряжение, внутренний конфликт, который не давал покоя уже много недель. — Простите, — тихо произнёс он. — Я… не должен был. Просто… — он отвёл глаза. — Иногда тяжело, когда всё слишком сильно внутри. А снаружи нельзя даже слово сказать. Минерва смотрела на него, сердце сжалось. В этих словах было что-то такое близкое ей самой. Ей тоже часто приходилось молчать. Особенно о том, что невозможно было произнести. — Это не запрет, Мистер Роуэн, — мягко сказала она. — Это защита. Иногда… нужно время, чтобы не обжечься. Даже от света. Он поднял глаза. В них было столько боли и благодарности одновременно, что она не смогла остаться равнодушной. — Можно… просто остаться рядом? — спросил он, едва слышно. Минерва не сразу ответила. Потом кивнула. — Только немного. Нам всем нужно отдохнуть. ——— Сириус шёл по коридору босиком, с лёгкой сонной небритостью, держа в руке пустую кружку. Ночь была тихой, стены Хогвартса спали, казалось бы, даже привидения решили не тревожить тишину. Он направлялся за водой, но вдруг, проходя мимо комнаты Минервы, замедлил шаг. Дверь была приоткрыта. Сквозь узкую щель виднелся мягкий свет лампы. И голоса. Он уже хотел пройти мимо, как вдруг услышал знакомое, уверенное, но неожиданно мягкое: — …и всё же я думаю, что вы слишком строги к себе, профессор. Это был Майкл. Голос юноши звучал спокойно, почти шепотом, но достаточно отчётливо. — Строгость — неотъемлемая часть моей профессии, — отозвалась Минерва, и Сириус едва узнал её интонации. Голос её был не тот, каким она пользовалась на совещаниях. Он был тёплым, почти домашним. — Возможно, — продолжал Майкл. — Но иногда… не быть идеальной — это тоже важно. Это делает вас… живой. Сириус застыл. Что-то будто закололо внутри. Он не слышал ничего неприличного, даже намёков — всё было в рамках. Но в этом «в рамках» звучало больше чувства, чем в любых романтических словах. Больше опасности. Он сжал пальцы на кружке. Захотелось войти, оборвать этот разговор, сказать хоть что-то. Но ноги не двигались. Из-за приоткрытой двери донёсся её мягкий смех — короткий, удивлённый, настоящий. Сириус резко развернулся и пошёл прочь, оставив пустую кружку позади. В горле першило. Ему не нужна была вода. Ему нужна была она. ____ Минерва лежала на боку, голова слегка склонена к подлокотнику, пряди тёмных волос мягко спадали на щёку. Майкл продолжал говорить о выбранной теме, о деталях, которые нашли отражение в старых источниках, — пока не заметил, что она больше не отвечает. Он замолк и пригляделся. Её дыхание было ровным, глаза закрыты. Она спала. Он встал медленно, как будто боялся разбудить прикосновением воздуха. Неслышными шагами подошёл ближе, склонился, осторожно глядя на её лицо. Казалась такой хрупкой в этот момент. Такой усталой. — Вы спите?.. — прошептал он едва слышно. Ответа не последовало. Он стоял ещё секунду, потом взял плед с кресла и, дрожащими пальцами, укрыл её. Коснулся так, будто боялся обжечься. Потом тихо, почти на вдохе, сказал: — Спи, любимая…моя единственная… Он не осознал, что сказал это вслух. Но это уже прозвучало — слишком искренне, слишком громко. Он отвернулся и вышел, прикрыв за собой дверь. А Минерва… открыла глаза. Мгновенно. Она не спала. Слёзы стояли в её глазах, и она прижала ладонь к губам, будто хотела удержать дрожь. Она не ожидала. Не хотела. Или… не смела признать, что ждала этих слов? Она села, плечи дрожали. Всё слишком далеко зашло. Он мальчик. Он слишком юн. А она… должна была остановить всё это ещё в самом начале. Она не могла уснуть, не могла даже прилечь. В голове снова и снова звучали те слова: «Спи, любимая…» Она сжала пальцы на коленях, будто хотела остановить дрожь. Зачем он это сказал? Почему вслух? Почему так? — Я… виновата, уже во второй раз — прошептала она. — Слишком много… слишком мягко… слишком близко… Она вспомнила, как гладила его по плечу, как сидела рядом, как защищала, как обнимала, когда он плакал. Всё это казалось ей человеческим, заботливым. Но теперь — глупым. Ослеплённым её слабостью. Она встала и подошла к зеркалу. Уставшее лицо, строгие черты, тонкая нить седин. Не юная ведьма, не девушка. Женщина, которую называют “профессор Макгонагалл”. — Сириус был прав, — сказала она в пустоту. Голос прозвучал особенно одиноко. — Он чувствует сильнее. Это не забота… не благодарность. Это — влечение. Жажда. Безумие юности.Мне очень страшно… Минерва прикрыла глаза и тяжело вздохнула. Она не знала, что делать дальше. Не знала, как теперь быть рядом с ним. ______ Утренний коридор Хогвартса был наполнен лёгким шумом шагов и шелестом мантий. Окна отражали тусклый рассвет, и свет мягко ложился на каменный пол. Майкл шёл, задумавшись, когда из-за поворота появилась она. Минерва шла быстро, чётко, с тем самым достоинством, что всегда сопровождало её шаги. Майкл сразу поднял взгляд и замер на мгновение. Она подошла ближе, взгляд вперёд, лицо строгое, ни единой эмоции. — Доброе утро, мистер Роуэн, — спокойно произнесла она, не замедлив шага, даже не взглянув в его сторону. Майкл стоял, словно вкопанный. Сердце стучало в ушах. Он выдохнул: — Доброе утро, профессор… Но она уже прошла мимо. Он обернулся. Минерва скрылась за углом, не обернувшись ни разу. А он всё ещё стоял, чувствуя, как в груди поднимается то самое чувство — и обида, и боль, и что-то странно нежное. Он не мог понять, что страшнее — её холодная отстранённость… или то, что она всё же слышала. Майкл весь день чувствовал себя чужим среди стен Хогвартса. Он механически отвечал на вопросы, пытался сосредоточиться на работе, но мысли всё равно возвращались к одному — к Минерве. Что-то изменилось. Слишком резко. Слишком явно. Он вспоминал её голос, тот мягкий взгляд, который раньше искал его в толпе. Её ладонь, когда касалась его плеча, — лёгкая, как прикосновение надежды. Всё это исчезло. Осталась только холодная формальность и «мистер Роуэн» вместо теплого взгляда, вместо заботы. «Что я сделал не так?..» — Майкл сжал пальцы, сидя у окна библиотеки. — «Разве только одно слово… Разве только один шёпот мог всё разрушить?» Он вспомнил тот вечер, как она лежала на диване, как он шептал — «спи, любимая… моя единственная» — и как сердце тогда стучало так, будто он совершает преступление. Он думал, что она не слышала. Думал, что можно всё оставить в тишине. Но, похоже, она слышала. И, похоже, каждое её движение теперь — стена между ними. Он хотел подойти. Сказать, что не хотел её обидеть. Что ничего не просит… только не её холодности. Но вместо этого сидел. И ждал момента, которого, возможно, уже не будет. ____ Они вышли в пустой коридор, за ними захлопнулась массивная дверь. Гулкий звук эхом пронёсся по сводам, но ни один из них не произнёс ни слова. Минерва стояла, не приближаясь, словно очертив невидимую границу между ними. Майкл чувствовал эту дистанцию как холодную стену. Он медленно обернулся к ней: — Профессор… — начал он, с трудом подбирая слова. — Я… что-то не так сделал? Я не понимаю, почему вы… стали другой со мной. Минерва не подняла глаз, глядя в сторону, будто рассматривала один и тот же камень на полу. — Мы слишком сблизились, Майкл, — сказала она его имя резко, но голос её дрогнул. — Это была моя ошибка. Я позволила тебе чувствовать больше, чем следовало. И это… это недопустимо. — А разве вы не чувствовали?.. — спросил он почти шёпотом. — Хоть немного? Её глаза вспыхнули, но она быстро отвела взгляд и сдержанно покачала головой: — Я чувствовала ответственность. Заботу. Как учитель. И, быть может… как женщина, у которой не было детей. Ты стал… слишком важен. Но я не имела права. Ни на что больше. Майкл сделал шаг, но она подняла руку, останавливая его. — Прошу, не подходи. Не сейчас. Я должна всё вернуть в порядок. Мы оба должны. В тишине он кивнул, но сердце сжалось. Его губы дрогнули, он хотел сказать «вы не виноваты» — но не посмел. Он просто смотрел, как она развернулась и ушла, оставляя за собой ощущение неизбежной потери. Майкл долго не мог уснуть той ночью. В голове — снова и снова её слова, её холодный голос, взгляд, который больше не искал его. Он лежал, уставившись в потолок, затем встал, подошёл к столу и развернул лист пергамента. Перо дрожало в руке, но он решил — лучше сказать, чем молчать. «Профессору Макгонагалл», — начал он, и даже эти слова показались ему слишком далекими. Письмо: Профессор Макгонагалл, Я не знаю, что допустимо, а что — нет. Наверное, вы правы. Наверное, это была ошибка — сближение. Но ведь мы не выбираем, кого впустить в своё сердце, правда? Иногда оно делает это за нас. Я никогда не ожидал от вас ничего. Ни слова, ни жеста. Только… тепла. Ваше присутствие всегда спасало меня. Я не знал другого такого места, где мог бы чувствовать себя нужным, живым. Ваш голос был для меня утешением. Ваша строгость — якорем. Я не знал, как это — когда кто-то искренне заботится. До вас. Я не прошу ничего. Просто хотел, чтобы вы знали: мне никогда не было стыдно за свои чувства. И не будет. Потому что они чистые. Это не «больше, чем следовало». Это — всё, что у меня есть. Если вам нужно, чтобы я отдалился — я отдалюсь. Но, пожалуйста, не думайте, что вы сделали ошибку. Всё, что вы дали — это было не ошибкой. Это было спасением. С уважением, Майкл Он перечитал письмо, сложил его аккуратно и, не дожидаясь утра, прошёл по тёмным коридорам, чтобы оставить конверт у её двери. Затем, стоя в полумраке, долго смотрел на неё… и всё же решился уйти. ________ Минерва стояла у окна, сжимая в руке письмо. Слова Майкла, аккуратный почерк, и каждая строчка, будто укол в сердце. Её взгляд остановился где-то вдали, на заснеженных вершинах. Утро было тихим, но внутри всё гудело от напряжения. Она перечитала письмо второй раз, медленно, будто ища там то, чего не хотела понять с первого. Он не обвинял. Не умолял. Он просто… был искренен. И эта искренность пугала её. — Что я сделала… — прошептала она, сжимая письмо крепче. — Я ведь думала, что просто защищаю. Просто забочусь.Все повторяется… Но теперь это больше не выглядело «просто». Это уже не было материнской привязанностью. Она допустила, чтобы Майкл стал ближе. Эмоционально. Почти незаметно — для всех, но не для него. Минерва села за стол, положив письмо рядом и спрятав лицо в ладонях. Сердце било тревогу. Она не злилась на Майкла — нет. Она злилась на себя. За слабость. За то, что не разглядела вовремя чувства, за то, что не уберегла его от боли. И теперь… — Никаких больше разговоров наедине. Никаких личных тем. Только учеба. Только дистанция. Это правильно, — проговорила она сама себе, как приговор. Она встала, убрала письмо в ящик, заперла его и глубоко вздохнула. Это решение было болезненным. Но, по её мнению, единственно возможным. Ночь была тихой, небо — заволокло тонким слоем туч, и снег медленно падал, освещённый фонарями. В замке уже давно наступила тишина, и только редкий свет в окнах выдавал бодрствующих. Майкл стоял у перил верхнего этажа, на пути в библиотеку — привычное место для уединения. Он не ожидал ничего необычного… пока не увидел, как в коридоре этажом ниже мелькнула тень. Он замер. Минерва… Она подошла к двери, постучала, и через несколько секунд появился Сириус. Он выглядел удивлённым, но не сказал ни слова. Минерва что-то тихо прошептала, и он, быстро накинув мантию, вышел вместе с ней. Они двинулись по коридору, исчезая в направлении двора. Майкл остался стоять, как вкопанный. Он не услышал ни слов, ни интонаций — только видел. Видел, как она пошла к нему сама. В это время. С этим человеком. После всего, что произошло. Грудь сжалось. Ему стало трудно дышать. Он медленно прислонился к стене, не отрывая взгляда от темнеющего коридора. Она доверяет ему. Она выбирает его. Даже после всего. И в то же время… это было как удар. Он был для неё заботой. Проектом. Несчастным учеником, которого она приютила. А Сириус — взрослый. Равный. Минерва говорила о нём с горечью, но… шла к нему. Майкл сжал кулаки, опуская голову. Внутри горело что-то щемящее, едкое. Не злость. Не обида. А боль от того, что надежда, которую он прятал глубоко в себе, окончательно развеялась. Они шли по заснеженной дорожке, которую мягко освещали фонари вдоль замковой стены. Снег чуть хрустел под ногами, и Минерва шла в полной тишине, кутаясь в мантию, сжав руки в рукавах. Сириус бросал на неё взгляды. Не грубые, не упрекающие — но внимательные, настороженные. — Минерва, — наконец нарушил он тишину. — Почему ты вдруг решила прогуляться со мной? Обычно… ты избегала меня в последнее время. Она остановилась. Молча. Повернулась к нему боком, не поднимая взгляда. — Я не могла спать, — произнесла тихо, сдержанно. — Мне нужно было… отвлечься. — Отвлечься от чего? — Сириус сделал шаг ближе, но без давления, без привычной ярости. Он смотрел спокойно, почти мягко. — От Майкла? Минерва не ответила сразу. Её глаза скользнули по белой дорожке, по старому каменному парапету, и только потом она кивнула. — Ты был прав, — сказала она почти шепотом. — Я… допустила ошибку. Подумала, что могу просто заботиться. Просто поддерживать. А он… он вложил в это что-то большее. А я не увидела вовремя. Сириус стоял молча. Ему не хотелось торжествовать. Ему вообще не хотелось злорадствовать сейчас. Он видел: она раскаялась. Устала. Надломлена. — Я хочу всё исправить, — продолжила Минерва. — Но каждый шаг кажется мне предательством. Или жестокостью. Я не знаю, как быть. Сириус вздохнул. — Быть с ним честной. Это всё, что ты можешь. — А с тобой? — её голос был тише, почти нечаянный вопрос. — Как мне быть с тобой? Он посмотрел на неё внимательно. Долго. Потом спокойно сказал: — А ты хочешь быть со мной? Минерва почувствовала, как её сердце учащенно забилось, когда взгляд Майкла пересекся с её. Он стоял в коридоре, неподвижный, наблюдая за ними. В его глазах было столько боли и разочарования, что ей стало тяжело дышать. Она не хотела этого. Но чувства, которые она скрывала так долго, вспыхнули с новой силой. Она сделала шаг к Сириусу. Он стоял рядом, не понимая, что она задумала. Минерва тихо вдохнула, затем, решив, что это будет единственным выходом, быстро и решительно притянула его к себе. Поцелуй был быстрым, уверенным — всего лишь мимолетный жест, но для неё он был важен. Она знала, что Майкл всё увидит. И что, возможно, это будет самым правильным, что она может сделать для него сейчас. Когда она отстранилась от Сириуса, её взгляд сразу встретился с глазами Майкла. В его выражении было всё — боль, удивление, смятение. Минерва пыталась найти в себе силы говорить, но слова не шли. Она чувствовала, что это был её последний шаг в этом направлении. Сириус стоял в лёгком ступоре. Его глаза всё ещё смотрели на Минерву с ожиданием, с надеждой, что это был не просто мимолётный порыв. Он подался вперёд, потянулся, чтобы снова прикоснуться к её губам, но Минерва мягко, но решительно отстранилась. — Не надо, — прошептала она, отворачивая лицо. — Это было не ради тебя. Он замер. Тишина между ними стала почти звенящей. Сириус непонимающе смотрел на неё, а потом его лицо сменилось — с растерянности на разочарование, с разочарования на гнев. — Ты… Ты сделала это, чтобы он увидел? — он произнёс, голос его дрогнул, но в нём была ярость. Минерва не ответила сразу. Только глубоко вдохнула, глядя в сторону, туда, где исчез силуэт Майкла. — Я сделала это, чтобы он понял, что всё закончено. Чтобы не надеялся. Чтобы… не страдал. — А думаешь, это не больнее? — Сириус шагнул ближе. — Думаешь, ему от этого будет легче? Она посмотрела ему в глаза. Сурово, устало, с тем холодным достоинством, которым всегда обладала. — Это не твоё дело, Сириус. И, не дожидаясь его ответа, Минерва развернулась и ушла прочь в темноту двора, оставив его одного с его смешанными чувствами — злостью, обидой и… всё той же любовью, которую он никак не мог убить в себе. Сириус стоял посреди двора, сжав кулаки, и вглядывался в темноту, где скрылась Минерва. Его грудь тяжело вздымалась от напряжения и горечи. Он прошептал, почти смеясь, но в этом смехе не было радости: — А как же я, Минни? — тише, почти надломленно. — А как же мои чувства? Он провёл рукой по волосам, сбивая их с лица, и с раздражением взглянул на землю под ногами. — Ты использовала меня, — сказал он уже громче, — своего бывшего ученика… чтобы отшить нынешнего ученика. Забавно, правда? Он усмехнулся снова, но в глазах стояли слёзы, которые он не позволил себе уронить. — Просто прекрасно, профессор. Ни ему, ни мне. Ни любви, ни достоинства. Ни конца, ни начала. Он обернулся и медленно пошёл обратно в замок. На каждом шагу в голове звучал её голос, ощущался её запах, вспоминался тот короткий, нарочно отданный поцелуй. ____ Сириус стоял под горячей водой, но всё его тело было охвачено не жаром воды — а ею. Её голосом, её прикосновениями, её запахом. Минерва. Он опустил ладонь на живот, чуть ниже. Глухо выдохнул, когда мысли о ней захлестнули с новой силой. Он позволил себе представить, как её волосы падают на его грудь, как губы касаются его шеи — медленно, уверенно, властно. Она — не просто женщина. Она его мечта. Единственная. Он сжал руку, подчиняясь этому внутреннему порыву, такому древнему и запретному. Воображение рисовало, как она шепчет его имя, как целует ему живот, как её ногти оставляют следы на его спине. Как он входит в неё медленно, будто в святилище, туда, где ему принадлежит быть. Её голос — тихий, с хрипотцой, зовущий: — Мой мальчик… Он стонал её имя в ответ, сжимая зубы, чувствуя, как волна удовольствия растёт внутри, поднимается, обжигает, сводит с ума. И когда она в его воображении прошептала: “Ты мой…”, он не выдержал. Вздрогнул всем телом, дыхание сбилось, ладонь обхватила плоть в последний судорожный рывок — и всё кончилось. Он стоял, тяжело дыша, упираясь лбом в кафель, капли воды и пота текли по его спине. Его ладони дрожали, а в голове осталась только тишина… и её голос. — Минни… — прошептал он еле слышно. ——— Майкл теперь каждый день приходил в архив с одной и той же мыслью — быть рядом. Не вмешиваться, не давить, не просить… просто быть рядом. Он брал на себя лишнюю работу, чтобы помочь преподавателям, в том числе ей. Он вникал в старые документы, исправлял ошибки, систематизировал забытые труды, и всё это — ради Минервы. Он больше не был учеником. Он стал взрослым, самостоятельным, тихим и сосредоточенным работником Хогвартса. Он уже не смотрел на неё с подростковой влюблённостью. Его чувства стали глубже, тяжелее. Но Минерва… она отдалилась. Она всегда вежлива. Всегда сдержанна. Никогда не говорит с ним лишнего. Благодарит за помощь, но не задерживает взгляд. Если раньше она легко касалась его плеча, поправляя мантию, то теперь держится строго, как будто между ними стоит невидимая граница. Майкл чувствовал это. Каждое её короткое “спасибо”, каждое её “вы правы” резало сильнее, чем открытый отказ. Он смотрел, как она проходит мимо — не холодно, не жестоко, просто… никак. А он продолжал. Потому что любовь — это не всегда про взаимность. Иногда это просто про выбор. И он выбрал — быть, где она. Пусть даже она его больше не видит так, как он её. Но однажды, он всё же не выдержит. Однажды он заговорит. И Минерва это знала. _____ В Хогвартсе наступил насыщенный день. Весна вступила в свои права — солнце пробивалось сквозь высокие окна, коридоры ожили громкими шагами студентов и переливами голосов. Шум в Большом зале, суета перед зачётами, профессора бегают с бумагами, совы носятся туда-сюда. Школа кипит жизнью. Минерва шла по коридору в своей привычной уверенной манере. К ней подошёл Флитвик с кипой пергаментов — надо пересмотреть списки для межфакультетских дуэлей. Помона просила помощи в оранжерее — у студентов случайно вырвался мандрагор раньше времени. Даже Северус что-то бормотал про отвары и проблемы с третьекурсниками. Альбус был в хорошем расположении духа. Он прогуливался по школе, время от времени останавливаясь, чтобы подбодрить учеников. Он незаметно кивнул Минерве — они оба знали, как много произошло за последнее время, но работа не ждёт. Сириус снова начал вести уроки, но держался напряжённо. Он избегал смотреть на Майкла и вообще старался быть более отстранённым. Но периодически бросал взгляды на Минерву, а те, кто был внимателен, замечали в них странную смесь тоски и непонимания. Майкл же… был безупречен. Он с утра помогал в архиве, позже отнёс важные документы профессору Бинсу, затем передал книги Помоне. Когда он встретил Минерву у входа в Большой зал, он вежливо кивнул. Она ответила так же — ровно, без лишних эмоций. Но его взгляд задержался. Всего на секунду. Студенты смеялись, обменивались заметками, кто-то кого-то влюблённо провожал глазами. Всё как всегда. И всё не так. ——— Её звали Элианна Морвен. Новенькая, недавно переведённая из академии Салем в Штатах. Умная, целеустремлённая и с определённым шармом — она быстро завоевала симпатии некоторых преподавателей и студентов. Но самого начала её внимание привлёк он — Майкл. Он был не как другие — сдержанный, глубоко сосредоточенный, словно всё время жил в каком-то своём внутреннем мире. Элианна это зацепило. Она видела, как Майкл молча работает в архиве, как вежливо говорит с преподавателями, особенно с профессором Макгонагалл, к которой, казалось, он испытывает особое уважение… или что-то ещё. Элианна начала действовать тонко. То попросит помочь с записями по трансфигурации, то случайно окажется рядом, когда Майкл несёт стопку книг. Она старалась быть рядом, но не навязчивой. Смеялась, когда он говорил что-то, даже если это не было особенно смешно. И старалась подстроиться под его темп. — Майкл, вы не могли бы… помочь мне с этой таблицей по древним артефактам? Я никак не могу разобраться, — спросила она однажды в архиве, подходя к нему почти вплотную. Он поднял взгляд, кивнул, как всегда — сдержанно, вежливо, но без особого участия. Минерва, проходя мимо дверей архива, мельком заметила эту сцену. Она остановилась на полсекунды. В её взгляде не было ревности, скорее… тревога. Что-то в ней отозвалось. Элианна не замечала ни этой тревоги, ни старых шрамов в Майкле. Она просто видела перед собой юношу, который её привлекал. А Майкл… Майкл делал вид, что не замечает её чувств. Хотя чувствовал. Всё чувствовал. Но не отвечал. Потому что сердце его по-прежнему было занято. В длинном коридоре Хогвартса, где утренний свет лениво проникал сквозь высокие окна, профессор Флитвик, с его привычной энергией и лёгкой улыбкой, остановился у двери архива. Он держал в руках небольшую группу предметов — старинных свитков, амулетов и артефактов, которые, по его мнению, следовало передать Майклу для дальнейшей работы. — Профессор Макгонагалл, — обратился он тихим, но настойчивым голосом, — передайте, пожалуйста, Майклу эти вещи. Они ему необходимы для его исследований. Минерва, стоявшая неподалёку, смотрела на Флитвика с приглушённым вздохом. Её лицо выражало нечто сложное — смесь усталости и внутренней тревоги. Было очевидно, что в её душе что-то тревожило, но она молчала, лишь слегка кивнув в знак согласия. В этот самый момент мимо проходила Элианна — новенькая студентка, решительная и неутомимая в стремлении оказаться ближе к Майклу. Её шаги были быстры, а взгляд зорок. Услышав разговор между Флитвиком и Минервой, она мгновенно остановилась. Как будто внутренняя тревога от того, что Майкл мог получить всё меньше внимания, заставила её действовать. Не раздумывая, Элианна подошла вплотную к Флитвику, схватила из его рук свитки и амулеты, и с решительной интонацией заявила: — Я сама отнесу Майклу эти вещи. Элианна, держа в руках свитки, торопливо направилась в сторону Майкла, надеясь сделать ещё один шаг навстречу своей цели. Однако, в глазах Минервы отражалась нежная печаль и осознание: возможно, она когда-то допустила слишком большую близость, перепутав заботу с чем-то больше, и теперь чувствовала невнятное разочарование. Элианна уже давно привыкла к тому, что каждый её шанс быть рядом с Майклом — это маленькая победа. С утра до вечера она находила способы оказаться поблизости: тихо подходила к столу в архиве, где Майкл работал над древними свитками, или случайно «натыкалась» на нем в коридоре, когда он шел из библиотеки. Её легкие прикосновения, невидимые для большинства, были для неё способом доказать свою значимость, быть нужной. Сириус, наблюдая издалека, невольно улыбался. Ему нравилось, что новая студентка с таким рвением стремится заполучить внимание Майкла — ведь Майкл, казалось, видел в мире только Минерву. Не было и глаз, ни слуха, ни пространства для кого-либо другого, кроме той, кто всегда останется для него единственным ориентиром. Сириус считал, что с такими чувствами легко можно внести нужный баланс, даже если для Минервы это было бессмысленно, ведь она не давала ни малейшего признака, чтобы считать присутствие Элианны чем-то значимым. Минерва, погружённая в свои заботы и строгую дисциплину, не подавала вида, что ей небезразличны хлопоты Элианны. Она придерживалась выверенной дистанции, следила за порядком и строгостью, и даже её короткие приветствия оставались формальными, обрамлёнными только словами «Профессор Макгонагалл» и «Мистер Роуэн». Для неё Майкл был учеником, которому она должна передавать знания и заботу, но никаких личных чувств она себе позволить не могла – и не собиралась. А Майкл, погружённый в свою работу, лишь время от времени поднимал глаза, и если бы кто-то взглянул внимательно, можно было бы заметить, как он невольно ищет в толпе лица, какого-то знакомого, хотя, как оказалось, он видит лишь Минерву. Его мир сузился до одной звезды, которая светила в темноте его души, и это было мучительно. Он не замечал Элианны, и ей, несмотря на все её старания, не удавалось проникнуть в его замкнутый мир. _________ В зале царила мягкая полутьма, переливающаяся отблесками волшебных гирлянд, развешанных вдоль колонн. Музыка разливалась плавно, вальсируя между пар, искрилась в бокалах и улыбках. Все кружились, как в сне — ученики, учителя, гости. Смех, шорох платьев, шаги по гладкому полу. Майкл стоял у края зала, спина прямая, руки за спиной, взгляд — только на неё. Минерва. В строгом платье цвета бордо, с высоко собранными волосами, она беседовала с профессором Синистрой, изредка кивая кому-то из учеников. Ни один её жест не был направлен на него, но Майкл видел каждое её движение, как будто всё происходящее было лишь фоном её присутствию. Лицо его было непроницаемым, каменным, словно в нём не кипели чувства. Но внутри… внутри горел холодный огонь, не дававший покоя. — Майкл, — раздался голос рядом, лёгкий, как порыв ветра. Элианна. Она стояла рядом в светлом воздушном платье, глаза сияли, как будто она и вправду верила в возможность. — Потанцуем? Он повернулся к ней, коротко и вежливо кивнул, но голос его был холоден: — Прости, я не в настроении. Она замерла на секунду, губы её дрогнули, но она тут же улыбнулась слабо: — Конечно… Я понимаю. Элианна отошла, сделав вид, что ей это не важно. Но Сириус, сидевший неподалёку за столом и наблюдавший за всем происходящим, чуть приподнял бровь, усмехнувшись в себе. Майкл снова перевёл взгляд на Минерву, и вдруг их глаза на миг пересеклись. Она тут же отвела взгляд. Майкл ничего не показал, но сердце сжалось. Он остался стоять, один — в толпе, в музыке, в мире, где ему не принадлежала даже её улыбка. Элианна вновь подошла, решительно сжав в руках хрустальный бокал с тыквенным соком. Её глаза сияли — не от напитка, а от отчаянной надежды. Она старалась выглядеть непринуждённо, но в каждом её движении чувствовалась натянутость. — Майкл, ты хоть немного веселишься? — спросила она, слабо улыбаясь, словно искала хоть малейшую щель в его броне. Он стоял у колонны, с бокалом чего-то крепкого в руке, и его взгляд всё ещё ускользал куда-то за пределы зала — мимо неё. — В пределах нормы, — коротко ответил он, не удосужившись взглянуть прямо. — Мне немного жаль, — добавила она, делая шаг ближе, — что я не могу выпить что-нибудь посерьёзнее. Знаешь… возраст. Он кивнул, не усмехнулся, не пошутил. Просто произнёс: — Повезло. Трезвые люди меньше жалеют о сказанном. Элианна на мгновение замолчала, и даже её улыбка, пусть и натянутая, немного угасла. Она смотрела на него и понимала — он не здесь. Его мысли где-то в другом месте… с кем-то другим. — Ты… всегда такой? — тихо спросила она. Он только глотнул из бокала и сказал, почти не двигая губами: — Нет. Только когда всё по-настоящему важно. А в это время через весь зал шёл Сириус с двумя бокалами, направляясь к Минерве. Майкл стоял в тени колонн, будто в укрытии, хотя, по сути, прятаться было уже бессмысленно — он видел всё. Сириус грациозно подал руку Минерве, и она, сдержанно улыбаясь, позволила себе согласиться. Музыка была неспешной, классической — бал кружился в своем ритме, а они в центре зала двигались, будто никто не смотрел. Но Майкл смотрел. С каждой секундой его лицо всё больше теряло выражение — оставалась лишь маска усталости и ярости, сдерживаемой до грани. Он поднёс бокал к губам. Опустошил. Поставил. Тут же налил новый. Рука дрогнула — пот стекал по вискам, прилипая к волосам, в груди горело. Флинн прошёл мимо, заметил его состояние: — Майкл… ты перегибаешь, — тихо сказал он, тревожно. — Я в порядке, — резко ответил тот, не отрывая взгляда от пары на паркете. Минерва была сосредоточена на танце, но в её взгляде проскальзывала отстранённость, как будто она тоже боролась с собой. Но Сириус — уверен, неотступен — держал её крепко. И шептал, словно что-то личное. Майкл видел это. Он схватил ещё один бокал. Пальцы дрожали. Всё тело будто сдавила злость, обида, отчаяние. ______ Минерва стояла у дальнего края зала, будто бы отвлечённо беседуя с одним из преподавателей, но взгляд её метко выхватывал из общей суеты отдельные детали. И когда она увидела, как Элианна, склонившись к столу с бокалами, делает что-то слишком уж осторожное, у неё внутри что-то кольнуло. Она перевела взгляд на кольцо на пальце девушки — странное, массивное, явно не простое украшение. Потом — на движение руки, как та едва заметно посыпала вино каким-то порошком. Минерва отшатнулась, на мгновение перестав дышать. А Элианна уже повернулась к Майклу, мило улыбаясь, словно ничего не произошло, и мягко подвинула перед ним бокал: — Это тебе. Холодное, только что налили, — сладко сказала она. — Пожалуйста, выпей. Майкл посмотрел на неё, прищурился. Он не хотел ничего от неё, но он был уже слишком пьян, чтобы спорить. Рука потянулась к бокалу. — Мистер Роуэн, — вдруг раздался властный голос Минервы. Он вздрогнул, поднял голову. Она подошла быстро, бесшумно, сдерживая тревогу. — Не пей это. — В её тоне было столько категоричности, что ни он, ни Элианна не осмелились пререкаться. Минерва спокойно взяла бокал, посмотрела в глаза студентке, словно вгрызаясь в самую суть. — Профессор… — Элианна растерянно улыбнулась. — Я просто… — Пройдемте, мисс, — оборвала её Макгонагалл. — Сейчас. Минерва уже почти увела Элианну в сторону, когда голос Майкла разрезал гул бала: — Профессор Макгонагалл! Она остановилась. Его тон был не просто резким — он был вызывающим. Минерва повернулась, не выпуская руку Элианны из своей. — Отпустите её, — сказал он, подойдя ближе, покачиваясь, с неестественной решимостью на лице. — Она ничего не сделала. — Мистер Роуэн, — спокойно сказала Минерва, глядя прямо ему в глаза. — Вы очень много выпили. И понятия не имеете, о чём говорите. — Я всё прекрасно понимаю, — с нажимом ответил он, и его голос звенел от злости и горечи. — Просто вы не выносите, когда я говорю не так, как вам нравится. Минерва медленно отпустила руку девушки. Элианна тут же отступила назад, пряча дрожащие пальцы за спину. — Я не собираюсь устраивать сцену, — сказала Минерва ровно, хоть её щеки налились цветом. — Но, Мистер, вы забываетесь. И если вы сейчас не уйдёте, я попрошу Флитвика проводить вас. — Я не собираюсь уходить. Это не ваша забота, профессор. Минерва напряглась, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутри у неё всё сжалось. Она слегка склонила голову: — Когда вы в таком состоянии, это становится моей заботой. Как преподавателя, как… Она запнулась. Он тут же ухватился за это. — Как кого? — тихо, но жёстко спросил он, глядя ей в глаза. — Как матери? Или как той, кто больше не может смотреть мне в лицо? — Довольно, — произнесла Минерва, почти шёпотом. Она чувствовала на себе взгляды — в зале кто-то уже начал замечать, что происходит. — Вы пьяны. И ведёте себя недопустимо. — Может быть, — усмехнулся он, — но, по крайней мере, я честен. Она с трудом удержалась, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Потом, не говоря больше ни слова, развернулась и ушла. Сириус, стоявший в стороне, видел всё. И лицо его было не менее мрачным, чем у Майкла. Минерва остановилась в коридоре. Она только что вышла из зала и старалась дышать ровно, но сердце колотилось от ярости и боли. Сириус догнал её, как всегда с язвительной полуулыбкой. — Ну и зачем тебе таскаться за этим мальчиком? — негромко спросил он, скрестив руки на груди. — Он уже не ребёнок. Прекрасно может о себе позаботиться. Не твоя забота больше. Минерва медленно повернула голову, глядя на него хмуро. — Он пьян, Сириус. В зале снотворное в бокале. И никто, кроме меня, это не заметил. Сириус усмехнулся. — А может, ты просто хочешь всё контролировать, как всегда? Майкл не единственный ученик, которому ты помогаешь — только вот никто другой не вызывает у тебя такую… реакцию. — Прекрати, — тихо бросила Минерва. — Сейчас не время для твоих намёков. — Хорошо. Тогда прямо. — Он шагнул ближе. — У Майкла новая поклонница. Милая, юная, и, в отличие от некоторых, вполне в его возрасте. Зачем ты вмешиваешься? Оставь их. Пусть она и присматривает за ним, если тебе так важно, чтобы за ним кто-то следил. Минерва опустила взгляд, будто в его словах что-то задело. — Ты ведь знаешь, что дело не в этом, — спокойно сказала она, но голос дрогнул. — Я не за ним «таскаюсь». Я… просто не хочу, чтобы он разрушил себя. Сириус усмехнулся, но уже без злости. Боль отразилась в его глазах. — И всё равно, Минни… почему именно он? Она ничего не ответила. Только посмотрела в сторону, будто в темноту, в которую растворился Майкл. Минерва спокойно, но решительно зашла обратно в зал. Шум, музыка, смех — всё звучало глухо, будто через стекло. Её взгляд моментально нашёл Элианну, всё ещё стоящую недалеко от стола, где остался Майкл. Минерва приблизилась, элегантно и властно, как только она умела. Склонилась к девушке, почти касаясь её уха. — Послушай меня внимательно ,если я хотя бы раз замечу, что ты повторишь нечто подобное, — её глаза метнулись на бокал, всё ещё стоящий у края стола, — ты покинешь Хогвартс в тот же день. Без обсуждений. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я говорю. Элианна побледнела. Она попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Минерва выпрямилась, взглянула на неё ещё раз — жёстко, молча — и, не дожидаясь ответа, повернулась и пошла прочь. Её мантия развевалась за спиной, как след гнева. Минерва стояла в стороне, напряжённо наблюдая за Майклом. Он сидел у края зала, щеки покраснели, глаза стеклянные, движения стали медленными и неуверенными. Он пытался налить себе ещё, но рука дрожала, и немного пролилось мимо бокала. Минерва глубоко вдохнула, развернулась и быстро отыскала взглядом Флинна. Она подошла к нему почти без слов, тихо, но настойчиво: — Он больше не может оставаться здесь. Пожалуйста, проводи его в комнату. Сейчас же. Флинн, обеспокоенно глянув на друга, кивнул. — Конечно, профессор. Он направился к Майклу, легко, но крепко взял его под локоть. — Пойдём, брат, — сказал он мягко, — хватит на сегодня. Майкл сначала попытался вырваться, что-то пробормотал в ответ, но не смог даже чётко говорить. Он бросил взгляд в сторону зала, ища её — Минерву — но та уже стояла спиной, словно не видела, как его уводят. Флинн осторожно вёл его по пустому коридору, поддерживая под руку, но всё чаще буквально ловя, чтобы тот не покачнулся и не упал. Шаги глухо отдавались по каменному полу, за окнами гудел ветер. — Любимая… — пробормотал Майкл, уронив голову ему на плечо. — Любимая… любимая… Флинн вздохнул и на секунду остановился, прислоняя его к стене, чтобы поправить захлестнувшийся шарф. — Твою ж Мерлину, Майк… — тихо сказал он. — Ну почему ты влюбился именно в неё? Майкл не ответил. Он смотрел в пустоту, пьяный, разбитый, уязвимый. И снова едва слышно: — Любимая… ——— Элианна сидела в библиотеке, уткнувшись в старые архивы и списки выпускников. Она листала пергаменты, разглядывала фамилии, даты, анкетные данные, семейные связи. Её брови были нахмурены, а взгляд — напряжённый и целеустремлённый. Она будто охотилась. — Почему ты? — прошептала она себе под нос. — Почему профессор Макгонагалл именно к тебе так… относится? Она прокручивала в голове всё: взгляды, интонации, прикосновения, даже то, как Минерва однажды резко отчитала её, как будто ревновала. “Это не просто преподаватель и ученик,” — думала Элианна. — “Должна быть причина. Может, она его тётя? Крестная? Или он — сын кого-то из её близких? Может, она просто не может признаться? А он об этом знает?” В поиске ответов она уже пролезла в несколько школьных аннуаров, нашла старые фотографии, даже документы на сотрудников — всё, что могло бы хоть как-то указывать на тайную связь. Но чем больше она искала, тем больше раздражалась — потому что не находила ничего. И от этого только крепла в ней решимость: если это не родство, значит, всё гораздо… опаснее. _____ Ученики старших курсов, а также несколько стажёров и работников архива, среди которых был и Майкл, собирались на экскурсию в один из старейших магических замков Британии. Минерва, как одна из сопровождающих преподавателей, держалась сдержанно, с привычной строгостью, хотя внутренне чувствовала тревогу. Её взгляд изредка останавливался на Майкле, стоявшем чуть поодаль с Флинном и Элианной. Автобус с зачарованным шасси подъехал к воротам Хогвартса, и всех погрузили внутрь. Минерва села ближе к началу салона, Майкл устроился сзади. Элианна, как обычно, тут же подсела к нему. Он молчал. — Ты не рад поездке? — спросила она с улыбкой. — Просто голова болит, — сухо ответил Майкл и отвернулся к окну. Флинн, сидевший через проход, бросил на Элианну взгляд с явным предупреждением. Путь был долгим. За окнами мелькали пейзажи, небо хмурилось. Минерва всё чаще ловила себя на мысли, что думает не о маршруте экскурсии и не о студентах — а о том, как Майкл чувствует себя рядом с ней. О том, как после того злополучного бала между ними повисла стена. Когда прибыли к замку, экскурсовод уже ждал у входа — седой волшебник с глубоко посаженными глазами и голосом, от которого даже ветра стихали. Он начал рассказывать о древних ритуалах, об обороне замка, о призраках, что бродят там по сей день. Группа пошла следом за ним, а Минерва всё ещё чувствовала — кто-то наблюдает. Обернулась — и встретилась с глазами Майкла. Он не отводил взгляд. Она быстро отвернулась и пошла вперёд. Но внутри всё было в напряжении. Группа углубилась в древнюю часть замка — сырые, каменные залы с выцветшими гобеленами, выщербленными ступенями и тяжелым воздухом, пропитанным историей. Экскурсовод остановился у арочного входа в длинный, тускло освещённый коридор. — С этого момента попрошу быть особенно внимательными, — строго произнёс он. — Здесь хранятся старинные экспонаты. Некоторые из них зачарованы. Некоторые — острые, и могут быть опасны, если с ними неосторожно обращаться. Руками ничего не трогать. Флинн сразу шагнул ближе к Майклу, будто заранее предчувствуя, что тот может отвлечься. Элианна, наоборот, будто нарочно отошла чуть в сторону, стремясь к витринам. Минерва следила за всем с предельной внимательностью. Когда один из учеников пошёл слишком близко к стенду с древним кинжалом, она резко окликнула: — Назад. Я сказала: не трогать ничего. Вы рискуете не только пальцами, но и памятью, если сработает старое проклятие. Все немного стушевались. Майкл между тем шёл молча. Его лицо было непроницаемым, но Минерва чувствовала — он напряжён. Она ловила его мимолётные взгляды. Ни одного слова, но в них было всё: обида, ожидание… и всё ещё любовь. Всё подходило к завершению — группа уже начинала выходить из галереи, когда Элианна, поймав момент, сделала незаметный шаг в сторону. Минерва как раз шла рядом с Майклом, внимательно следя за ним и за учениками. Элианна, будто нечаянно, резко развернулась, делая вид, что хочет поправить ремешок на сумке, и в этот момент широким жестом оттолкнула Минерву в сторону. Всё произошло мгновенно — профессор не успела среагировать, её плечо задело выступ стены, она пошатнулась… и резко отступив назад, споткнулась о подставку с артефактом. Раздался тихий хруст. — Профессор! — воскликнул Флинн и тут же бросился к ней. Минерва сдержанно зашипела от боли, глядя вниз: нога была рассечена острым краем древнего предмета, который явно был куда опаснее, чем выглядел. На ткани её мантии проступило пятно крови. — Я… в порядке, — проговорила она сквозь зубы, пытаясь сохранить достоинство. Но Майкл уже стоял рядом, резко оттолкнув Элианну в сторону, даже не глядя на неё. — Где здесь ближайшее место, чтобы сесть? — спросил он резко, глядя на экскурсовода. — Там, у выхода, скамьи, — тот замешкался, не зная, стоит ли паниковать. — Я отнесу вас, — сказал Майкл, не спрашивая, и уже обхватывал Минерву за плечи, помогая ей идти, несмотря на её сдержанные попытки удержать равновесие самостоятельно. — Это всё моя вина… — начала она, хромая. — Нет, — тихо сказал он. — Ваша вина — это ваше молчание. Флинн стоял позади, сжав кулаки, его взгляд был тяжёлым и прожигающим. Он точно видел — всё, до последнего движения. Но промолчал. Подошёл к Элианне, склонившись чуть ближе и прошептал холодно: — Тебе лучше молчать. Поверь, если она не скажет — скажу я. Элианна опустила глаза, не решаясь ответить. Тем временем, чуть в стороне, в полутени коридора, Майкл аккуратно присел перед Минервой. Кровь продолжала сочиться из глубокого пореза на её ноге, и каждое её движение вызывало боль, которую она, конечно же, мужественно скрывала. — Это не требует… — начала было Минерва, но он перебил. — Прошу, не спорьте со мной. Хотя бы сейчас. Он быстро стянул с себя мантию, под ней осталась белая сорочка, и не задумываясь, он выдернул её из-за ремня, разорвав прямо на себе. Ткань пошла неровным разрезом, но он уверенно скрутил её, прижал к ране, остановив кровь, и аккуратно перевязал ногу. Минерва смотрела на него с удивлением и чем-то невыразимо горьким в глазах. — Вы не должны были это делать, — прошептала она, будто упрекая его, и одновременно сдерживая дрожь. — А вы не должны были пострадать, — ответил Майкл. — Тем более — из-за чужой глупости. Он поднял на неё взгляд. В нём было всё: гнев, забота, решимость. Флинн подошёл и наклонился рядом. — Медпункт уже сообщили. Сейчас принесут носилки. — Он бросил косой взгляд на Элианну, стоящую у стены, не зная, куда деться. Минерва глубоко вздохнула. Она не сказала ни слова, но её пальцы легонько коснулись руки Майкла, всё ещё удерживающей повязку. Это было молчаливое «спасибо». Носилки прибыли быстро — их принесли два младших преподавателя. Один из них уже приготовил зелье от боли, но Минерва отказалась: — Я в порядке, — твёрдо сказала она, как всегда сдержанная, даже несмотря на боль. Майкл не отходил. Он не позволил никому другому помочь ей подняться и лечь. Он поддержал её осторожно, с уважением, но в каждом движении чувствовалась почти отчаянная забота. Когда её уложили и начали уносить, она всё же повернула голову к нему. — Майкл, иди с остальными. Это не твоё дело. Он посмотрел ей в глаза. — Вы — моё дело, — тихо сказал он. Минерва не ответила. Просто закрыла глаза, словно те слова пробили её слишком глубоко. Элианна стояла в стороне, сжав руки за спиной, будто пытаясь раствориться в воздухе. Когда прибыли носилки и несколько преподавателей, сопровождавших экскурсию, Минерва попыталась встать на ноги самостоятельно, как всегда — с достоинством и без лишней помощи. Но когда опора ушла, она пошатнулась, и Майкл мгновенно подхватил её под руку. Она едва заметно кивнула, позволив поддержать себя. — Я могу дойти сама, — тихо сказала она. — Знаю. Но вы не должны, — сдержанно, но твёрдо ответил он. Все в группе замолчали, наблюдая, как её осторожно усаживают на носилки. Элианна стояла в стороне, лицо бледное, губы поджаты. Она чувствовала взгляд Флинна — неотрывный и тяжёлый, как приговор. — Майкл, — обратился к нему один из профессоров, — можешь пойти с нами, если хочешь. Ты всё равно помогал. Мы сделаем исключение. Он только кивнул. Ни секунды сомнений. Шёл рядом с носилками, не отводя взгляда от Минервы, которая теперь прищуренно наблюдала за ним. Что-то в её лице было упрямым, но смягчённым — как будто она внутренне боролась: то ли со своими чувствами, то ли с желанием снова держать дистанцию. Когда они добрались до медпункта, и целители начали обрабатывать рану, Минерва посмотрела на Майкла: — Вы должны быть с остальными. Не нужно здесь сидеть… — Я уже сделал выбор, — просто сказал он. Флинн тем временем остался снаружи, задержавшись у двери. Он знал, что время сказать правду об Элианне приближается. Но не от него всё зависело. Он смотрел, как в окне напротив движется её силуэт, и в его голове звучало только одно: она перешла черту. Минерва же, лёжа на койке, ловила себя на мысли, что даже боль от пореза отступила перед внутренней тревогой: она снова позволила себе быть слишком близко. И снова — это был Майкл. Майкл стоял у изголовья, наблюдая, как целительница аккуратно обрабатывает рану на ноге Минервы. Он сжал кулаки, когда она едва заметно вздрогнула от прикосновения зелья. — Простите, — он обратился к ведьме, — а… это больно? Целительница подняла глаза, немного удивлённая заботой. — Заживляющее жжёт немного. Но она держится, как всегда, — кивнула на Минерву с уважением. Майкл всё же не отступал: — Но разве нельзя… дать что-нибудь? Что-то обезболивающее, чтобы ей не было больно? Минерва хотела ответить, что не нужно, но голос Майкла прозвучал с таким тёплым упрямством, что она на миг промолчала. Целительница сдержанно улыбнулась: — Есть мазь, которая немного снимет жжение. Если мисс Макгонагалл позволит… Минерва взглянула на Майкла. Его глаза были серьёзными, немного тревожными, и в них читалась искренняя боль за неё. Она сдалась. Молча кивнула. — Спасибо, — прошептал Майкл. Целительница взяла нужный флакон, и в кабинете воцарилась тишина, в которой сердце Минервы стучало громче, чем когда-либо. Майкл тихо встал, глядя на Минерву. Она уже лежала на койке, подложив руку под щеку, словно пытаясь унять боль не только физическую. Он хотел остаться, но чувствовал, что его присутствие сейчас — тяжесть для неё. — Вам нужно отдохнуть, — мягко сказал он. — Я пойду. Но буду рядом, если что-то понадобится. Минерва лишь медленно кивнула, не глядя на него. Он помедлил, затем всё же спросил: — Может, вам… что-то нужно? Воды? Книгу? Плед?.. Она наконец посмотрела на него, взгляд усталый, но твёрдый. — Нет, спасибо. Просто… иди, Майкл. Мне нужно побыть одной. Он кивнул, сжав губы. Хотел что-то сказать — что забота о ней не только долг, но и потребность, — но не стал. Осторожно прикрыл за собой дверь, оставив её в полумраке лазарета. Сириус, узнав о происшествии, поспешил в медпункт. Он открыл дверь, не стукаясь, и вошел, его глаза сразу же встретились с Минервой, которая лежала на кровати, ее нога была тщательно перевязана. Она выглядела усталой, но, несмотря на боль, она пыталась сохранять спокойствие. На её лице можно было заметить лёгкую усталость и тень разочарования. — Как ты себя чувствуешь? — спросил Сириус, подходя к её кровати. Минерва немного приподнялась, пытаясь улыбнуться, но её глаза выдали напряжение. Она не сразу ответила, будто ей нужно было время, чтобы собраться с мыслями. — Всё в порядке, Сириус. Ничего серьёзного, — сказала она, пытаясь выглядеть убедительно. — Просто нога немного поболела. Сириус стоял рядом, его взгляд был настороженным. Он заметил, как она поёжилась, но, возможно, не от боли, а от чего-то другого. — Ты меня не обманывай, Минни, — сказал он мягко, садясь рядом на стул. — Я знаю, что ты не любишь показывать слабость. юр Минерва вздохнула и попыталась встать, но тут же почувствовала боль в ноге и вернулась на подушки. — Я не люблю, когда другие переживают из-за меня, — сказала она тихо. — Это просто… неловко. Сириус наблюдал за ней с чувством вины, понимая, что её переживания касаются не только физической боли, но и того, что она часто чувствует себя обязанной быть сильной и независимой. Он вздохнул, посмотрев в её глаза. — Ты не одна, Минни. И ты не должна быть сильной всегда. Ты заслуживаешь, чтобы кто-то заботился о тебе. Минерва слегка покачала головой, её глаза были полны эмоций, но она скрывала их за спокойствием. — Это просто… Я привыкла быть сильной, Сириус. И привыкла делать всё сама. Сириус чуть наклонился вперёд, его голос стал мягким, почти убаюкивающим. Майкл остановился на пороге, его взгляд мгновенно упал на сцепленные руки Сириуса и Минервы. И в тот же миг Минерва резко отдёрнула свою руку, будто обожглась. В комнате повисло густое напряжение. Майкл не сделал ни шагу вперёд. Он просто стоял, без выражения, но в глазах отражалась боль. Сириус посмотрел на него с холодной выдержкой, потом отвёл взгляд, словно желая дать понять — ему нечего объяснять. — Профессор, я… — голос Майкла был ровным, но в нём чувствовалась сдержанная тревога. — Я просто хотел убедиться, что с вами всё в порядке. Могу уйти. — Нет, — Минерва наконец нарушила молчание, её голос звучал напряжённо, но мягко. — Всё в порядке, Майкл. Проходите. Он подошёл ближе, взгляд его ни разу не скользнул по Сириусу — словно того просто не существовало. Он смотрел только на неё, словно ища в её лице ответы на незаданные вопросы. Минерва чувствовала, как в груди всё сжимается от вины и замешательства. — Я уже ухожу, — резко сказал Сириус, поднимаясь со стула. Он даже не взглянул на Минерву, но, проходя мимо Майкла, бросил коротко и колко: — Надеюсь, вы не нарушаете режим посещения. Майкл ничего не ответил, только продолжал стоять рядом с Минервой, пока дверь за Сириусом не захлопнулась. Комната снова наполнилась тишиной. Майкл продолжал сидеть в полумраке комнаты, мысли его обострялись, словно цепляясь одна за другую, складываясь в новые догадки. Он снова и снова возвращался к той сцене. “Она не просто отдёрнула руку… Она посмотрела прямо на меня — мгновенно. Будто почувствовала, что я вошёл…” — думал он, нахмурившись. Он поднял голову, смотрел в потолок, будто там могла быть разгадка. “Если бы ей было всё равно… она бы не стала ничего делать. Но она испугалась моего взгляда. Как будто… боялась, что я подумаю что-то неправильное. Или что мне будет больно…” Майкл прикрыл глаза. “Она… не хочет ранить меня. Она думала обо мне в тот момент.” Он вздохнул. Это открытие было как спасательный круг — тёплый, но колючий. Оно одновременно наполняло сердце надеждой и оставляло горечь неуверенности. “Значит ли это, что ей не безразлично? Что в её чувствах… что-то изменилось?” ——— Минерва вновь ступала по коридорам Хогвартса с прежней уверенностью. Лёгкая хромота почти исчезла, и ученики уже не вспоминали о недавнем инциденте. Всё вернулось к привычному ритму: занятия, обсуждения, споры, пергаменты, задания… Но внутри — что-то изменилось. Она чаще ловила себя на том, что ищет глазами Майкла в толпе. Порой задерживалась у окна, зная, что он должен пройти мимо в определённое время. И, хотя она строго держала дистанцию — взгляд выдавал то, что она так старалась прятать. Майкл же заметно оживился. Он стал вновь сосредоточенным и активным в работе, но теперь был не просто прилежен — он горел. С каждым днём становился всё увереннее, и ни одна деталь не ускользала от Минервы. Сириус в это время… наблюдал. Он был спокоен внешне, но в его глазах сквозила тихая ревность и понимание: всё меняется. Элианна словно тень сопровождала Майкла. Где бы он ни оказался — в библиотеке, в архиве, в коридоре — она появлялась рядом будто случайно. Улыбалась, задавала вопросы, предлагала помощь, смеялась над каждой его шуткой, даже если он говорил серьёзно. Майкл отвечал вежливо, но коротко. Он чувствовал навязчивость, но не хотел грубить. Минерва всё это время не могла выкинуть из головы тот вечер. Картина всплывала вновь и вновь: танцы, смех, тусклый свет зала… и как Элианна, думая, что никто не видит, подсыпает что-то в бокал Майкла. Тогда Минерва вмешалась быстро, но молча. Майкл даже не знал, от чего его уберегли. Теперь, наблюдая, как Элианна не отходит от него ни на шаг, внутри Минервы крепло чувство тревоги. Она больше не могла молчать. В один из вечеров, когда застала Майкла одного в коридоре возле архива, она подошла к нему и, сдержанным, почти деловым голосом сказала: — Нам нужно поговорить. Это касается того вечера… бала. Майкл насторожился, кивнул. — Я видела, — продолжила она тихо. — Видела, как Элианна подсыпала что-то тебе в бокал. Это было снотворное. Я не сразу поняла, зачем, но… мне важно, чтобы ты знал. Он смотрел на неё, замирая. — Почему вы тогда не сказали? — Я испугалась, — призналась она с горечью. — Не за неё. За тебя. За то, как ты отреагируешь. Но я ошиблась. И больше не могу молчать. Будь осторожен, Майкл. Майкл молчал. В глазах у него медленно закипала ярость — не на Минерву. На саму Элианну. Майкл сжал кулаки, когда рассказывал Флинну то, что узнал от Минервы. Слова давались тяжело — он чувствовал, как в нём борются злость, стыд и желание всё исправить. Флинн слушал молча, с каменным лицом. — Это ещё не всё, — сказал Флинн, когда Майкл закончил. — Я не хотел влезать. Думал, что, может, показалось… Но теперь вижу — нет. Он сделал паузу, опираясь на стену. — На той экскурсии, помнишь? Когда Минерва поранилась. Я видел, как Элианна толкнула её. Не было там никакой случайности. Она нарочно встала между вами, потом резко шагнула, и Минерва налетела на острый край. Майкл медленно опустил голову. Его лицо побледнело. — Значит, всё это время… она… — Она тебя использует, — сказал Флинн жестко. — Из зависти, из обиды, из ревности — не знаю. Но это не просто симпатия. Это уже опасно. Майкл начал всё чаще замечать, как разговоры с Элианной сводятся к одному — к Минерве. Казалось, каждый её вопрос был словно крючок, попытка вытащить из него признание или хотя бы намёк на то, что между ним и Минервой что-то есть. — Ты, наверное, много времени проводишь с профессором Макгонагалл, да? — как бы невзначай спросила она за обедом. Майкл поднял взгляд на неё, сдержанно кивнул. — Она строгая? Или с тобой другая? — Она… учитель. — коротко ответил он, не желая развивать тему. — А ты бы хотел, чтобы она была кем-то большим? Майкл сжал зубы. Он почувствовал, как внутри всё напряглось. Он молчал. Элианна внимательно наблюдала за ним, будто искала мельчайшее выражение эмоции на лице. — Ты ведь много о ней думаешь. Я это чувствую. Он встал, спокойно, но твёрдо: — Я думаю о своей работе. А тебе пора заняться своей. И ушёл, не дожидаясь её ответа. _____ Элианна сидела одна в библиотеке, склонившись над книгой, но не читала. Мысли крутились, как водоворот. Она окончательно убедилась — Майкл влюблён в Минерву Макгонагалл. И сколько бы она ни старалась, сколько бы ни была рядом — он всё равно смотрел только на неё. Она вспомнила про Сириуса. Он был неравнодушен к Минерве, это было видно даже ей. И, если кто-то способен вмешаться в эти странные, зыбкие отношения — так это он. Позже вечером, Элианна подловила Сириуса, когда он шёл по коридору с чашкой кофе. — Профессор Блэк, — начала она, остановив его. — Можно с вами поговорить? Наедине? Сириус прищурился, не привыкший к таким просьбам от студентов. — Хм. Это что-то срочное? — Скорее… важное, — сказала она. — Это касается профессора Макгонагалл. И Майкла. Имя парня заставило Сириуса остановиться окончательно. Он вздохнул и указал на ближайшую пустую классную комнату: — Пять минут. И это останется между нами. — Простите, что говорю это вам, — начала она, опустив взгляд, — но вы, кажется, единственный, кто может… разобраться. Понимаете, я думаю, что Майкл… он влюблён в профессора Макгонагалл. Я всё замечаю, — сказала она, не глядя ему в глаза. — Он смотрит на неё не так, как на учителя. Я пыталась… я была рядом, но он будто не видит никого, кроме неё. Я думала, может, они родственники, но это не так. А потом… Она замялась. — Потом я увидела, как он плакал из-за неё. И… он её ревнует. Он не сказал этого, но я вижу. Он стал другим. А она… она отталкивает его. Но тоже смотрит. Сириус молча слушал, взгляд его стал мрачнее. Он сжал губы в тонкую линию, отвёл глаза и прошептал: — Минни… Ты ведь и не представляешь, как сильно ты умеешь держать всех в себе. Он посмотрел снова на Элианну. — Спасибо, что сказала. Только, Элианна… ты ничего больше не предпринимай, ясно? Оставь это взрослым. Не вмешивайся. Сириус шел по коридору, не торопясь, опустив руки в карманы мантии. Его мысли вертелись вокруг слов Элианны. Он был уверен — когда-то, давно, это было просто подростковым увлечением. Майкл страдал, переживал, но потом, казалось бы, всё угасло. Он вырос, занялся работой, стал сдержанным. Сириусу казалось, чувства ушли в прошлое, превратились в уважение, в какую-то благодарность. Но он ошибался. Он вспоминал, как Майкл молча стоял в зале, как смотрел на Минерву, как резко сжал кулаки, когда увидел его, Сириуса, рядом с ней. В этом взгляде не было ничего угасшего. Это была живая, сильная, болезненная любовь — та, что не уходит. Сириус остановился. — Чёрт… — прошептал он и провёл рукой по лицу. Он не был дураком. Он знал Минерву с юности. Знал, когда она просто строга, когда она держит дистанцию, а когда — защищается. И сейчас она именно защищалась. От кого? От Майкла? От самой себя? Он не знал. “Он не ученик больше”, — мрачно подумал Сириус. — Чёрт побери, Майкл… — выдохнул он. — Ты всё ещё не сдался. Дамблдор сидел за своим столом, его глаза блескали за очками, как всегда полные туманного понимания и скрытого замысла. Он взглянул на Минерву и Майкла, которые стояли перед ним в кабинетах. Тишина повисла в воздухе, и каждый из них чувствовал, что не все здесь просто так. — Я вас позвал, чтобы поговорить о работе, — начал Альбус с его характерной улыбкой, но в его голосе была какая-то неуловимая серьезность. — Я думаю, что вам двоим будет полезно работать вместе. У вас есть опыт и знания, которые могут дать сильный результат. Вам нужно будет объединить усилия для важной работы. Минерва слегка наклонила голову, сохраняя свою спокойную и серьезную манеру. Она не выглядела удивленной, но её взгляд был сосредоточен. — Я согласна, — сказала она, голос её был ровным и уверенным. — Но мне нужно будет больше конкретики, профессор. Как именно мы должны работать? Дамблдор кивнул, медленно подняв взгляд на Майкла, который стоял рядом с ней. Он слегка нахмурился, видя, как Майкл все ещё остаётся в тени того, что происходило между ним и Минервой. — Конечно, Минерва. Все будет разъяснено. Но, Майкл, я верю, что ты сможешь внести значительный вклад в этот проект. Я знаю, что ты справишься. И это шанс для вас обоих… Но важно помнить, что ваша работа будет требовать не только профессионализма, но и тесного сотрудничества. Майкл встретился с его взглядом и кивнул, но его мысли были разрознены. — Хорошо, профессор. Мы будем работать над этим, — сказал он, взгляд его был твёрд. Альбус улыбнулся и встал, разрывая молчание. — Прекрасно. Тогда начнём с завтра. Уверен, у нас получится сделать что-то действительно важное. _____ В библиотеке царила тишина, лишь звуки переворачиваемых страниц и тихие шаги нарушали её покой. Майкл и Минерва сидели за одним столом, погружённые в свои исследования. Листы бумаги были покрыты заметками, а книги, разложенные перед ними, словно создавали маленький мир, в котором они оба старались найти ответы на вопросы, поставленные перед ними Альбусом. Минерва работала с сосредоточенностью, но её внимание несколько раз непроизвольно скользило к Майклу. Она не могла не заметить, как он часто вглядывается в страницы, но его взгляд был всё равно немного затуманенным, как будто его мысли не совсем были здесь. Он продолжал писать, не отвечая на её взгляды, но она почувствовала, как его внимание иногда отрывается от работы, и его взгляд устремляется в её сторону. Иногда, когда она брала книгу или касалась страницы, её длинные пальцы едва касались его руки — это было неосознанно, но для Майкла каждый такой жест был как маленькая искорка в темной ночи. Он чувствовал этот момент близости, даже если она не проявляла никаких эмоций. Он вдруг заметил, как Минерва случайно коснулась его локтя, когда передавала ему книгу. Это было так быстро, что он мог бы подумать, что это случайность, но его сердце всё равно сжалось. Он невольно посмотрел на неё и встретил её взгляд. Минерва была полностью поглощена работой, но её глаза в какой-то момент стали мягче, и, возможно, даже чуть более внимательными. Майкл почувствовал, как напряжение немного ослабло. — Мы должны закончить это сегодня? — спросил он, пытаясь отвлечь себя от мыслей, которые так не давали покоя. Минерва ответила без выражения на лице: — Нет, у нас ещё есть время. Просто важно, чтобы мы сделали это правильно, — её голос был ровным, но в нём чувствовалась скрытая напряжённость, как будто она тоже пыталась контролировать свои эмоции. Майкл кивнул и продолжил работать, но его мысли были далеко. Он не мог отвести взгляд от Минервы, даже когда она продолжала тихо работать, её руки ловко перелистывали страницы, а глаза следили за текстом. Каждый её жест был для него как загадка, которую он пытался разгадать. Элианна, проходя мимо библиотеки, случайно заметила, как Майкл и Минерва сидят вместе за столом, поглощенные работой. Она замедлила шаг и пригляделась к сцене, которая разворачивалась перед её глазами. Минерва и Майкл были настолько поглощены обсуждением, что не замечали её присутствия. Элианна стояла немного в стороне, наблюдая за ними, её глаза сузились от любопытства и недовольства. Она не могла не заметить, как Минерва сидела рядом с Майклом, их головы слегка наклонены друг к другу, а их разговор был тихим и сосредоточенным. Элианна чувствовала, как что-то внутри неё всколыхнулось. Её взгляд на мгновение застыл на их руках, которые были близки, но не пересекались. Тем временем, Минерва и Майкл продолжали работать. Обсуждение детали их задания шло всё глубже, и Майкл начал понимать, что их загадка гораздо сложнее, чем он думал. Минерва помогала ему разобраться в деталях, её голос был спокойным и уверенным, а её умение разбираться в вопросах было на высоте. — Мы почти разгадали это, — сказала она, когда они оба взглянули на последние записи. — Осталось лишь несколько элементов, которые нужно проверить. Майкл кивнул, ощущая, как её присутствие помогает ему сосредоточиться. Он даже не заметил, как потянулся, чтобы поправить бумаги, и случайно дотронулся до её руки. Минерва на мгновение задержала взгляд на его руке, но быстро отвела его, как будто осознав, что их близость может быть воспринята иначе. Элианна, стоя в коридоре, взглянула на них ещё раз и почувствовала, как её злость усиливается. Минерва наклонилась чуть ближе к Майклу, просматривая строки старинной книги, лежащей перед ними. Её голос звучал сосредоточенно и чуть тише обычного: — Видишь здесь? Этот символ повторяется и в другом свитке. Он может быть ключом… В тот момент, как она говорила, тонкая прядь её волос соскользнула с виска и упала ей на лицо. Она не заметила — была слишком увлечена объяснением. Но Майкл заметил. И, не раздумывая, осторожно, медленно поднял руку и мягко убрал прядь за её ухо, стараясь не коснуться больше, чем нужно. Минерва замолчала на полуслове. На одно мгновение её глаза встретились с его. В этих глазах не было ничего кроме теплоты и чего-то ещё — того, что она боялась назвать. Она застыла, но не отстранилась. Лишь медленно перевела взгляд обратно на страницу. — Спасибо, — тихо сказала она, почти шепотом, и снова сосредоточилась на тексте, как будто ничего не произошло. А Майкл в этот момент чувствовал, как сердце бьётся сильнее. Он не знал, почувствовала ли она то же, что и он. Но этот крохотный жест — такой мимолетный и нежный — был для него шагом, который значил слишком много. Снаружи, скрываясь за книжным стеллажом, стояла Элианна. Её губы были плотно сжаты, а глаза — полны негодования. ____ Сириус сидел в кресле, задумчиво листая старый свиток, когда в комнату почти ворвалась Элианна — возбуждённая, торопливая, с горящими глазами. Он поднял на неё бровь, не спеша. — Что-то случилось? — Случилось! — воскликнула она, подбегая ближе. — Я видела их. В библиотеке. Минерва и Майкл. Они сидели так близко, как будто… как будто это не просто работа, понимаете? Сириус отложил свиток, но ничего не ответил. Элианна продолжила, не давая ему вставить ни слова: — Он убрал ей прядь волос за ухо. Это было так… интимно. И она позволила! А вы ведь говорили, что она всегда держит дистанцию, правда? Но с ним — нет. А знаете, что ещё? Она смотрит на него по-другому. Это не просто профессор и бывший ученик. Сириус нахмурился, скрестив руки. — Ты уверена в том, что говоришь? — Я не просто уверена, — выпалила она. — Я вижу это каждый день. Он за ней бегает, а она — позволяет. И, может, вам кажется, что это всё пустяки, но разве вы не видите, что она… что она тянется к нему? Что у них что-то есть? Он молчал. Элианна, почувствовав момент, добавила уже тише, почти ядом: — Вам плевать, что она использует вас, да? Когда ей удобно, она с вами. Когда нет — с ним. А Майкл… он вовсе не ребёнок. Он знает, что делает. И добивается её. Сириус сжал зубы. Его взгляд стал тяжёлым, напряжённым. Он молча встал с кресла, прошёлся по комнате, будто прогоняя в голове слова Элианны. — Этого не может быть, — проговорил он себе, но голос звучал уже неуверенно. А Элианна стояла рядом, будто змейка, шепчущая яд в уши. ——— БИБЛИОТЕКА Минерва не заметила, как холод прокрался в библиотеку — старые стены плохо держали тепло, особенно по вечерам. Она сосредоточенно склонилась над пергаментом, водя пером по строчкам, но пальцы начали слегка дрожать. Майкл, сидевший рядом, уловил этот тонкий жест — как её плечи невольно поёжились. Он молча поднялся, снял с себя тёплую куртку, которая до сих пор хранила его тепло, и медленно, не спрашивая, накинул её ей на плечи. Минерва обернулась — глаза её удивлённо расширились. — Что вы делаете? — спросила она тихо, будто не решаясь сдвинуться. — Вам холодно, — просто ответил он. — Продолжим? Она смотрела на него с тем особым выражением, в котором смешались благодарность, растерянность и что-то гораздо более глубокое — почти неуловимое. Она не сняла куртку. Только слабо кивнула и снова опустила взгляд к записям. И лишь через пару минут, будто мимоходом, прошептала: — Спасибо. Майкл тихо улыбнулся, не отвлекаясь от работы. Но внутри него всё горело. ——— Минерва и Майкл вышли из библиотеки в полумраке коридора. Пламенем ламп освещались только участки стены, а тишина Хогвартса казалась особенно глухой в этот поздний час. Она всё ещё была в куртке Майкла, хотя сама уже не замечала этого. У выхода из зала, опершись на стену и скрестив руки на груди, их ждал Сириус. Лицо его было непроницаемым, но взгляд — тяжёлым, настороженным. — Поздновато, не находите? — тихо бросил он, глядя то на Минерву, то на Майкла. — Совместные ночные труды? Минерва остановилась и выпрямилась, снова становясь строгой и сдержанной. — Мы занимались поручением Альбуса, — спокойно ответила она. — Конечно, — сказал Сириус с кривой усмешкой, взгляд скользнул по куртке на её плечах. — Забота… прямо в духе юного рыцаря. Майкл ответил коротким, спокойным тоном: — Профессор Макгонагалл замёрзла, я всего лишь помог. Сириус поднял брови, будто в насмешке, но ничего больше не сказал. Он шагнул ближе, задержав взгляд на Минерве. — Я подожду тебя, если хочешь, — добавил он с тенью мягкости. — Не нужно, Сириус. Доброй ночи, — отрезала Минерва и, кивнув Майклу, пошла в сторону своих покоев. Майкл остался на мгновение, глядя Сириусу в глаза. Внутри него всё кипело, но он промолчал и тоже повернулся, уходя в другую сторону. А Сириус остался в коридоре, стиснув зубы и чувствуя, как знакомая ревность снова сжимает его сердце. Майкл шел прочь, шаги его были быстрыми, но уверенными. Он хотел уйти, но голос Сириуса прозвучал за спиной — холодный, колкий: — Знаешь, ты всё ещё не понял одного, Майкл. Она не чувствует к тебе ничего… Майкл остановился, его плечи чуть дрогнули. Он медленно обернулся. — Ты можешь говорить что угодно — спокойно, но сдержанно ответил он. Сириус усмехнулся, но в его глазах мелькнуло раздражение. — Я, в отличие от тебя, хотя бы знал её настоящей. Ты же живёшь в мечте, мальчик. В фантазии. Она не такая, как ты себе придумал. — Ты злишься, потому что она до сих пор не ответила тебе, — с тихой уверенностью сказал Майкл. — А теперь ты хочешь вылить это на меня. Они стояли друг напротив друга, напряжение между ними ощущалось в воздухе. А за углом, в полумраке, в тени арки стояла Минерва. Её сердце стучало глухо и тяжело. Она слышала всё: каждый упрёк, каждую защиту. Лицо её было бледным, взгляд — наполненным чем-то болезненным. Всё это — её вина. Она не заметила, как далеко зашло всё, не остановила… И теперь двое — такие разные, такие близкие — были на грани конфликта из-за неё. Сириус подошёл ближе, лицо его было напряжённым, голос стал тише, но холоднее: — Слушай внимательно, Майкл. Я тебе советую — держись подальше от Минервы. Это не просьба. Это предупреждение. Майкл выпрямился, глядя ему прямо в глаза: — Ты угрожаешь мне? Сириус наклонился чуть ближе: — Я защищаю её. От тебя, от твоих чувств, от последствий, которые ты даже не в состоянии представить. — Ты называешь защитой то, что делаешь из неё пленницу? — глухо проговорил Майкл. — Она не нуждается в твоей опеке, Сириус. Ей нужен выбор. И если она решит, что я не должен быть рядом — я уйду. Но не потому, что ты так сказал. Сириус сжал челюсть, но не ответил. Его взгляд вспыхнул ревностью, страхом и злостью. Он хотел сказать что-то ещё, но в этот момент из-за угла вышла Минерва. — Довольно, — её голос прозвучал спокойно, но твердо. — Ни один из вас не имеет права решать за меня. Минерва шла перед ними, шаги её звучали резко на каменном полу, плащ развевался за спиной. Она остановилась в одном из пустых коридоров и повернулась к ним, скрестив руки на груди. — Да что же с вами происходит?! Как вы не поняли, я-в возрасте и мне не интересно драмы любви! Я должна была это сказать давно, — её голос был холодным, как северный ветер. — Вы оба… забылись. Словно забыли, что перед вами — не объект соперничества, не та, чьи чувства можно игнорировать в ваших разборках. Сириус хотел что-то сказать, но она вскинула ладонь: — Нет. Теперь слушайте меня. Вы оба когда-то были мне дороги. Каждый по-своему. Но вы не имеете права устраивать между собой борьбу за меня, словно это игра. Мои чувства — не поле боя. Она перевела взгляд на Майкла. В нём не было злости, но была боль. — Ты… ты всегда был мне близок. И, возможно, я сама виновата, что допустила слишком много. Слишком тепло, слишком заботы… слишком личного. Но это не оправдание тому, что ты начал бороться не за истину, а за чувство обладания. Майкл отвёл взгляд. Минерва перевела глаза на Сириуса. — А ты, — сказала она мягче, но не менее строго, — всегда считал, что знаешь, что для меня лучше. Но ты забыл: я взрослая женщина, я умею думать сама. Мне не надо лишних чувств. Это не для меня! Я не хочу любви! Они оба молчали. Минерва смотрела на них с грустью и усталостью. — Я больше не хочу видеть сцен. Ни предупреждений, ни язвлений, ни драк взглядами. Хотите быть рядом со мной? Уважайте. Молчите, если не уверены. И, самое главное, перестаньте думать, что я принадлежу кому-то из вас. С этими словами она развернулась и ушла, оставив их наедине с молчанием, которое звучало громче любого упрёка. _______ Минерва долго обдумывала свой шаг. Она понимала, что Майкл не выдержит, если он продолжит видеть её рядом с ним, в таком туманном положении. Но также она понимала, что если не сделает что-то решительное, то и сама не будет знать, как двигаться дальше. Однажды, когда они все собирались в столовой, Минерва решила, что пора. Она подошла к Сириусу и, чувствуя, как её сердце немного учащенно бьётся, села рядом с ним. Сириус взглянул на неё с удивлением, но не сказал ни слова. Он не ожидал от неё такого. И это было как ответ на её молчание, на то, что она не могла найти в себе силы поговорить с ним откровенно. В этот момент Майкл вошел в зал. Он сразу заметил их, сидящих рядом, и его лицо, как всегда, стало каменным. Минерва увидела, как он остановился, но быстро продолжил путь к своему месту, не взглянув в их сторону. Это было болезненно. Она знала, что это её решение будет иметь последствия, но никак не могла поступить иначе. Сириус заметил напряжение, но молчал. Минерва чувствовала, как тяжело ему это дается, но он ничего не сказал, как будто знал, что не вправе вмешиваться. Он был рядом, и этого было достаточно. — Ты решила, что это сработает? — спросил Сириус, когда они остались вдвоем, после того как столовая немного опустела. Минерва вздохнула, проведя рукой по волосам. — Я не знаю, как по-другому это объяснить, Сириус. Но я… должна была что-то показать Майклу. Он слишком много на себя взял. Сириус только кивнул, понимая, что её решение было обоснованным, даже если оно было болезненным. —Он слишком привязан ко мне, и если я продолжу быть рядом с ним, он будет надеяться, что я отвечу на его чувства. Но я не могу. Я не могу его обмануть. Сириус молчал, но его взгляд был твёрдым, он внимательно слушал. Минерва знала, что он не осуждает её, но в его глазах читалась тревога — за неё, за Майкла, за всё, что происходило. Минерва сделала паузу, пытаясь найти нужные слова, чтобы объяснить Сириусу, что на самом деле ей тяжело. Она не хотела обидеть Майкла, но знала, что необходимо сделать этот шаг. — Я думаю, что если я буду с тобой, если ты будешь рядом, то Майкл просто уйдёт. Он будет страдать, но постепенно его чувства станут более зрелыми, и он поймёт. Он не может держаться за меня, потому что я не могу быть для него тем, чем он меня видит. _____ Минерва чувствовала, как её сердце сжимается каждый раз, когда она видела Майкла рядом. Она знала, что это будет тяжело, но нужно было дать ему понять, что её чувства не могут быть такими, как он надеялся. Это было больно, но, возможно, единственный способ для него понять и отпустить. Когда она замечала Майкла в коридоре или на уроках, её инстинктивно тянуло к Сириусу. Она старалась держаться рядом с ним, как будто показывая Майклу, что их с Сириусом отношения — это нечто большее, чем то, что она могла бы предложить ему. Это было не так уж просто. В её глазах было смешанное чувство вины и решимости. Сириус замечал, как она находит его взгляд, как она тянется к нему, когда Майкл появляется. Он чувствовал её внутреннее напряжение, но понимал, почему она это делает. Минерва, хоть и была сильной женщиной, была так же уязвима в этом моменте, как и любой другой. Она, как и все, боялась причинить боль, но знала, что сдерживание Майкла таким образом — единственный способ для него осознать свои чувства. Когда Майкл видел их вместе, он молчал, но его глаза выдавали всё — боль, разочарование, возможно, даже недоумение. Минерва замечала это, но старалась не показывать своей слабости. Она хотела, чтобы Майкл понял, что она делает это не из зла, а потому что должна. “Я не могу позволить ему дальше жить в иллюзиях”, — думала она, каждый раз чувствуя, как тяжело становится на душе. Сириус, чувствуя её беспокойство, иногда говорил ей: — Минни, он поймёт, но не сегодня. Ты не можешь требовать от себя невозможного. ——— Майкл, проходя по коридору, внезапно остановился, когда увидел картину перед собой. Сириус стоял рядом с Минервой, его рука обвивала её талию. Это было знакомо и в то же время болезненно — она была так близка с ним, как когда-то, возможно, мечталось ему. Минерва не отстранилась, хотя обычно она бы отреагировала иначе. Она была в его объятиях, и хотя внешне всё выглядело невинно, Майкл не мог не почувствовать эту боль, которая возникала в груди, когда он видел их так близко. Сириус смотрел на неё с легкой улыбкой, которая, казалось, была почти интимной. Минерва заметила его взгляд, и её сердце сжалось. Она знала, что Майкл видит их, и чувствовала, как тяжело ему это даётся. ______ Каждый раз, когда Майкл видел их, его душу охватывала смесь злости и боли. Он чувствовал, что был лишён даже возможности быть рядом с ней, и что Минерва теперь выбрала другого. Он смотрел на них, чувствовал, как в груди разгорается невыносимая боль, и в то же время он осознавал — несмотря на все, он всё ещё любит её, и эта любовь, как огонь, не угасает, а наоборот, только усиливается. Каждое утро он видел её с Сириусом, и каждый вечер, когда уходил в свою комнату, его мысли всё равно возвращались к Минерве. Он чувствовал, что все его усилия, чтобы быть рядом с ней, не дают никакого результата. Однако, его чувства не угасали. Он мог бы уйти, забыть её, но его сердце тянуло её назад, и даже если бы он потерял её навсегда, он знал, что продолжал бы любить её до конца своих дней. ______ Элианна заметила, как Майкл погружён в свои мысли, и решила использовать момент. Она подходила к нему, едва сдерживая улыбку, как будто наслаждаясь тем, что может задеть его. Она знала, что Майкл всё ещё привязан к Минерве, и это давало ей возможность поиграть с его чувствами. — Ты ведь знаешь, правда? — начала она с лёгким насмешливым тоном. — Минерва теперь совсем другая. Она влюблена в Сириуса. Это видно всем, если прислушаться к их разговорам и взглядам, которые они обмениваются. Ты всегда был таким идеалистом, Майкл. Надеялся, что она будет твоей, а теперь вот… смотри. Она находит счастье с Сириусом, а ты… остаёшься в тени. —У меня много дел!— наконец сказал он, голос всё ещё дрожал, несмотря на усилия скрыть его. Элианна продолжала свои насмешки, и её слова становились всё более язвительными и болезненными. Она заметила, как Майкл начинает терять контроль, и это только подстёгивало её желание провоцировать его дальше. — Ты знаешь, — продолжала она, с издёвкой глядя на него, — ведь все говорят, что Сириус часто остаётся в спальне Минервы. Не удивлюсь, если это не просто работа и совместные проекты, как ты думаешь. Майкл почувствовал, как в груди нарастает боль. Эти слова были как удар под дых. Он пытался держать себя в руках, но гнев и чувство предательства захлестнули его. Он не мог больше молчать. — Замолчи, — резко сказал он, глаза горели яростью. — Ты не имеешь ни малейшего права говорить такое. Не смей говорить грязные вещи о Ней!Ты не имеешь права оскорблять её! Она не такая! Она чиста и невинна как снег! Элианна нахмурилась, не ожидая, что Майкл так яростно отреагирует. Она пыталась сохранить свой ехидный тон, но что-то в его голосе заставило её почувствовать, что она перешла черту. — Ты что, с ума сошёл? — насмешливо спросила она.— Ты, наверное, думаешь, что знаешь её лучше, чем все остальные. Майкл внимательно посмотрел на неё и, не сказав больше ни слова, развернулся и ушёл. ______ Сириус сидел рядом с Минервой, его лицо было серьёзным, а в голосе звучала ирония. Он внимательно наблюдал за её реакцией, но она оставалась молчаливой и задумчивой, словно поглощенная собственными мыслями. — Ты знаешь, что Майкл молод, горюч и у него может быть только страсть, а не настоящие чувства, — сказал Сириус, откидываясь на спинку кресла. — Он влюблен в тебя, это очевидно, но это не то, что приведет к чему-то настоящему. Он просто переживает мимолетное увлечение, которое пройдет. Минерва не ответила сразу. Она сидела, потерявшись в своих размышлениях. ______ НОЧЬ Минерва смотрела на мерцающий свет камина, бокал красного вина дрожал в её пальцах. Уже третий. Она редко позволяла себе подобную слабость, но в эту ночь все внутренние границы были размыты. Мысли были пьяны раньше, чем вино коснулось её губ. “Я покончу с этим,” — твердила она себе. — “Раз и навсегда. Он молод. Он страстен. Он хочет — пусть получит. И тогда уйдёт. Это пройдёт.” Это звучало жестоко. Холодно. Почти как план. Но это была защита. Последняя броня от чувств, от боли, от невыносимой надежды, которая всё ещё теплилась в её груди. Она встала, медленно, как будто каждое движение давалось ей с усилием. Накинула длинный чёрный кардиган поверх домашнего платья, поправила волосы. Взглянула на себя в зеркало — строго, оценивающе. Женщина, взрослая, опытная, уставшая. Не любовница, не предмет желания. Просто женщина, которая решила сделать то, что, как ей казалось, поставит точку. Коридоры Хогвартса были тихи. Все уже спали. Минерва шла по знакомым каменным плитам, шаг за шагом, ощущая, как страх смешивается с решимостью. Её сердце колотилось. Подойдя к комнате Майкла, она замерла у двери. Несколько секунд смотрела на неё, будто ждала, что дверь сама откроется и избавит её от сомнений. Но этого не произошло. Она подняла руку… и постучала. Один раз. Тихо. За дверью послышались шаги. Минерва вдруг почувствовала, как вино выветривается, а дыхание сбивается. Дверь открылась. На пороге стоял Майкл, в лёгкой рубашке, волосы растрёпаны, лицо уставшее, но удивлённое. — Профессор?.. — спросил он негромко, не веря глазам. Минерва подняла на него взгляд. Тихий, глубокий, печальный. Она не улыбалась. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказала она почти шёпотом. Он отступил, пропуская её внутрь. Комната была скромная, с книгами, бумагами, чашкой ещё неостывшего чая. Минерва прошла внутрь. Остановилась в самом центре. Повернулась к нему. В глазах — решимость, в голосе — дрожь: — Я пришла… чтобы ты взял, что хочешь. Чтобы всё закончилось. Чтобы ты понял. Майкл замер. Он не сразу понял, что она имеет в виду. Он смотрел на неё как будто сквозь пелену. А потом — осознал. — Что? — прошептал он. — Что вы говорите?.. Минерва отвела взгляд. — Ты хочешь меня, Майкл. Я знаю. Так возьми. Давай…Сегодня. Сейчас. Но после — оставь меня. Тишина повисла, как плотный туман. И в ней билось сердце. Его. Её. Два сердца, слишком переполненные чувствами, страхами, ожиданиями. Майкл стоял, будто поражённый молнией. Он не мог поверить в происходящее. Перед ним — Минерва. Холодная, решительная. Но в её взгляде таилась боль. Она молча подошла ближе. Не давая ему времени что-либо сказать, резким движением расстегнула верх своей одежды, как будто избавлялась не от ткани, а от последней защиты. — Вот, — тихо, резко сказала она. — Это то, чего ты хочешь, да? Забирай. Закончи. Закончи со своей “любовью”. Это же просто страсть, Майкл. Просто тело. Он не сразу понял, что она сказала. Слова звенели в ушах, как удар. Его взгляд метался от её лица к её плечам, обнажённым, к глазам — полным упрямства, боли и… отчаяния. — Профессор… — только и выдохнул он, потрясённо. — Ты просто придумал. Увлёкся. Молодость, влечение. Знаю, я у тебя первая…Сейчас возьмёшь — и всё пройдёт. Наконец. Мы оба сможем двигаться дальше. Он шагнул к ней, не веря в то, что происходит. Но не чтобы коснуться. А чтобы остановить. — Ты правда думаешь, что я ради этого?.. — он перешел на ты, говорил хрипло. — Ты думаешь, я смотрел на тебя каждый день, потому что хотел просто… тело? Минерва опустила глаза. Не отвечала. Он медленно, с предельной нежностью, взял её за руки и прикрыл расстёгнутую ткань, снова закрывая её плечи. Она вздрогнула — не от страха, от удивления. Никогда в её плане не было такого ответа. — Я люблю тебя, — сказал он наконец. — Не за это. Не из-за этого. И если ты думаешь, что вот так… можно избавиться от моих чувств, — он посмотрел ей в глаза, — ты ошибаешься. Минерва отвела взгляд. Её губы дрожали. И вдруг — она села прямо на стул, будто всё напряжение рухнуло за один миг. Закрыла лицо рукой. И только прошептала: — Прости меня… Минерва сидела, сжавшись, будто хотела исчезнуть в собственном стыде. Слёзы текли по её щекам, она закрыла лицо руками, не в силах смотреть на него. — Мне… стыдно, — прошептала она сквозь слёзы. — Как я теперь посмотрю тебе в глаза, Майкл?.. Он сидел с ней, не отпуская, его ладони осторожно поглаживали её волосы, убаюкивая, словно тишина этой ночи была их личной защитой от всего мира. Минерва уже не всхлипывала — только дышала прерывисто, чуть сжимая в пальцах край его рубашки, будто цепляясь за реальность. Майкл бережно отстранился на расстояние взгляда. Его руки коснулись её лица — тёплые, заботливые. Он стёр слёзы с её щёк большими пальцами, медленно, будто это были капли не горя, а чего-то святого. — Не плачьте, — тихо прошептал он, глядя прямо в её глаза. — Я здесь. Минерва ничего не ответила. Только позволила ему остаться рядом. Позволила касаться, как будто в этом было разрешение — быть любимой, хоть на мгновение. Он наклонился ближе. Его губы едва коснулись её щеки, сначала одной, затем другой — медленно, осторожно, с благоговением, будто боялся сделать слишком резко, слишком рано. Эти поцелуи были не о страсти. Они были о принятии. О нежности. О глубокой любви, которая росла не по часам — по боли, по молчанию, по взглядам. — Вы — не ошибка, — шепнул он. — Никогда. И в этот момент она повернулась к нему, глядя в его лицо так, как не смотрела прежде. В её глазах ещё блестели остатки слёз, но в них было и что-то другое… Что-то, чему она не позволяла быть. Но что-то, что всё же рождалось — под его взглядом, под его дыханием. — Скажи мне, Майкл… что ты во мне нашёл? Что тебе во мне? Я же… старая. Седина, морщины… голос уже не тот. Что в этом красивого? Он подошёл ближе и встал на одно колено перед ней, бережно взял её ладони в свои. Его взгляд был полон света и спокойной решимости. — Именно это и манит меня, — сказал он тихо. —Всё, что другие назовут возрастом, я называю красотой. Это ваша суть. И я люблю не вопреки этому, а именно за это. Минерва вскинула на него глаза — впервые за долгое время в них не было защитной холодности. Только удивление. И дрожащая, уязвимая надежда.Она не собиралась этого делать — всё произошло спонтанно, будто тело действовало быстрее разума. Она резко, почти неосознанно, коснулась губами губ Майкла. Это был лёгкий, неловкий, почти испуганный поцелуй. Майкл замер. Он затаил дыхание, будто боялся пошевелиться и спугнуть этот миг, боялся, что всё окажется сном. Его глаза расширились от удивления, но в них тут же промелькнула искра — не страсти, нет — благодарности. Той самой тёплой, тихой благодарности, которую испытываешь, когда получаешь нечто давно желанное, но уже почти утраченное в надежде. Минерва отстранилась также быстро, как и приблизилась. Губы её дрожали. Она прошептала: — Прости… я… я не должна была… Майкл сделал едва заметный шаг вперёд, словно давая Минерве ещё мгновение — чтобы отстраниться, если она передумает. Но она не отстранилась. Её взгляд застыл на его лице, в глазах всё ещё была тревога, страх… и ожидание. И тогда он мягко, без спешки, коснулся её губ. Это был не робкий жест — он вложил в него всё, что носил в себе столько времени: обожание, уважение, боль, терпение и нежность. Поцелуй был глубоким, уверенным, как признание, произнесённое без слов. Он целовал её, будто не хотел, чтобы она чувствовала себя одинокой. Будто хотел показать, что видел в ней не возраст, не прошлое, не социальные границы — а душу, близкую к его собственной. Минерва не сразу ответила. Её дыхание сбилось, а руки — те самые, что были такими уверенными на дуэли и за кафедрой, — теперь не знали, куда деться. Но через мгновение она позволила себе забыть обо всём. Позволила себе раствориться в этом поцелуе, будто отпуская годы сомнений. Когда они отстранились, её пальцы невольно задержались на его груди. Минерва едва слышно прошептала: — Это не должно было… Но Майкл остановил её, приложив палец к её губам. — Это должно было случиться. Майкл бережно поднял её подбородок, заставив её встретиться с его взглядом. Его глаза, полные искренности и заботы, не отводились от неё. Он мягко коснулся её щеки, словно пытаясь стереть слёзы, которые всё ещё собирались в уголках её глаз. — У тебя невероятно красивые глаза, Минерва, — сказал он тихо, почти шёпотом. — И не хочу, чтобы они слезились от боли или сожалений. Я… я не хочу, чтобы ты страдала. ——— УТРО Минерва вышла из класса с папкой в руках, поправляя на ходу очки. День был утомительным, и в голове крутились мысли о домашнем задании, которое придётся проверить вечером. Она машинально закрыла за собой дверь и, обернувшись, увидела знакомую фигуру в коридоре. Майкл как раз выходил из архива, засовывая связку пергаментов под мышку. Он выглядел сосредоточенным, но, заметив Минерву, замер на месте. Их взгляды встретились. Они стояли в нескольких шагах друг от друга, и воздух будто стал плотнее. — Добрый день, — первой заговорила она, голос её был сдержанным, но не холодным. — Добрый, — отозвался он, глядя прямо на неё. Майкл хотел было подойти ближе, но она чуть-чуть отступила назад — не из страха, а скорее чтобы не потерять контроль над собой. Он это заметил, но не подал виду. — Ты… как себя чувствуешь? — тихо спросил он, осторожно, как будто проверяя, не разрушит ли что-то одним вопросом. — Лучше. Спасибо, — ответила она, стараясь не выдать в голосе, как приятно было слышать его заботу. На секунду повисло молчание. Вокруг проходили студенты, кто-то смеялся, кто-то торопился по своим делам. Но для них двоих мир будто стал тише. — Я… могу помочь тебе с материалами? — предложил Майкл, кивнув на её папку. — Нет-нет, я справлюсь. — Она чуть улыбнулась, но взгляд её тут же снова стал серьёзным. — У тебя и своих дел предостаточно. Он кивнул, и будто хотел ещё что-то сказать, но передумал. — Тогда до встречи, профессор. — До встречи, Майкл, — с мягкостью произнесла она. Они пошли в разные стороны, но оба чувствовали на себе взгляды друг друга ещё долго. Что-то между ними оставалось невыраженным, висело в воздухе. Вопрос без ответа. Намёк, которому не хватило времени, чтобы стать откровением. Сириус действительно ничего не замечал. Он, как и прежде, вёл себя раскованно, шутил, обнимал Минерву при встрече и оставался уверенным, что между ними сохраняется прежняя близость. Он не чувствовал напряжения, которое рождалось всякий раз, когда в комнате оказывался Майкл. Минерва держалась сдержанно, не давая поводов ни для подозрений, ни для разговоров. Она не отстранялась резко, но и не позволяла себе излишней открытости. Всё было по грани — ровно настолько, чтобы Сириус не заметил, но Майкл — почувствовал. А он чувствовал. Каждый жест, каждую заминку, каждый взгляд — он впитывал всё это, как доказательства, как подтверждение, что между ними с Минервой после той ночи изменилось абсолютно всё. Сириус же всё чаще замечал, как молчит Минерва, когда он говорит. Как отводит взгляд. Но он списывал это на усталость, на будничные хлопоты, на то, что в школе вечно некогда. Он не знал, что в глубине сердца Минервы зародилось нечто новое — тихое, глубокое, страшное по своей искренности. ——— БИБЛИОТЕКА Минерва вздрогнула от неожиданности — не столько от прикосновения, сколько от самой ситуации. Они с Сириусом сидели за длинным столом в углу библиотеки, вдали от чужих глаз. Он говорил о чём-то будничном, о новых мерах безопасности на территории, потом вдруг замолчал, будто задумался — и мягко, не спрашивая, склонился к ней и поцеловал в шею. — Сириус… — тихо произнесла она, отодвигаясь едва заметно, но твёрдо. Голос её звучал спокойно, но холодно. — Не нужно так. Он нахмурился, явно не ожидая такой реакции. — Прости, — сказал он, в голосе проскользнуло что-то уязвимое. — Мне казалось, мы… — Тебе многое кажется, веди себя прилично. — перебила она, всё ещё не глядя ему в глаза. Сириус не сразу понял её холод — он продолжал, будто не замечая, нежно проводить пальцами по её плечу, пытаясь вернуть ту теплоту, которая, как он думал, ещё могла быть между ними. — Минни, — тихо сказал он, — зачем ты так… — Не надо, Сириус, — оборвала она, и голос её дрожал, хоть она и старалась держаться твёрдо. — Я прошу тебя. Но он не отступал, приближаясь ближе, его рука скользнула к её щеке. — Я не верю тебе, Минерва, — прошептал он. — Ты не так отталкивала меня раньше. Это всё из-за него? Минерва отпрянула, встала, отступив на шаг, и уже не могла смотреть ему в глаза. Сириус даже не заметил, как Майкл подошёл. Он был слишком увлечён собой, своими чувствами, тем, как его руки снова коснулись той, кто когда-то принадлежала только его воспоминаниям. — Оставь её, — твёрдо, но без крика произнёс Майкл. Минерва вздрогнула от голоса. Сириус резко обернулся, и его глаза сузились. — Это не твоё дело,сопляк — отрезал он. — Мы просто разговариваем. — Нет, — Майкл шагнул ближе, его лицо было спокойным, но в глазах плыл глухой огонь. — Ты не разговаривал. Ты давил. Ты не видел, ей некомфортно? Минерва молчала, вцепившись пальцами в край мантии, будто это единственное, за что она могла уцепиться в этот момент. — Минерва, — тихо сказал Сириус, оборачиваясь к ней, — скажи хоть что-то. Минерва с трудом подняла глаза. Сердце билось в горле. —Замолчите, пожалуйста! Уходи Сириус,прошу…—прошептала она, и голос сорвался. Сириус на мгновение замер. А потом, резко сжав губы, отступил назад, не сказав ни слова. Его взгляд метнулся к Майклу — и в нём читалась боль, и ярость, и слабая тень поражения. Он ушёл, не оборачиваясь. Минерва стояла неподвижно, а Майкл подошёл ближе — но не прикасался. Просто был рядом. Просто дышал в тишине вместе с ней. ——— НОЧЬ Ночь опустилась на Хогвартс, коридоры притихли. Минерва шла по восточному крылу, направляясь к себе. Мысли путались — всё было слишком сложно. И вдруг из тени шагнул Сириус. Он резко схватил её за руку и прижал к холодной каменной стене. Минерва почувствовала, как рука Сириуса крепко сжала её запястье. Она дёрнулась, но он не отпускал. — Сириус… ты делаешь мне больно, — прошептала она, с трудом удерживая голос ровным. Он не сразу услышал. Его глаза горели — смесь ревности, страсти и разочарования. Он приблизился к её лицу. — Почему ты отвергаешь меня, Минни? Почему… он? — Прошу… — голос её сорвался. — Сириус, отпусти. Мне больно… — Ты думаешь, я не вижу? — Сириус ещё крепче пожал её к стене—Ты ведь хочешь, чтобы он смотрел на тебя как на женщину! Тебе льстит его влюблённость, его преданность! — Хватит! — голос Минервы задрожал, но она не отступила. — Ты говоришь сейчас гадости, Сириус. Это не ты. — Это именно я! — яростно выпалил он. — Я, который был рядом годами! А ты теперь смотришь на мальчика. Он тяжело дышал, сжал челюсти, как будто борясь сам с собой. Глаза его были полны гнева и боли. — Ты хочешь этого мальчика, не притворяйся. Ты позволяешь ему быть рядом, касаться тебя, смотреть на тебя. Тебе это нравится, Минерва. Ты вся сияешь, когда он рядом.Ты кормишься этим взглядом. Но когда я, мужчина, к тебе прикасаюсь — ты отстраняешься. Почему? — Потому что ты жесток, — ответила она резко. — Ты не любишь. Ты требуешь. Давишь. Делаешь мне больно. А он… он просто любит. Молча. Сириус застыл, как будто пощечина обожгла его лицо. — Значит, ты действительно… — он не договорил, отвернулся и скривился. — Вот как. Минерва стояла прямо, но в глазах отражалась усталость. Она не защищалась. Просто больше не хотела терпеть. — Ты выбрала, — сказал Сириус, и в голосе его появилась ломкость. — Тогда не вини меня, если всё закончится плохо. Он ушёл в темноту коридора. Минерва осталась одна, прижимая пальцы к вискам — её трясло. ______ НОЧЬ. ДОЖДЬ. ГРОЗА. Минерва только что приняла душ, хотела ложиться спать, услышала стук двери. Слегка дрожа от холода, открыла дверь. На пороге стоял Сириус, его темные волосы были промокшими, капли воды стекали по лицу, глаза — яркие и глубокие, но полные какой-то неведомой беды. — Сириус, что ты… — её голос был хриплым, словно только что проснувшаяся. Он не ответил сразу, вместо этого шагнул в её комнату, не давая ей возможности закрыть дверь. — Я не могу больше так, Минерва, — сказал он глухо.— Ты знаешь, что я чувствую, — продолжил он, его голос стал более твёрдым. — Ты не можешь быть такой холодной. Это не ты. Я знаю, что ты не можешь быть такой. Скажи мне, что ты чувствуешь ко мне тоже самое. Скажи что ты тоже хотела меня все эти годы. — Сириус, что с тобой происходит … — она не знала, что сказать. Все её слова терялись в воздухе, и вот снова он стоял перед ней, как буря. Она не могла выговорить ни слова. Вместо этого просто молча посмотрела на него, её грудь вздымалась от тяжести дыхания. Тишина между ними стала невыносимой. Сириус шагнул к ней ещё ближе. Минерва почувствовала, как её ноги начинают слабеть под тяжестью момента. Сириус был пьян, и в его глазах полыхала буря, но она понимала, что в таком состоянии он не способен трезво мыслить. Страх охватил её, и она инстинктивно сделала шаг назад, чтобы уйти от него. Его запах — смесь алкоголя и дождя — становился всё сильнее, и его присутствие вокруг неё всё более подавляло. — Сириус, ты пьян. — её голос был твердым, но внутреннее беспокойство пробивалось сквозь слова. — Ты как одержим! Я не узнаю тебя, ты не такой! Мой мальчик не может быть таким… Но он не остановился. Он шагнул ещё ближе, его дыхание становилось тяжёлым, а взгляд все более настойчивым.Он смотрел на неё голодными глазами… — Твой мальчик…Я не могу больше быть таким, как ты хочешь. Я не могу быть сдержанным, когда я рядом с тобой. — его слова были туманными, но от них исходила такая сила, что она почувствовала, как её сердце бьется быстрее. — Сириус, умоляю, уходи! Завтра обещаю что поговорю с тобой— она попыталась сказать твёрдо, но её голос дрогнул. Она отступила ещё на шаг, но её спина уже упёрлась в стену, и дальнейшего пути назад не было.У неё всё тело дрожала. — Ты не можешь убежать от меня, Минерва. — произнес он с тяжёлым вздохом, и шагнул ещё ближе. Минерва почувствовала, как её сердце забилось с новой силой. Она должна была что-то сделать, должна была остановить его. Но страх сковывал её, и каждый раз, когда она пыталась вырваться, он не давал ей выхода. — Мой мальчик, прошу тебя, остановись, — шепотом сказала она, чувствуя, как её голос становится дрожащим. — Я… — его голос стал мягче, но всё же полон решимости. — Я не могу быть сдержанным, когда ты рядом. Минерва попыталась быстро пройти мимо, но Сириус схватил ее за шею и прижал к стене с такой силой, что она ударилась головой. Закричала от боли и замерла на месте. Он схватил её за подбородок горячими пальцами и вцепился жарким поцелуем в губы. Она пыталась вытолкнуть его язык у себя изо рта, но становилось только хуже. Минерва упала на пол и начала плакать.  хищной улыбкой подошёл к ней и провел рукой по груди. Она пыталась было отстранить его руку, но он грозно рявкнул на нее. - Не двигайся и все будет хорошо, Минни… Сириус уже вовсю хозяйничал своей лапой по ее груди, запуская пальцы под мантией и сдавливая соски. Такие манипуляции не могли пройти бесследно. Раздвинул ей ножки с силой, несмотря на её сопротивление. - Ммм, Минерва! Ты твердишь что не хочешь меня, а тебе известно настолько ты мокрая? — произнес он с удовольствием, погрузив пару пальцев в нежную женскую интимную зону. - Пожалуйста, не делай этого. — Минерва стала умолять, избегая взгляда Сириуса, начала двигаться, пытаясь освободиться от его сильного хватания. - Нет, Минни. Я знаю, что тебе понравится.Ты же любишь молодых! Я вижу ты вся влажная. Сириус одной рукой сжал шею Минервы, а другой сложил пальцы и начал раздвигать ее влагалище. Минерва завопила и захрипела, но это только больше возбудило Сириуса. - Ммм ,наконец ты моя!— застонал Сириус, схватился за пышные бедра Минервы и начал проникать в нее своим членом. Внутри было тепло, сыро и что самое главное тесно, тесно как у юной и неопытной девочки, только перед ним сейчас была взрослая женщина. —Перестань, я больше не выдержу ,не могу дышать, мне очень больно…остановись Сириус—умоляла она. Её тело уже не принадлежало ей. Он трогал её куда хотел. И его руки были настойчивыми…Он не мог насытиться. Сложившиеся обстоятельства заставляли проснуться в ней давно забытым инстинктам. —Давай ,Минни..Да-да,тебе нравится, тебе приятно! Мм..кончай..—Увидев как она достигает оргазма, он сразу ехидно заулыбался. Она не чувствовала мышц, у неё дрожали ноги, горло охрипло от стонов и криков, пальцы онемели.На неё не было лица. Она просто лежала, не двигаясь, молча и плакала тихо. Он лежал на ней, она еле дышала. Сириус пришел в себя очень поздно. Он отрезвел и посмотрел на неё,она не могла двигаться. Он испугался и начал паниковать. —Что я наделал…—Прозвучало от его уст. —О, нет..Что я наделал! Дьявол! Он встал и накинул ей одеяло. Как будто, не он насиловал её двадцать минут назад. —Минни, я даже не осмелюсь тебе просить прощения за то что я … —Уходи, Мистер Блэк..— сказала Минерва с шепотом. —Минни, я не могу оставить тебя в таком состоянии, я помогу тебе встать… —У тебя уже нет право называть меня так. Я разрываю все наши отношения. Я не хочу на тебя смотреть.Никогда. — говорила она медленно и смотрела в одну точку. Он знал что уже поздно говорить и бессмысленно оправдываться. Надев одежду он молча ушел. — Ты разрушил всё. Между нами было что-то настоящее, но ты… ты повёл себя как дикарь. Как подросток, которому дали доступ к запретному. Я тебе доверяла.—говорила себе Минерва… Сириус сидел на полу у себя в комнате. Пустая бутылка валялась где-то под столом, но он даже не смотрел в ту сторону. Руки тряслись, будто от холода, но на самом деле от паники и отвращения к самому себе. Его губы ещё помнили вкус её кожи. А в ушах звенели её слова: «Ты разрушил всё.» Он схватился за голову. — Какого чёрта я натворил… Он вспомнил, как Минерва пыталась отстраниться. Как он, пьяный, не заметил. Или не захотел замечать. Вспомнил, как она дрожала, но не от страсти, а от боли. Её глаза. Отчаяние. «Ты же всегда клялся, что никогда не сделаешь ей больно…» — подумал он с яростью к себе. Он встал резко, но пошатнулся. Тошнота, отвращение — не от алкоголя, от поступка. Он, Сириус Блэк, который носил на груди её имя, который любил её так долго, превратился в то, кем клялся не быть. Он нарушил границу. Уничтожил её доверие. — Я чудовище… — выдохнул он. — Я… хуже, чем думал. Он не пошёл за ней. Он знал, что не имеет права. Всё, что он может теперь — это исчезнуть из её жизни, если она этого пожелает. Он взял перо и пергамент. Руки всё ещё дрожали. Минерва, Я не жду прощения. Я не достоин даже взгляда твоего. Я всё разрушил. Ты сопротивлялась, а я… я был слеп. Пьян. Глуп. Урод. Мне не снять это с себя никогда. Ты была светом в моей жизни. Теперь я сам себя обрёк на тьму. Если ты больше никогда не захочешь меня видеть — я пойму. С. Он сложил письмо и не стал запечатывать. Просто оставил на её столе ночью — тихо, как вор. Свет в её комнате был тусклым, плотные шторы скрывали солнечный свет. Минерва лежала на боку, в пижаме, спиной к двери. Каждый вдох отдавался болью. Её тело не слушалось, ноги подгибались, стоило только попытаться подняться. Она закрывала глаза, кости ломали… «Он не мог… это не он… но это был он.» Постучали. — Минерва? — мягкий голос мадам Помфри. — Можно войти? Минерва тихо выдохнула: — Входите. Поппи вошла с тревогой в глазах. — Ты не пришла на завтрак и обед. Это на тебя не похоже. Я волнуюсь. Минерва не обернулась. Только прошептала: — Я… просто плохо себя чувствую. Поппи подошла ближе, мягко положила руку ей на лоб. — Температуры нет. Но тело, видно, истощено. Я принесу тебе отвар для восстановления мышц. Он помогает при… сильной нагрузке. Минерва вздрогнула. Поппи немного помолчала. — Что произошло, Минни? — Ничего, — слишком резко. Потом, тише: — Ничего, просто устала. — Ты уверена, что не хочешь мне ничего сказать? — Я в порядке, — сухо. Поппи кивнула, но взгляд у неё остался настороженным. Она знала Минерву давно. И знала: если та говорит, что в порядке, — значит, точно не в порядке. Она оставила зелья на тумбочке. — Если что — я рядом. Когда дверь закрылась, Минерва медленно перевернулась на спину, стиснув простыни в пальцах. Она сжалась сильнее, будто желая вытолкнуть из тела его след, его голос, его касания. Но тело не забывало. Оно помнило каждый толчок, каждое слово, произнесённое почти с одержимостью, каждую болезненную минуту, которую она пыталась остановить — а он не услышал. Он был пьян. Он был не собой. «Грязные слова… такие, которые он не осмелился бы сказать мне наяву…» Она закрыла лицо руками. Чувство вины разъедало изнутри. Но и стыд — за то, что часть её тогда всё равно реагировала. Часть её, предавшая разум, — всё ещё любила его. Минерва прошептала в пустоту: — За что… ты так со мной?.. «А ты сама легла рядом, когда он был болен…» — злобно прошептал внутренний голос. «Ты гладила его волосы. Ты держала его за руку. Разве не знала, что он не ребёнок?» ——— — Когда мне было семнадцать… — прошептал он сам себе, будто пытаясь найти оправдание, или наоборот — приговор. — Я только смотрел на неё, и сердце выскакивало из груди… Одного её взгляда было достаточно, чтобы я мечтал и фантазировал по ночам. И тогда… тогда я не осмелился даже взять её за руку. Образы не давали покоя — как она сжалась, как пыталась вырваться, как плакала … Он вспоминал свои шепоты, свои жадные прикосновения, и его начинало мутить. — Я не был таким. Я никогда бы не посмел… не с ней… _____ Зал был наполнен шумом утренних голосов, звоном столовых приборов и ароматом кофе с тыквенным пирогом. Ученики толпились, обсуждая домашние задания и предстоящие каникулы. А за преподавательским столом всё было иначе — будто тишина сгущалась только там, где сидели они. Минерва, как обычно строгая, но сегодня особенно сдержанная, прошла вдоль стола и, не глядя в сторону Сириуса, села рядом с Альбусом, на противоположном конце. Её спина была выпрямлена до предела, руки сложены в замок. Даже чашку с чаем она держала идеально прямо — ни малейшего дрожания. Её лицо, всегда живое в утренние часы, сегодня было как из камня. Сириус сидел на привычном месте. Он выглядел не так, как обычно. Ни улыбки, ни ироничных взглядов. Только отрешённость. Он даже не притронулся к еде. Время от времени он бросал украдкой взгляды на Минерву. Один, другой. Но она не смотрела в его сторону. Ни разу. Даже мимолётно. Он видел только её профиль — холодный, отчуждённый, безжалостный. Альбус что-то тихо говорил ей, но Минерва лишь кивала. Без улыбки. Без участия. Сириус сжал ладони на коленях. Его мучило не только чувство вины, но и эта тишина между ними — ледяная, чужая, будто их связывало уже не прошлое, а только непереходимая пропасть. Он хотел подойти, сказать хоть слово… но боялся, что одно её равнодушное «профессор Блэк» разорвёт остатки его сердца окончательно. Минерва между тем держалась как всегда — безупречно. Но Альбус, наблюдавший за обоими, вдруг стал особенно внимателен. Его взгляд скользнул от Минервы к Сириусу, и в его глазах мелькнула тень печального понимания. До этого Майкл навещал её, когда Минерва была в своей комнате. Он держал в руках её любимые тёплые булочки с корицей, завернутые в салфетку с рисунком сов. Постучав осторожно в её дверь, он долго не слышал ответа. И только спустя минуту дверь медленно отворилась. Минерва выглядела усталой, взгляд её был отрешённым, движения — осторожными и чуть замедленными. — Профессор… вы в порядке? — тихо спросил он, глядя на неё с тревогой. — Что-то случилось? Минерва выпрямилась и, как обычно, попыталась надеть свою непроницаемую маску, но что-то дрогнуло в её лице, и Майкл сразу это заметил. — Всё хорошо, Майкл, — ответила она ровно, — ты очень внимателен… как всегда. Спасибо. Он вошёл, поставил пакет на стол и, нахмурившись, смотрел, как она медленно проходит к креслу и осторожно опускается в него, будто любое движение причиняет дискомфорт. — Простите, но… с вами что-то произошло? — он подошёл ближе, голос стал тише. — Вы… не такая, как всегда. Я беспокоюсь. Минерва посмотрела на него с благодарностью. Молодой человек, всё ещё такой юный, чистый и искренний, вызывал в ней тепло, но и щемящее чувство вины за то, что она теперь совсем по-другому смотрит на окружающих мужчин. — Я немного устала, — ответила она мягко. — Но ты добрый мальчик… всегда чувствуешь, когда что-то не так. — Я не мальчик, — тихо возразил Майкл. — Я мужчина. И я вас очень люблю, вы это знаете…—Он стоял перед ней — растерянный, но решительный. Она отвела взгляд и прошептала: — Ты же знаешь, я уже не молода… постоянно что-то болит… Он молча сел рядом и просто положил свою ладонь поверх её руки. Тепло и искренне. — Майкл… — голос её был почти беззвучным. — Ты добр и нежен. Но я… я уже не та женщина, о которой можно мечтать. — Ты — именно та, — перебил он, придвигаясь ближе. — Ты была для меня светом ещё с тех пор, как я был ребёнком в Хогвартсе. Минерва медленно открыла глаза и посмотрела на него. В них стояли слёзы, но голос остался устойчивым. Она чувствовала, как её пальцы дрожат в его ладони, и как сердце неожиданно пропускает удар. Это было неправильно. Это было поздно. Это было больно… Но это было так по-настоящему. Майкл всё чувствовал. Каждую перемену в её голосе, каждый взгляд, полный вины и отстранённости. Он не давил. Он был рядом — тихо, надёжно, будто бы знал: к ней можно подойти, только если она сама позволит. Однажды он тихо сказал: — Ты стала держать меня на расстоянии, Любимая. Я не спрашиваю, что случилось. Но… я здесь. И я останусь, даже если ты будешь молчать. Минерва отвернулась. Слова застревали в горле, будто острые камни. Она хотела рассказать — о боли, о стыде, о той ночи, когда Сириус, пьяный и потерянный, перешёл грань. О том, как её тело помнит прикосновения, которые не выбирало. Но страх отвращения, жалости или осуждения был сильнее. Она не могла сказать что её бывший ученик изнасиловал её. Майкл убил бы его ,а она не хотела этого. — Майкл, — тихо сказала она, почти не дыша. — Я… не такая, какой ты меня видишь. — Мне всё равно… — Его голос был мягким, но серьёзным. Она впервые заплакала при нём. Без слов. Без объяснений. И он не задавал ни одного вопроса. — Это было… давно, — начала она, голос дрожал, словно вспоминания всё ещё жили под кожей. — Десять лет назад. Я доверяла ему. Он был… близок мне. Очень близок. И я думала, что знаю, кто он. (она о Сириусе, но не говорит ему). Майкл склонил голову, не перебивая. — В ту ночь я… я была в своей комнате и услышала стук в двери,это был он. Не было речи о чувствах. Не было нежности. Только… давление. Только его сила. Я умоляла его,я плакала ,сопротивлялась но, думаю, он просто… не хотел слышать. Она сжала руки на коленях. — Он был мне дорог. До этого. Но потом я поняла, что его желание оказалось сильнее чувства. Я была беспомощной. И я… я не простила себя за это. Не простила, что не остановила. Что позволила быть рядом. Глаза Минервы затуманились, но она вытерла слезу, прежде чем та успела скатиться по щеке. — И с тех пор я не могла никого подпустить близко. Ни душой, ни телом. Потому что… чувствую себя грязной. Минерва отвела взгляд. Руки её дрожали — от напряжения, от боли, от воспоминаний, которые не отпускали. Майкл наблюдал за ней, и вдруг что-то изменилось в его взгляде — нежность уступила место ярости, холодной и точной. — Скажи мне, кто это был, — произнёс он тихо, но в этом голосе не осталось мягкости. — Скажи мне, Любимая. Я не оставлю его в живых. Она резко повернулась к нему. — Нет! Нет, Майкл… ты не должен… — в голосе её была паника. — Это было давно. Это… ничего уже не изменить. — Мне плевать, когда это было, — перебил он. — Ты стоишь передо мной, сильнейшая женщина, которую я знаю. Но ты ломаешься из-за боли, которую кто-то причинил тебе, воспользовался тобой… Ты думаешь, я могу на это спокойно смотреть? Он встал, шагнул ближе. Его голос дрожал не от страха — от ярости. — Он должен ответить. За тебя. За всё. Даже если ты не хочешь мести — я хочу. За тебя. Минерва крепко сжала его руку, чтобы остановить. — Его больше нет в Хогвартсе, — повторила Минерва, будто ставила точку. — И ты не должен знать имени. Не должен гнаться за призраками. Мне нужно не это. Мне нужно, чтобы кто-то просто… — Я люблю тебя , — тихо сказал Майкл. — Любимая. Но… ты не обязана защищать его. Минерва медленно покачала головой: — Я не защищаю. Я защищаю тебя, Майкл. Я знаю, что ты способен на многое ради меня. Он приблизился, осторожно взял её за руку. Минерва не отстранилась. Её дыхание сбилось, но не от страха, не от боли — от тепла. От нежности, которую она уже не надеялась снова почувствовать. Она закрыла глаза, когда его губы осторожно коснулись её щеки, и сердце на мгновение замерло. — Когда ты будешь готова, — прошептал Майкл, оставаясь рядом, — когда ты сама захочешь… тогда я сделаю тебе приятно… — Майкл… — её голос дрожал. — Я не знаю, смогу ли. Он кивнул, и, отпустив её руку, отстранился ровно настолько, чтобы она снова могла дышать спокойно. — Я подожду, сколько потребуется. Всю жизнь, если надо. Тишина между ними была уже не гнетущей — она стала мягкой, как покрывало, укрывающее старые шрамы. Позднее, когда Минерва осталась одна в своей комнате, за окном уже сгущались сумерки. Она сидела в кресле у камина, закутавшись в плед, и снова и снова прокручивала в голове те слова — «Я подожду, сколько потребуется. Всю жизнь, если надо.» Эти слова эхом отдавались в её сердце. Но вдруг, как удар током, в голове всплыл голос из далёкой юности. Совсем другой тембр, другой оттенок — дерзкий, полный юношеского огня и безрассудной веры. «Я подожду, Минни. Даже если ты выйдешь замуж за кого-то другого. Даже если состаришься, — я всё равно буду ждать.» Тот, семнадцатилетний мальчик. Невероятно живой. Настойчивый. Наивный. Она тогда только посмеялась. Погладила его по щеке, как любимого ученика, и сказала: — Не говори глупостей. Это пройдёт. — Не пройдёт, — упрямо ответил он, — вот увидишь. Минерва закрыла глаза. Она увидела ту сцену, как будто снова пережила её. — Однажды и он не выдержит, — прошептала она себе, — он ведь тоже мужчина. Он ведь молодой. Он ведь любит… Сердце сжалось. — Сначала он будет ждать. Потом — терпеть. Потом — страдать. А потом… потом сделает шаг. Даже если я не попрошу. Даже если я не готова. Он решит, что знает лучше. В груди сдавило, как будто вокруг сердца туго обмотали веревку. — Как и Сириус. Сначала — обожание. Потом — пьяные признания. Потом — Зверство. И боль. И стыд. Она встала и подошла к зеркалу. Долго смотрела в отражение. Тонкие морщины у глаз. Серые пряди. Взгляд — усталый, но еще живой. — А Майкл… он добрый. Он нежный. Но он тоже может… если поверит, что имеет право. Она опустилась на кровать и закрыла лицо руками. — Я не смогу пройти это снова… _____________ Темнота, запах алкоголя, скомканные слова. Сириус над ней, горячий, тяжёлый, пьяный. Она пыталась удержать его ладонями. — Пожалуйста… не надо… — её голос дрожал, едва различимый. — Мой мальчик… Сириус… не делай этого…Умоляю! Но он не слушал. Губы хватали кожу, пальцы рывками стягивали с неё ткань. Она пыталась отодвинуться, говорила сквозь слёзы, умоляла, как умоляла бы сына, потерянного, упрямого. — Ты же не такой… ты же был добрым… Он смотрел на неё глазами, в которых пылала не любовь, а жажда. — Я ждал. Всю жизнь, Минни.Я знаю ты тоже…Ты вся мокрая…Мне приятно… — Нет! Нет! Крик сорвался с её губ, и в этот момент она проснулась — с рывком, с дыханием, как после погружения под воду. Комната была тёмной. Только лунный свет через окно. Минерва села, держась за грудь, как будто сердце вот-вот прорвёт стенку. Она закрыла лицо руками. Слёзы текли молча. Боль не отпускала. — Я не хотела… — прошептала она себе, будто кому-то объясняясь. — Я правда… не хотела… Минерва сидела на краю кровати, ссутулившись, как будто груз воспоминаний давил ей на плечи сильнее, чем возраст. Она закрыла лицо ладонями, тихо всхлипывая, но слёзы уже не приносили облегчения — лишь жгли. — Я же растила его, — прошептала она себе, глядя в пол. — С самого начала. Он был таким потерянным… неукротимым… но добрым. Когда был ребёнком — с этим упрямым взглядом, с бунтом в крови, но он всё равно шёл ко мне за защитой… Она вспомнила, как Сириус впервые остался в Хогвартсе на каникулах. Как он тогда прятал боль за наглыми шуточками. Как она приносила ему чай с медом в учительскую, и он сначала молчал, а потом тихо благодарил. Всё это казалось такой чистой, искренней связью. Он был ей почти как сын. Она оберегала его от чужой жестокости, от собственной семьи, от одиночества. А потом — как он смотрел на неё всё чаще не как на наставницу… — Где я ошиблась? — Минерва подняла глаза к окну, и отражение луны на стекле дрожало, как и она. — Что я сделала не так? Она сжала руки, стараясь унять дрожь. Её тело, её разум — всё в ней кричало, что это была ошибка. Глубокая, ранящая. Но ещё больше ранило то, что он когда-то был её мальчиком. И теперь это воспоминание — отравлено. ______ Утро в Хогвартсе выдалось пасмурным — небо было затянуто тяжёлыми серыми тучами, словно отражая внутреннее состояние Минервы. Она встала с кровати с трудом — не от усталости, а от опустошённости. Каждое утро теперь начиналось одинаково: холодный ком в груди, молчаливое одевание, лёгкий дрожащий взгляд в зеркало — будто спрашивая у своего отражения: «Ты справишься ещё один день?» Она спустилась в Большой зал, приветливо кивнула ученикам, села на своё место за преподавательским столом. Всё — по привычке. Как будто автомат. Майкл вошёл в зал чуть позже. Он искал её взгляд, но она, почувствовав это, лишь на мгновение приподняла глаза — и сразу же отвела. Он понял: сегодня к ней лучше не подходить. Сириуса за столом не было. Минерва почувствовала, как сердце кольнуло лёгким уколом. Стыд. Боль. И почти облегчение. Но тут же — вина. Поппи кивнула ей издалека, в знак «всё под контролем». И Минерва ответила лёгкой улыбкой, натянутой и далёкой. Сегодня её урок начинался с четвёртого курса. Она уже знала, что справится. На уроке она снова станет той самой строгой, собранной и умной Макгонагалл, к которой привыкли. ——— Урок трансфигурации начался, как и всегда, с точного удара мела по доске. Минерва уверенно шагала по классу, диктуя материал чётко, размеренно, будто ничего внутри не разрывалось. — Сегодня мы продолжим тему сложных преобразований одушевлённых объектов, — голос её был холоден и строг. — При неправильной концентрации вы рискуете получить нечто среднее между тараканом и котом. И, поверьте, ни один из них не будет рад. Ученики посмеялись вяло — это была знакомая острая подача Минервы, но теперь за ней не чувствовалось той самой внутренней живости. Когда она проходила между рядами, проверяя попытки студентов, один из мальчиков — Эдвард из Рейвенкло — тихо спросил: — Профессор, с вами всё в порядке? Вы… как будто грустите. Минерва замерла на секунду. Затем повернулась к нему с тем же ледяным достоинством, что годами отличало её: — Это не имеет отношения к трансфигурации, мистер Флауэр. Сосредоточьтесь на заклинании. Он потупился. Но многие заметили, что тон её был не раздражённый — скорее, уставший. В какой-то момент в дверях показался Майкл. Он заглянул ненадолго, как будто случайно. Минерва резко отвернулась к доске, продолжая объяснение. Он прочёл всё в этом жесте — не подходи. Минерва уже собиралась закрыть урок и отпустить студентов, когда один из старшекурсников с ехидной ухмылкой медленно поднял руку. — Да, мистер Стоун? — строго спросила она. — Профессор Макгонагалл, — сказал старшекурсник, одарив её дерзкой улыбкой, — а ведьмы стареют как обычные люди? Потому что… для своих лет вы, ну… в очень хорошей форме. Вы у нас вечно юная. В классе повисло напряжённое молчание. Кто-то хихикнул, но сразу осёкся под её взглядом. Минерва на секунду сжала пальцы на мантии — тонко, почти незаметно, но боль, сидевшая глубоко внутри, болезненно дёрнулась. — Магия, мистер Уэллингтон, — сказала она сухо, но голос чуть дрогнул, — не лечит глупость. Ни в юности, ни в старости. Старшекурсник покраснел, кто-то нервно хихикнул, но никто не осмелился произнести ни слова вслух. Она же продолжила, не дав себе и секунды слабости: — А теперь к вашему домашнему заданию. Я жду подробное эссе на тему «Этические границы преобразования живого тела». Не меньше двух страниц. К утру четверга. Когда ученики покидали класс,Минерва собирала перья и свитки, аккуратно раскладывая их на краю стола, когда услышала шаги за спиной. Она не обернулась сразу, только выпрямилась чуть строже. — Профессор? — неуверенно позвал голос. — Можно на минуту? Она медленно повернулась. Перед ней стоял тот самый ученик — высокий, уверенный в себе, но сейчас заметно смущённый. Он почесал затылок, избегая её взгляда. — Я… хотел извиниться. За то, что сказал. Если это было… бестактно. Я не хотел показаться грубым. Просто… — он запнулся, — я говорил то, что думал. Вы действительно… очень красивая. Даже не так — вы… настоящая ведьма. И при этом… женственная. Минерва долго смотрела на него. Взгляд её оставался спокойным, но в глубине голубых глаз что-то дрогнуло. Что-то уязвимое, уставшее. — Благодарю, — сказала она после паузы. — Искренность редко идёт рука об руку с тактом, мистер Уэллингтон. Но вы извинились. И я это ценю. Он кивнул, будто выдохнул. — Да, профессор, — кивнул он серьёзно. — Ещё раз извините. Минерва захлопнула дверь своего кабинета, почти не замечая, как свитки и книги сдвинулись с края стола. Она сбросила мантию на стул и прошлась по комнате — быстро, нервно, почти как тигрица в клетке. Внутри что-то закипало. — Мерлин, ну почему… — прошептала она, сжав пальцы в кулак. — Почему снова? Она остановилась у окна и приложила ладони к холодному стеклу. Глаза были полны усталости, но в них плескалось отчаяние. — Я ведь не… — голос сорвался. — Я не считаю себя красивой. Я не стараюсь казаться доступной. Я преподаватель, строгий, требовательный, старше их всех… Так почему они смотрят так, будто я… как будто я объект желаний — редкий, притягательный, непонятный… Она обернулась, сама не зная, к кому обращается — к комнате, к судьбе, к себе прежней. — Я не могу больше этого. Эти взгляды, эти намёки, слова… Как будто на мне мёд! Как будто это нормально — восхищаться профессором, женщиной, старше их на сотни лет. Как будто всё это не оставляет во мне ничего, кроме… страха. Минерва опустилась в кресло и сжала виски. В голосе появилась почти горечь: — Один меня полюбил и сделал больно. Другой смотрит на меня с обожанием, не понимая, в кого влюбляется. А теперь… теперь даже ученики тянутся ко мне, как будто не знают сколько мне лет. Это проклятие. Она прижала ладонь к груди, будто пытаясь унять сердце. ——— Коридоры Хогвартса в этот час были почти пусты. Минерва шла быстрым шагом, прижимая к груди стопку пергаментов, стараясь не встречаться взглядом ни с одним учеником. Голова была тяжела от мыслей, сердце — от боли. И вдруг… — Минни… Слово прозвучало сзади, почти шёпотом. Знакомый голос. До боли. До судорог в животе. Она резко остановилась, но не обернулась. Пальцы сжали край пергамента, чуть не смяв его. Она вздохнула — дрожащим, резким вдохом. — Не называй меня так, — проговорила она ледяным голосом, не оборачиваясь. — Никогда больше. Сириус медленно подошёл ближе, и она почувствовала его дыхание за спиной. Молчание между ними звенело. — Минерва… — попытался он снова, уже мягче, виноватее. — Я просто хотел… Она резко подняла руку, будто обороняясь, и отступила на шаг назад. В её глазах мелькнул страх, неуверенность, горечь. — Не подходи ко мне. Не смей, — прошептала она. Губы её дрожали. — Ты… Ты даже не понимаешь, что сделал. Сириус застыл, как будто ударила. — Я был пьян… я не хотел причинить тебе боли. Я думал… я думал, ты… — он не договорил. — Ты думал?! — её голос стал громче. — Ты не имел права думать. Ты должен был слышать! Видеть! Я же просила… умоляла… Слёзы начали подступать к её глазам, но она не позволила им пролиться. Минерва прикусила губу, сдерживая себя. — Сириус… Ты был мне ближе, чем кто-либо. Я доверяла тебе. А ты… — она отвернулась, стиснув челюсть. Он шагнул ближе снова, уже машинально, но она отшатнулась: — Не приближайся. Я серьёзно. Если ты сделаешь ещё шаг… я наложу заклятие. Её палочка уже была в руке. Рука дрожала, но она держала её уверенно. И он остановился. — Прости, — сказал Сириус хрипло. — Я… больше не подойду. Он развернулся и ушёл, оставив после себя тишину. Минерва стояла ещё долго, в пустом коридоре, прижав палочку к груди, и думала, как легко рушатся самые близкие связи. И как больно потом жить среди осколков. ______ Сумерки опустились на лес, сгущаясь между деревьев, словно молчаливые свидетели боли, которую нельзя высказать словами. Сириус брёл всё дальше, в самую гущу, туда, где никого не было. Где его не могли услышать. Где не нужно было сдерживать крик. Две бутылки он нёс с собой, крепкий алкоголь, который сжигал горло и только на миг затмевал голос её: «Не приближайся. Я наложу заклятие.» Он опустошил одну бутылку почти залпом, прислонившись к дереву, потом вторую. Руки дрожали, голова кружилась, но пустота внутри не уходила. — Прости, — снова прошептал он в воздух, глядя в тьму. — Моя Минни… Я ведь любил. Только не так… не так, как вышло… Пальцы сжались на горлышке пустой бутылки. Он вдруг с яростью швырнул её об дерево. Осколки разлетелись по траве. Затем — вторая. Звон стекла. Он не остановился. Он опустился на колени и начал топтать осколки, не чувствуя боли. Или не желая чувствовать. Стекло врезалось в ступни, резало кожу, но он будто не замечал. Или хотел, чтобы наконец стало больно так, как больно ей. — Я ублюдок… — выдохнул он, — Проклятый Блэк… Кровь капала в мох, впитывалась в землю. А он всё стоял, не отрывая взгляда от порезов. Это хотя бы было честно — боль снаружи. И тишина. Такая полная, что Сириус почти надеялся, что кто-нибудь найдёт его. Или не найдёт никогда. С каждым шагом кровь из ран на ногах и ладонях запекалась, оставляя красные следы на полу коридора, тонкие капли, как напоминание о грехе, который он несёт на себе. Майкл стоял в тени арки, затаившись. Он не хотел быть замеченным. Когда Сириус прошёл мимо, слегка пошатываясь, Майкл замер, сжав кулаки. Его взгляд скользнул вниз — и в горле всё сжалось: из-под пальцев Сириуса текла кровь. Вся кисть была измазана багровым, и казалось, будто он даже не замечает. Майкл прикусил губу. Он знал, что должен остаться в тени. Сириус вдруг остановился у окна, тяжело облокотившись на подоконник. Его плечи дрожали. Он не плакал — просто не мог дышать. А потом тихо выдохнул, не оборачиваясь: — Скажи ей… я не прошу прощения. Я просто… не знаю, как жить после этого. Майкл не шелохнулся. Он не был уверен, слышал ли Сириус его дыхание… или просто чувствовал чужое присутствие. А затем Сириус пошёл дальше, исчезая в коридоре. Майкл не мог больше молчать. Когда он увидел Минерву в тот же вечер — усталую, с тенью под глазами, словно каждую ночь её разрывали кошмары — он больше не сдержался. Осторожно, сдерживая дрожь, он постучал к ней и, получив разрешение, вошёл. — Любимая, — голос его был негромким, но твёрдым. — Мне нужно знать. Что произошло между тобой и Сириусом? Она подняла глаза от чашки с остывшим чаем. Несколько секунд молчала, будто взвешивала — говорить или нет. Но Майкл продолжил, делая шаг ближе: — Я видел его сегодня… Его руки были в крови. Он шёл, как будто ему всё равно, как будто… — он сглотнул, — как будто он хочет себя уничтожить. Я не понимаю, что между вами произошло. Вы же раньше были… ближе. Он смотрел на тебя как на солнце. А теперь ты отворачиваешься, как будто ненавидишь его. Минерва отвернулась к окну. Плечи напряглись. Несколько мгновений она боролась с собой — и, наконец, прошептала: — Это не ссора, Майкл. Это… боль. И вина. Он сделал то, что не должен был. Майкл нахмурился: — Что именно? Он… причинил тебе боль? Она покачала головой: — Нет, — сказала она, почти отчаянно. — Нет, не думай… Он не сделал мне больно. Не так, как ты, наверное, вообразил. Майкл нахмурился, чувствуя, что она врёт, но не стал перебивать. — Мы… мы просто поссорились, — продолжила она, делая шаг прочь от окна, будто надеясь сбежать от собственных мыслей. — У нас разные взгляды. Мы слишком разные. Он снова начал пить, а я… я не смогла этого принять. Он стал навязчив. Наглый. Говорил глупости. Мне это было неприятно. Я сказала ему… слишком резко. Слишком холодно. Майкл пристально смотрел на неё, не веря до конца. Но в голосе Минервы было столько усталости, что даже если это была ложь — она звучала как правда. ______ Сириус шаткой походкой вышел из западного крыла замка, накинув плащ поверх мятой рубашки. В руках — полупустая бутылка, взгляд — устремлён в никуда. Он снова дошёл до края скалы, где когда-то уже стоял, глядя вниз, в туман. Ночь была глухая, ветер резал лицо, как лезвие. Он вытащил палочку, но рука дрожала. — Всё сломал, — пробормотал он. — Всё. Минни… Он запустил бутылку в пропасть и опустился на колени, ударив кулаком по камню. — Я стал тем, кого ненавидел. Я не должен был… Я видел её глаза, я же видел… — он прижал ладони к лицу и завыл от отчаяния. — Я не знал, как остановиться. Я был пьян, чёрт побери. Но разве это оправдание? — Нет, — раздался голос позади. Сириус вздрогнул и медленно обернулся. На несколько шагов позади стоял Альбус Дамблдор. Его лицо было мрачным и неожиданно суровым, лишённым своей обычной мягкости. Он подошёл ближе, не сводя с Сириуса взгляда. — Альбус… — выдохнул Сириус. — Ты не должен был… — Но я услышал всё, — прервал тот, тихо, но жёстко. — Ты говоришь, как человек, который осознаёт содеянное. Но ты тоже говоришь, как человек, который всё ещё ищет оправдание. Сириус сел обратно на холодный камень, закрыв глаза. — Я… Я был не в себе. Я не слышал её. Я хотел… хотел быть ближе, почувствовать, что она моя. Что я не потерял её навсегда. Но она… она умоляла, Альбус. Она правда умоляла… — И ты не остановился, — произнёс Дамблдор тихо, почти как выстрел. Наступила долгая тишина. Только ветер гнал клочья тумана. — Ты ведь знал, — начал Альбус медленно, — что я был ей как отец. Я воспитывал её с шестнадцати лет, с тех самых пор, как она потеряла родных. Минерва прошла через боль, через развод, через смерть… через утрату… И несмотря на это, она сохранила в себе свет. Он поднял глаза. Они были не гневными — они были опустошёнными. — И ты… ты, Сириус, с кем я сражался в одном ордене, кого я защищал, в ком видел бунтаря, но не чудовище… Ты сделал это. Ты сделал ей больно так, как не делал никто. — Я… — Сириус сглотнул, — я не думал… я… — Не думал? — Альбус повысил голос, не крича, но так, что воздух в комнате стал густым. — Она была дважды в отношениях, Сириус. Дважды любила. И дважды теряла. И даже тогда… даже тогда она оставалась порядочной женщиной. А теперь? Она избегает света. Не говорит. Уходит от всех. Не верит больше в себя. — Я убил что-то в ней, — прошептал Сириус. — Ты уничтожил её. Минерва всю жизнь держалась на контроле, но рядом с тобой… позволяла себе быть слабой. А ты — использовал эту слабость. Ты хотел страсти, а получил… преступление. Сириус опустил голову. Его пальцы судорожно сжались в кулаки. — Я знаю, — выдохнул он. — Я знаю, что должен был умереть вместо этого. Альбус встал и подошёл к нему вплотную. — Умереть — слишком просто. Живи, Сириус. Живи и помни. И не смей больше приближаться к ней. Ни слова. Ни взгляда. Даже если она сама заговорит с тобой — ты молчи. Он отвернулся. — Я не уверен, что смогу когда-нибудь простить тебя. Но если ты когда-нибудь посмеешь ещё раз причинить ей боль… тебе не поможет ни магия, ни Бог. ——— Альбус тихо вошёл в кабинет Минервы. Он знал: нельзя давить, нельзя в лоб, нельзя даже поднимать голос. Только тёплый свет, только воспоминания — как старый плед в промозглый вечер. Минерва стояла у окна, спиной к двери. Она знала, кто вошёл. Знала по шагам, по дыханию, по тому, как дверь закрылась без звука. — Дорогая, — мягко произнёс он. Она не обернулась. Только чуть склонила голову, как будто ветер прошёл по плечам. — Ты помнишь, — продолжал Альбус, подходя чуть ближе, но не вторгаясь в её пространство, — как на первом курсе ты пыталась доказать, что можно трансфигурировать металлический куб в живую мышь? Минерва хрипло усмехнулась, но не обернулась. — Я до сих пор помню, как мышь была с хвостом из меди и пищала, словно скрипела шестерёнка. — А я помню, — мягко улыбнулся он, — как ты злилась на меня за то, что я поставил “выдающийся”, несмотря на «неполноценное превращение». — Потому что ты был слишком добр, — прошептала Минерва. — И я не хотела, чтобы ко мне относились по-другому. Не хотела, чтобы жалели. Альбус кивнул — хотя она и не видела. — Я никогда тебя не жалел. Я всегда тобой восхищался. Он подошёл ближе. Осторожно положил ладонь на спинку кресла, всё ещё не касаясь её. — Я вижу, как ты сейчас страдаешь. Но я не прошу тебя рассказать. Только… хочу, чтобы ты знала. Что я рядом. Что если однажды ты захочешь — просто быть не сильной, не главой факультета, не профессором, не… — он сделал паузу, — не женщиной, которой все восхищаются… А просто Минервой. Ты можешь быть ею со мной. Она не выдержала. Тихо опустилась в кресло. — Я устала, Альбус. Очень устала. — Я знаю, — прошептал он. — Но ты не одна. Они долго молчали, а потом он сказал: — Ты всё ещё можешь быть счастливой. В этом мире остались люди, которым не всё равно. Её губы дрогнули. Слеза — одна, почти незаметная — скатилась по щеке. — Ты всё ещё мой самый упрямый ученик, — улыбнулся он. — И, возможно, самый сильный человек, кого я знал. __________ Вечером, когда замок начал засыпать, Минерва стояла перед дверью архива, нерешительно прижав ладонь к дереву. Она слышала, как внутри Майкл что-то перекладывает, шуршит бумагами, напевает себе под нос. Тёплый, живой звук. Она не стучала — просто вошла. Он поднял голову сразу, как будто ждал её. — Профессор… Минерва, — поправился он мягко. — Всё в порядке? Она кивнула. Впервые за долгое время — без маски, без холодной стены на лице. — Можно я просто… побуду здесь? — прошептала она, будто ребёнок, просящий остаться в комнате родителей после кошмара. — Конечно, — сказал он тихо и указал на кресло у стеллажа. Она села. Сняла мантию, положила её рядом. Просто сидела. Несколько минут молчали, и Майкл не пытался заполнить тишину. — Я говорила сегодня с Альбусом, — наконец сказала она, не глядя на него. — И поняла, что отстраняюсь не потому, что боюсь тебя… а потому, что боюсь верить. Я… не верю, что кто-то может остаться рядом и не причинить боли. Майкл медленно подошёл, опустился на колени перед ней и взял её руки. — Минерва, я не могу обещать, что не ошибусь. Я не идеален. Но я могу обещать одно — я никогда не сделаю тебе больно намеренно. Ни телом, ни словом. Ни сейчас, ни потом. Даже если ты никогда не ответишь взаимностью. Она сжала его ладони крепче. — Я хочу попробовать. Я не знаю, получится ли. Я вся из шрамов, Майкл. — Я не боюсь шрамов, — сказал он просто. — Я боюсь потерять шанс быть рядом с тобой. Минерва впервые за долгое время улыбнулась по-настоящему — устало, с печалью, но искренне. Она наклонилась и мягко прикоснулась губами к его лбу. — Спасибо тебе, мой мальчик, — прошептала она. — За то, что не отпускаешь. — Пожалуйста, — повторил он чуть тише, опустив взгляд. — Не называй меня так… “мой мальчик”. Это звучит… как будто я кто-то другой. Минерва подняла руку и медленно коснулась его щеки. Она чувствовала, как под её пальцами дрожит кожа. — Прости, — тихо сказала она. — Это вырвалось… Это привычка… и да, воспоминание. — Я не хочу быть его тенью, — сказал Майкл глухо. — Я не хочу быть для тебя чем-то вроде спасательного круга после крушения. Я хочу быть твоим настоящим выбором. Не заменой. Не залечиванием раны. Минерва закрыла глаза, в груди сжалось. — Ты не замена, Майкл. Никогда. Я просто… слишком долго жила в страхе. И теперь каждое прикосновение — это как война между прошлым и настоящим. Он поднял глаза и впервые за всё время в них появилось что-то, похожее на упрямство. — Я не боюсь сражаться за тебя, Минерва. Но мне нужно знать, что ты хотя бы хочешь, чтобы я остался. Она не ответила сразу. Только медленно обвила его шею руками и прижалась к нему лбом. — Хочу, — прошептала она, едва слышно. — Я хочу, чтобы ты остался. Он поднял её осторожно, усадил её на старую парту, покрытую врезанными инициалами учеников, и встал между её ног. Руки его лежали на её талии, крепко, но мягко. Он медленно склонился, коснулся её лба губами. Потом — висков, щёк, уголков глаз, подбородка. Он словно рисовал её лицо поцелуями, как будто учил его заново, уважительно, с благоговением. — Ты такая… — он не договорил, голос дрогнул. — Я не знаю, как выразить это словами. Минерва вздохнула. Губы её дрожали, как от волнения, так и от чего-то глубже — от страха отпустить контроль, позволить себе вновь довериться. — Я боюсь, Майкл, — прошептала она. Он отпрянул чуть-чуть, чтобы встретиться с её взглядом. — Я знаю, — сказал он. — И я ничего не требую. Только будь здесь. Со мной. Только это. Он снова коснулся её губ, на этот раз осторожно, мягко, спрашивая, а не беря. Он провёл ладонью по её щеке, по линии шеи, словно прощупывая невидимые границы — не тела, а доверия. Его пальцы медленно скользнули к вороту её мантии, и, не отрывая взгляда от её глаз, он осторожно распустил застёжку. Минерва не отстранилась — дыхание у неё участилось, но в её взгляде не было страха, только затаённое напряжение. Ткань мягко разошлась, и он медленно, почти с благоговейной осторожностью обнажил её шею и ключицы. Майкл опустил голову и коснулся её кожи губами. Один поцелуй, второй — нежные, еле уловимые. Он чувствовал, как бьётся её пульс под кожей, как она задерживает дыхание. И вдруг — остановился. Остался стоять, прижавшись лбом к её плечу. Его руки всё ещё держали её, но не с жадностью, а с осторожностью, как будто он боялся разрушить хрупкий мост, который только-только начал выстраиваться между ними. Он осторожно поднял края её мантии, склонившись к ней с таким трепетом, будто облачал королеву. Застегнул все пуговицы, вернул складки ткани на место, поправил ворот. Движения его были неумелыми, но полными уважения, как у человека, который не только не хотел причинить вреда, но и боялся коснуться того, что считал святыней. Он вёл её рядом, не касаясь больше, но всё ещё оберегая. На каждом повороте коридора он первым заглядывал вперёд, словно хотел отогнать все тени, прежде чем они достигнут её. Когда дошли до её покоев, он остановился у двери. Ни слова. Только тёплый взгляд и лёгкий кивок. — Спасибо… — сказала она, едва слышно. Он улыбнулся, опуская глаза: — Спокойной ночи, любимая. И развернулся, уходя — медленно, не оборачиваясь. ________ Минерва лежала в темноте, не в силах сомкнуть глаз. С потолка её покоев мягко падал свет луны, разрезая комнату на полосы света и тени. Её руки были сложены на груди, но сердце билось неровно — слишком много чувств, воспоминаний, мыслей. Сириус… Она вздрогнула от одного его имени в мыслях. Вспышка боли, унижения, гнева. Он когда-то был мальчиком, которому она доверяла, — её “маленький мальчик”, как она сама его звала в юности. Он вошёл в её жизнь, прорвался в сердце — а потом забрал нечто святое, не спросив, не поняв. Она чувствовала это до сих пор, где-то в теле, в душе, в каждом нерве. Не рана — шрам. Её не мучило только то, что произошло, а то, кем он стал в ту ночь. Но Майкл… Она зажмурилась, вспоминая его руки. Как он одевал её обратно. Как дрожали его пальцы, когда застёгивал мантию. Он мог — но не сделал. У него была вся власть в тот момент, и он выбрал нежность. Он выбрал её. Не тело, не желание — её саму, с её болью, страхом, прошлым. И всё же… она не позволяла себе надеяться. Слишком хорошо знала, как быстро всё может разрушиться. «Они всегда сначала терпеливы, добры… а потом…» — шептала ей память. Но в нём было что-то иное. Что-то, что не давало ей покоя. — Майкл… — прошептала она в темноту, не осознавая, что имя слетело с губ. _______ Майкл ворочался в своей постели, тело лихорадило от жара не сна, а мечты, которая разыгрывалась в его подсознании. Во сне всё было иначе. Минерва не прятала глаз, не отстранялась, не сдерживала дрожащий голос. Она тянулась к нему сама, легко, будто с надеждой. Она положила ладонь на его грудь, сквозь ткань рубашки, и Майкл чувствовал её тепло. Он медленно касался её лица, его пальцы скользнули к шее. Он обнимал её осторожно, будто боялся разбить что-то хрупкое. И всё же желания били в висках — напряжённые, горячие, нетерпеливые. Минерва наклонилась, и он почувствовал её дыхание у уха. — Я не могу больше терпеть , — сказала она во сне, — давай! Он прижимал её к себе, целовал её шею, и её руки обвились вокруг его шеи, как будто она сама звала его к себе. Его губы касались ключиц, её кожа была тёплой, живая, в его объятиях. Во сне он был не юношей, ждущим её разрешения, а мужчиной, которому она доверилась. Его ладони скользили по её спине, его поцелуи становились глубже, медленнее. Он чувствовал её пальцы в своих волосах, как она чуть выгибается, прижимаясь ближе. — Майкл… — звучало в его снах так, как он мечтал услышать это. Без боли, без страха. Просто — её голос, её дыхание, её имя, сказанное им в ответ. Он проснулся внезапно, сердце гремело в груди, простыня сбилась с кровати, тело напряжено. Он закрыл глаза, прикрывая лицо рукой, дышал тяжело, как будто сон был слишком реальным. *** Утро в Большом зале началось неспешно. Снег за окнами тихо падал, будто укрывая мир от боли и воспоминаний. Шум столовой был привычным — звяканье приборов, тихие разговоры учеников, смех в младших рядах. Но за преподавательским столом царило молчание. Сириус сидел, глядя в тарелку, но не касаясь еды. Его руки — перемотанные, с повязками, насквозь пропитанными зелёной мазью из лазарета, — лежали на столе. Пальцы были почти не сгибаемы, суставы будто сгорели. Кожа вокруг бинтов покраснела. Он чувствовал боль при каждом движении, но не жаловался. Минерва не поднимала взгляда. Она сидела немного в стороне, между Флитвиком и Помоной, и делала вид, что читает что-то на салфетке. Майкл — тоже здесь, но на ученической скамье ближе к старшим курсам, — следил за Сириусом украдкой. Он уже знал о ранах на его руках, но не задавал вопросов. Пока. — Ужас, — прошептала мадам Помона Спраут, склоняясь к Флитвику. — Что с его руками? Флитвик пожал плечами. — Несчастный случай… Наверное. Он не сказал. Альбус сидел во главе стола, и его взгляд — не мягкий, не строгий, а усталый — лишь изредка задерживался на Сириусе. Казалось, он ждал чего-то, может, покаяния, может, слова. Но ни того, ни другого не последовало. — Всё хорошо, — пробормотал Сириус наконец, будто в ответ на невысказанные вопросы. — Просто неудачная ночь. Бывает. Он попробовал поднять кружку с кофе, но пальцы дрогнули. Напиток пролился. Минерва даже не вздрогнула. Но Майкл увидел, как она крепко сжала вилку в руке. Уроки должны были начаться через двадцать минут, и вся школа, как всегда, должна была вращаться по расписанию. Но утро это было натянуто, как нить, готовая лопнуть. Минерва уже держала руку на дверной ручке, собираясь войти в класс — первый урок дня был по расписанию у старших. Она не спала полночи, но, как всегда, выглядела безупречно: мантия выглажена, волосы собраны, взгляд — строгий, почти ледяной. Из-за угла, ведущего к архиву, появился Майкл. Он сразу заметил её. Не та минута, не то настроение, но он не мог пройти мимо. — Профессор… Минерва, — тихо окликнул он, немного поспешив, чтобы её догнать. — Простите. Я просто хотел спросить… как вы? Минерва замерла. Рука всё ещё была на двери, пальцы сжались. Она не сразу повернулась, будто борясь с собой — отвечать или пройти мимо. Но всё же посмотрела на него. — Всё в порядке, — сказала она сдержанно. — Занятия начинаются через несколько минут. — Это не был формальный вопрос, — так же тихо сказал Майкл, подходя ближе. — Я видел… вы были напряжены за столом. Вы избегаете Сириуса. И вчера вечером вы… были не здесь. Я волнуюсь. Минерва опустила глаза. Её голос дрогнул, но она быстро взяла себя в руки. — Майкл, я… справляюсь. Мне нужно просто немного времени. И ты не обязан волноваться. Это моя битва. — Я не могу не волноваться, — сказал он твёрже. — Особенно когда вижу, как вам больно. Вы ведь не должны проходить через это в одиночку. Минерва слабо улыбнулась, но в этой улыбке не было радости. Лишь усталость. — Иногда, Майкл, одиночество — это всё, что остаётся, когда другие пути ведут к боли. Он не знал, что ответить. Лишь посмотрел в её лицо, в котором было столько тяжести, что хотелось просто взять её за руку и прижать к себе. Но он не осмелился. Она сделала шаг к двери, но перед тем как войти, добавила: — Спасибо, что спросил. И скрылась за дверью. *** Майкл долго не мог сосредоточиться в архиве. Пальцы механически перебирали свитки, но мысли были не там — всё возвращалось к Минерве. К её потухшему взгляду, к её словам, к тому, как она старается держать всё в себе. Он чувствовал: ключ к этой боли — Сириус. Что-то между ними случилось. Не просто ссора, не просто разочарование — нечто глубже, темнее. К полудню он решился. Вышел из подземелий, прошёл коридоры, почти не замечая ни учеников, ни коллег. Где-то в глубине он всё ещё хотел верить, что ошибается… но если нет — он должен знать. Сириус был в своей комнате. Майкл постучал — уверенно, но без злости. Несколько секунд тишины, и дверь приоткрылась. В проёме показался сам Блэк, бледный, уставший, с повязками на руках, будто и не ночевал нормально. Его взгляд чуть сузился, когда он увидел, кто перед ним. — Майкл. — Сухо. Почти безэмоционально. — Что-то случилось? — Можно поговорить? — спросил Майкл. — Не как коллеги. Как… мужчины. Сириус молча отступил, впуская его в комнату. Закрыл дверь. Прошёл к окну, оперся о подоконник. Его профиль был резким, но в глазах жила усталость — болезненная и глубокая. — О чём ты хочешь говорить? Майкл не стал ходить вокруг да около. — О Минерве. Тишина. Сириус выпрямился, но не повернулся. — Она тебе рассказала? — Не всё. И не сразу. Но достаточно. — Голос Майкла дрогнул, но он справился. — Я не знаю, что именно произошло в ту ночь. Но я знаю, что она боится. И я видел, как она смотрит на тебя. Там… страх. Не боль. Не обида. А страх. Сириус медленно опустил голову, будто те слова ударили его тяжелее, чем он ожидал. — Я был пьян, — глухо произнёс он. — Я потерял контроль. Я… думал, что она хочет. Или хотел верить в это. Но я не слышал её. Не остановился. И понял это только, когда было уже слишком поздно. Майкл закрыл глаза. Он боялся услышать подобное, но услышать — оказалось хуже. — Ты воспользовался ею. Женщиной, которую называл Минни. Которую знал с детства. Сириус наконец повернулся, в глазах была такая мука, что Майкл на мгновение не смог говорить. — Я не прошу прощения, — сказал он. — Потому что прощения тут быть не может. Я каждый день просыпаюсь и ненавижу себя. Я не прошу, чтобы ты понял. Но знай: если бы я мог повернуть время… — Ты бы не стал пить? Или ты бы не пошёл к ней? — перебил Майкл. — Или просто убедился, что она не сможет сказать «нет»? — Я бы исчез, — глухо ответил Сириус. — До того, как успел разрушить всё. Майкл подошёл ближе, стоял почти впритык. — Ты ведь тогда говорил мне, — продолжал он, не отводя взгляда, — что мои чувства к Минерве — это просто юношеское влечение. Что я слишком молод, чтобы понимать любовь. Что всё, чего я хочу от неё — тело. Сириус вздрогнул. Он вспомнил тот разговор. В коридоре, в тени старого гобелена. Тогда он действительно сказал это — со смесью сарказма и скрытой ревности. Тогда он ещё сам верил, что знает, что правильно. — А теперь посмотри на себя, — голос Майкла был ровным, но в нём клокотал гнев. — Ты, взрослый мужчина. Ты, кто знал её всю жизнь. Кто был рядом, когда она смеялась, когда плакала, когда теряла и снова поднималась. Ты, кто называл её Минни. Ты сделал с ней то, что приписывал мне. Он сделал шаг назад. Помолчал. И добавил, уже тише: — Разница между мной и тобой в том, что я умею ждать. А ты — разрушил всё, что было светлым. — Ты думаешь, я не ждал? — сказал Сириус. — Я ждал её дольше, чем ты живёшь. Я смотрел, как она любила других. Как теряла. Как снова поднималась. Я ждал. Терпел. Надеялся. Молча. Майкл медленно повернулся. — И что? — тихо спросил он. — Ты думаешь, это оправдание? Сириус горько усмехнулся, глядя в пол: — Нет. Это объяснение. Когда ты каждый день рядом с тем, кого любишь, и знаешь, что никогда не прикоснёшься… внутри что-то умирает. А потом… ты получаешь этот шанс. Один. И ты уже не человек — ты зверь, который хочет тепла, как воздуха. И забываешь всё, кроме неё. Даже если она плачет. Майкл смотрел на него с выражением, в котором были и отвращение, и понимание, и страх — страх, что однажды он может стать таким же. Сириус поднял на него глаза: — У тебя ещё есть время, Майкл. Время остаться лучше, чем я. Но не думай, что ты не сорвёшься. Когда ты любишь — по-настоящему — ты тоже пройдёшь по краю. Майкл долго молчал. Потом тихо сказал: — Я не позволю себе упасть. Потому что если она плачет из-за меня — я никогда себе не прощу. И ушёл, не оглянувшись. *** Сириус сидел в своей комнате, сгорбившись над столом, где стояли два пустых бокала и третий — наполовину полный. Виски уже не жгло горло, как раньше, не приносило ни облегчения, ни забвения. Только тупую, вязкую боль в груди. Он встал, шатаясь, и подошёл к старому, закопченному шкафу, скрипнувшему дверцей, словно отзываясь на его внутренний надлом. Там, среди забытых бумаг и коробок, он нашёл небольшую, чёрную бархатную коробочку. Пальцы дрожали, когда он открыл её. Внутри лежал амулет — простой, но тёплый. В форме звезды, в центре которой было крошечное гравированное “S”. Сириус провёл подушечкой пальца по металлической поверхности, и на глаза навернулись слёзы. Он вспомнил тот вечер — ту тишину, в которую погрузился дом на Гриммо-Плейс, когда родители, как обычно, проигнорировали его день рождения. Он был её любимым нарушителем правил. И вот — она вручила ему этот амулет после занятий, сказав просто: «Чтобы ты никогда не чувствовал себя один». Сириус уселся на пол, прислонившись к стене. Сжал амулет в ладони, как будто он мог вернуть время назад. — А ты ведь всё знала, да, Минни? — прошептал он. — Что я люблю тебя. Что даже тогда… даже мальчишкой я жил твоими взглядами. Виски мешалось со слезами, но он уже не пытался их скрывать. Потому что сейчас — в этой ночи, в этой пустоте — он был таким, каким боялся быть всю жизнь: одиноким мальчиком, которого никто не поздравил, кроме неё. Сириус медленно поставил амулет на колени, но не закрыл коробочку. Его взгляд скользнул вглубь шкафа — туда, где пылилось всё, что он сам давно не хотел вспоминать. За старыми свитками и учебниками, за грифельной доской и потрёпанной мантией он вдруг нащупал маленький, потемневший от времени конверт. Он узнал почерк сразу. Минерва. Её строгий, вытянутый каллиграфический стиль, каким она писала ему однажды, когда он был изгнан из дома и впервые провёл лето в Хогвартсе. Тогда она передала ему письмо с короткой запиской — строгостью прикрывала заботу. Он дрожащими руками вскрыл конверт. Бумага внутри была выцветшей, немного пахла её духами — теми самыми, которые он безошибочно узнавал, даже спустя годы. “Мистеру Блэку, Вы всегда были сильнее, чем позволяли себе думать. И если вдруг решите, что больше не можете бороться — помните, я всё ещё верю в вас. Профессор М. Макгонагалл.” Он склонился к письму, как к фотографии дорогого человека. Пальцы теребили край, взгляд застыл на строчках. — Ты ведь всё время была со мной, даже когда я был последним ублюдком на земле… — прошептал он и вдруг прижал письмо к груди. Это было не просто письмо. Это была единственная нить, что удерживала его на краю. Он поднялся с пола, шатаясь, бережно взял и амулет, и письмо. Положил оба на стол, а рядом — пустой бокал. — Всё, хватит, — сказал он себе в отражение мутного стекла. — Или я уйду по-настоящему… или верну то, что сам разрушил. Сириус долго сидел в тишине, держа в руках письмо Минервы, пока его сознание не унесло его в прошлое — туда, где они были юны, безрассудны, жестоки. Он вспомнил, как однажды в Большом зале, под смех мальчишек, он с Джеймсом устроил очередную подлую выходку против Северуса. Заклинание, липкая жижа, перья, и как он сам, довольный и самодовольный, выкрикивал шутки, пока Северус стоял с выпрямленной спиной, сжав зубы, промокший, но гордый. Тогда их вызвали к директору. Альбус сидел за столом, руки сцеплены перед собой, взгляд мягкий, но строгий. В комнате были и Джеймс, и Питер, и Ремус, и сам Северус. И Минерва — стояла чуть в стороне, сжимающая в пальцах тонкую папку с отчётом, и, казалось, её взгляд прожигает Сириуса насквозь. Но… она не осуждала его. Напротив. — Директор, — сказала она тогда, — позвольте мне поговорить с мистером Блэком отдельно. Я уверена, что он осознаёт, что совершил, и поймёт, почему такие действия недопустимы. Сириус тогда едва не усмехнулся: она защищала его. Она… верила, что он способен на раскаяние. На то, чтобы быть лучше. Даже когда он не верил в это сам. Он вспомнил, как они остались вдвоём в кабинете. Она подошла ближе, чем обычно подходила к ученикам, и заглянула ему в глаза. — Ты не чудовище, Сириус. Ты просто растерянный, злой подросток. Но у тебя есть сердце. И ты не должен делать из него камень. Он тогда отвернулся, не сказав ни слова, но впервые за долгое время ему захотелось — нет, не исправиться… — а хотя бы не быть таким подонком. Вернувшись в реальность, Сириус вскочил со стула. Алкоголь всё ещё мутил голову, но не до такой степени, чтобы забыть слова Альбуса. — Я вырастил её. А ты посмел так с ней поступить… Он схватил мантию и вышел из комнаты. Он всегда был остриём ножа, на острие которого стоял. Все его шалости, все те годы, проведённые в тени своих собственных ошибок, все драки и вызовы были направлены на одну цель — на то, чтобы она заметила его. Чтобы она увидела, что он не просто богатый, высокомерный Блэк, а тот, кто способен чувствовать, кто может быть искренним. И кто жаждал её внимания. Сейчас, когда время прошло, когда его прошлые поступки тянули за собой тяжёлое бремя, он всё равно не мог избавиться от этой мысли. Всё, что он делал, было ради неё. Даже если это было больно и разрушительно. “Я пытался быть тем, кем я не был. Ради тебя. Ради твоего взгляда”, — прошептал он себе, словно пытаясь понять, что происходит с ним сейчас. Тогда же в его голове мелькнула мысль: И теперь ты разрушил всё. Ты уничтожил всё, что мог бы построить с ней. Почему ты так с ней поступил, Сириус? Почему ты не смог держать себя в руках? Сириус вздохнул, осознавая, как его собственная неуверенность и отчаяние привели к тому, что он стал тем самым человеком, с которым Минерва никогда не хотела бы иметь ничего общего. Сириус стоял у окна в одной из пустых башен, склонившись к стеклу, затуманенному дыханием. Прошлое накатывало, будто волна — тёплая, стыдливая, мучительная. Ему было семнадцать, может, восемнадцать… Возраст, когда всё тело горит, когда желания сильнее разума. И тогда, стоило ей лишь появиться на горизонте, стоит только услышать её голос — строгий, уверенный, холодный — он уже не мог оставаться спокойным. Он помнил, как убегал в один из туалетов на верхнем этаже, туда, где редко кто ходил. Он представлял образ Минервы. Сжимая возбужденный член в руке, Сириус, опёрся спиной на стену и закрыл глаза, поглаживая головку пальцами, начал дрочить, все мысли были о ней. Эта женщина сводила его с ума. Спустя десять минут сладких мечтаний оргазм был достигнут, приятное тепло разлилось по телу. Сейчас, стоя один в башне, Сириус закрыл глаза и провёл рукой по лицу, вспоминая ту юность. Он был наивен, одержим, страстен. Но тогда он только мечтал. Только касался образа. Он никогда бы не позволил себе причинить ей боль. Он ждал, он верил, он копил… А потом, спустя годы, сорвался. И сделал с ней то, что разрушило всё светлое, что было в его воспоминаниях. Теперь он не мог даже смотреть Минерве в глаза. Она, его Минни — его грех, его крик в темноте. Он встал и, не включая света, снова подошёл к тому самому старому шкафу. Внутри, помимо амулета, лежал ещё один свёрток — скомканная, старая салфетка. На ней был рисунок: какой-то ученик-старшекурсник — может, Ремус, может, сам Сириус — давно нарисовал Минерву в её любимом шотландском шарфе. Линии были небрежны, но лицо — точное. Сириус провёл пальцем по изображению её глаз. Они смотрели строго, даже на рисунке. — Прости меня, Минни… Я стал тем, кем ты всегда боялась видеть в мальчике, которого вырастила. Он сжал рисунок в кулаке. — Но, чёрт возьми, я любил тебя. Всегда любил. Даже когда ты была недосягаемой. Даже когда был мальчишкой, задыхающимся в своих фантазиях. Я не хотел разрушить. Я хотел остаться в мечте. *** Сириус брёл по лесной тропинке, уже привычной ему — там, где деревья казались немыми свидетелями его срывов, боли и вины. В руке — бутылка огневиски, в другой — вечно скомканная надежда, что боль заглушится хотя бы на вечер. Он пил медленно, молча, прислонившись к стволу старого дуба, чей корень выдавился из земли, как рана. Горло жгло, но он не морщился — привык. Из окна башни Трансфигурации Минерва смотрела вниз. Маленькая фигура в чёрной мантии, затерянная среди теней деревьев. Словно часть пейзажа. Словно уже не человек. Она не отрывала взгляда. В груди сжалось. Как в тот момент, когда он, не слыша её, не чувствуя границ, только своё желание, наседал всё сильнее, будто она — его фантазия, а не человек. Она помнила, как плакала, задыхаясь, просила остановиться, шептала сквозь страх: — Мой мальчик… пожалуйста… нет… Он не слышал. Тогда. Сейчас — может быть. Но уже поздно. Минерва отступила от окна, прижав ладони к лицу. — Что же я сделала? Что же сделала с ним… и с собой? — прошептала она. Сириус в лесу опрокинул остаток бутылки и бросил её в сторону. Стекло глухо ударилось о дерево и раскололось. Он не шевелился. Только взгляд вверх — туда, где за листьями угадывались башни замка. — Прости… — прошептал он. — Прости меня. Сириус опустился на колени прямо в траву. Небо над лесом заволокли тяжёлые облака, будто мир готовился плакать вместе с ним. Он держал в руке острый, стеклянный осколок от бутылки, и пальцы уже были в резаных полосках, кровь медленно стекала по запястью, пропитывая рукав. Секунду он колебался. В груди всё сжалось — не от боли, от воспоминаний. Минерва. Её слёзы. Её голос, дрожащий в темноте. Её “нет”, которое он тогда не услышал. Он стянул мантию, ослабил ворот рубашки и резко задрал ткань, оголив левую сторону груди. — Прости, — прошептал он сам себе, и сжал осколок крепче. Он вёл стеклом медленно, с усилием, словно выцарапывал в собственной коже то, что не мог выразить иначе: “ПРОСТИ” Кровь сразу хлынула, испачкала пальцы, текла по телу, будто хотела смыть вину, но не могла. Он зарычал сквозь зубы — от боли, но не остановился. Только после последней буквы отшвырнул осколок в траву и тяжело опустился на спину, глядя в серое небо. Грудь пульсировала, и рана будто говорила за него. Он закрыл глаза, позволив боли быть — впервые по-настоящему, не пьяной, не яростной, а осмысленной. Он не знал, простит ли она. Он не знал, простит ли себя. Но хотел хотя бы помнить. И носить её “нет” как клеймо, пока жив. *** Минерва шла по коридору, держа в руках несколько свитков, — она пыталась отвлечь себя работой, задачами, любыми мелочами, лишь бы не думать. Но, выйдя к главному входу замка, она замерла. Сквозь открытые двери она увидела фигуру, медленно приближающуюся по дорожке от леса. Его походка была неровной, будто ноги его не слушались. Волосы спутаны, лицо бледное, но не это бросилось ей в глаза. Белая рубашка Сириуса. Пропитанная красным. Минерва сначала подумала — показалось. Может, просто тень, пятно грязи, вино… Но сердце ухнуло вниз, и она, не осознавая, что делает, бросила свитки на пол и метнулась к нему. — Сириус! — крикнула она. — Мерлин, что ты сделал? Он поднял на неё мутный взгляд, глаза затуманены болью — не только физической. — Всё хорошо… — прохрипел он. — Уже… поздно жалеть. — Не смей говорить так, — резко сказала она, хватая его за руку, чувствуя под пальцами кровь, тепло, жизнь. — Что ты сделал с собой?! Он слабо усмехнулся. — Оставил напоминание… — он приподнял ворот, и она увидела — слово на его груди, вырезанное острым стеклом: “Прости”. Минерва сдавленно ахнула, шагнула ближе, касаясь пальцами его рубашки, не зная — вырвать ли её, прижать ли к ране, ударить ли его за это. — Ты с ума сошёл… — прошептала она, и голос её дрожал. — Непослушный мальчик! Он посмотрел ей в глаза — и в этих глазах не было надежды, только горечь. — Я потерян, Минни. — Не называй меня так, — выдохнула она, но уже не с яростью, а с растерянностью. Минерва сидела на полу коридора, опершись спиной о стену, а Сириус лежал рядом, голова покоилась у неё на коленях. Она прижимала к его груди сложенный платок, пытаясь остановить кровь, и хотя рана была не смертельной, в глазах её стояла паника. — Всё из-за меня, — наконец прошептала она. — Я с самого начала должна была… быть строже. Холоднее. Отстранённее. Сириус моргнул, еле уловимо покачал головой, но она не дала ему вставить ни слова. — Я допустила, чтобы ты — ты, ребёнок, — ещё тогда в юности… — она осеклась, тяжело сглотнув. — Я чувствовала, что ты смотришь на меня иначе. И не остановила. Не поставила границу. Я думала — пройдёт. Подростковая влюблённость. Её пальцы скользнули по его волосам, невесомо, как будто пытаясь вернуть что-то обратно — в прошлое, в те дни, когда всё ещё можно было исправить. — Я должна была относиться ко всем одинаково. Ко всем, — повторила она с горечью. — А я… ты же всегда был «мой мальчик», не так ли? Сириус не ответил. Он молчал, глядя в потолок, как будто боялся, что любое его слово разрушит этот хрупкий момент — момент, когда она, наконец, проговорила то, что так долго хранила в себе. — Но я не ребёнок, — прохрипел он наконец, — и ты не виновата, Минерва. Я сам шёл по этой дорожке. Сам делал выбор. Сам всё испортил. Она сжала челюсть, отвела взгляд, но губы её дрогнули. — Ты испортил… а я позволила. Секунда молчания — и только тихий, вымученный вздох между ними. — Скажи мне только одно, — прошептала она, не глядя на него. — Почему… почему ты не услышал меня тогда? Сириус закрыл глаза. Ответ давался с трудом. — Потому что… — выдохнул он, голос сорвался, и он сжал пальцы в кулак, задевая кровоточащую царапину. — В последние месяцы я всё чаще видел тебя в своих снах. Не как профессора, не как наставника. А как женщину. В моих объятиях. Улыбающуюся. Мягкую. Близкую. Как будто это не было преступлением. Как будто мы были вместе… по-настоящему. Он приподнялся на локте и посмотрел на неё снизу вверх, взгляд его был полон боли и раскаяния. — Я просыпался от этих снов и ненавидел себя. Потому что знал, что не имею права. Но потом я видел тебя в коридоре, у доски, с кружкой чая в руках — и всё возвращалось. Моё проклятое желание, моя глупая надежда, что… может, ты когда-нибудь посмотришь на меня иначе. Минерва сидела, как будто вкаменев, не отводя взгляда от стены напротив. Её лицо оставалось спокойным, но под ресницами уже стояли слёзы. — И в ту ночь… — продолжал Сириус. — Я был пьян. Я хотел почувствовать, что хотя бы раз в жизни это не только сон. Я… я видел тебя рядом, и мне казалось, что ты останешься. Что ты хочешь остаться. Но я не услышал — не услышал, когда ты сказала “нет”. — Ты не услышал, потому что не хотел слышать. Он закрыл глаза. Слёзы скатились по вискам в волосы. — Я знаю. Наступила долгая, глухая тишина, от которой хотелось зажать уши. — И я больше не буду просить прощения, — прошептал он. — Потому что знаю, что его не заслуживаю. Но я всё ещё помню, как ты пахнешь. Минерва прижала ладонь к губам, чтобы не всхлипнуть. — Твой запах свёл меня с ума. Ты даже не представляешь… как это было. Я словно потерял рассудок. Не мог остановиться. Не мог думать. Я хотел тебя безумно — не просто телом, Минерва, — голос сорвался, и он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть всё, что с ним происходило. — Душой. Всем, что есть во мне. Так сильно, так невыносимо… что это стало разрушать. Минерва медленно встала. Тишина между ними была тягучей, будто сам воздух в коридоре стал плотнее. Она поправила мантию с тем самым движением, полным достоинства, которое Сириус знал с юности. Но теперь в этом движении чувствовалась усталость. Глубокая, пронзающая до костей. — Я… — начала она, и голос её дрогнул, — я хочу забыть. И, может быть, даже простить. Правда. Я пыталась. Но… — она посмотрела на него прямо, взглядом, в котором не осталось ни гнева, ни жалости. Только правда. — Это не в моей власти, Сириус. Он опустил голову. — Мне не нужно прощение, если оно даётся через силу. — Это не про силу, — тихо сказала она. — Это про память. Про тело, которое всё ещё помнит. Про страх, который приходит по ночам. Ты забрал у меня нечто, что я никому не позволяла тронуть. Ты разрушил не просто отношения — ты разрушил часть меня. Сириус сделал шаг назад. Он не плакал — слёзы словно закончились в нём. Только смотрел на неё, будто надеясь, что она скажет хоть что-то, что даст ему шанс. Но Минерва лишь добавила, уже отводя взгляд: — Живи с этим, как я живу. Это единственное, что мы можем сделать. И, не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла, оставив Сириуса в пустом коридоре, где даже стены, казалось, отвернулись от него. *** Майкл уже третий раз посмотрел на часы. Минерва обычно была пунктуальна, особенно когда обещала заглянуть в архив после ужина. Он уже начал тревожиться — не столько из-за её опоздания, сколько из-за её недавнего состояния. Что-то в ней было надломлено в последние дни. А сегодня… сегодня особенно. Он встал, намереваясь уже покинуть архив и пойти к ней, но в этот момент дверь отворилась. Тихо, почти неслышно, как будто она старалась не потревожить воздух. Минерва вошла, опустив глаза. Мантия её была слегка расстёгнута, волосы чуть растрепаны, и хоть её лицо было собранным, Майкл заметил — в ней что-то дрожит. Больше, чем обычно. — Минерва, — произнёс он с облегчением и сразу же нахмурился. — Я уж было хотел идти к вам. Всё ли хорошо? Она подняла на него взгляд — тёплый, но усталый. Глубокий, как старые письма, в которых каждое слово имеет вес. — Спасибо, что подождал, Майкл, — тихо сказала она. — Прости, что опоздала. Он подошёл ближе, заглянул в её лицо: — Со мной можно не притворяться. Что-то случилось? Минерва колебалась. На миг показалось, что она скажет правду. Всё. Или хотя бы часть. Но она лишь покачала головой. — Нет, всё в порядке. Просто… день был сложный. Я просто… хотела немного тишины. Здесь. Майкл кивнул, хотя чувствовал — за этими словами скрыто гораздо больше. Но он не стал давить. Не стал торопить. — Архив всегда к вашим услугам, профессор, — сказал он мягко, с улыбкой. — И я тоже. Она посмотрела на него чуть дольше, чем нужно, будто это “я тоже” задело тонкую струну внутри. И молча подошла к полке, делая вид, что ищет нужный том. Но пальцы её дрожали. Майкл стоял чуть поодаль, будто уважая её личное пространство, но внутренне разрывался. Он знал. Уже давно знал. Не всё — не детали, не каждую тень боли на её лице — но достаточно, чтобы сложить картину. Он услышал обрывки от Сириуса в коридоре, прочёл слишком многое в глазах Минервы, уловил тишину, в которой таилось больше, чем в любой исповеди. Но он молчал. Он не имел права вырвать у неё эту правду. Даже если она отравляла её изнутри, даже если она держала их на расстоянии. Он верил — когда она будет готова, она расскажет. Только тогда. Он посмотрел на неё — как она делает вид, что читает текст в старом фолианте, хотя взгляд её застывает между строк. Он знал: душа её сейчас не здесь, а где-то в прошлом. Там, где она пострадала. — Минерва, — проговорил он мягко, чтобы не испугать. — Я… я просто хочу, чтобы ты знала: я рядом. И ты не обязана ничего говорить. Никогда, если не захочешь. Минерва не выдержала. Словно натянутая струна, сорвалась от напряжения чувств, от тишины, от его терпения. Она шагнула вперёд резко, обняла его так крепко, будто он был её последней точкой опоры. Майкл на секунду замер — не от неожиданности, а от той мощи, что была в её прикосновении. Не слабость — боль. Глубокая, давняя, выстраданная. Он обнял её в ответ. Мягко. Сначала просто обвёл руками её плечи, затем осторожно притянул к себе ближе. Его губы коснулись её лба — легко, почти как прикосновение ветра. Потом шепотом, почти благоговейно, он поцеловал её в висок, в линию волос, в шею, там, где чувствовалось биение её сердца. — Я здесь, — шепнул он. — И ты не одна. — Не надо… — тихо прошептала она, отступая на шаг. — Никто не должен видеть… Ты молодой, ты еще только начал жить. А я…старуха — она усмехнулась коротко, безрадостно, — я уже давно перешагнула черту, где можно мечтать о чём-то большем. Майкл нахмурился, но не сделал резкого движения. — Перестань, — спокойно сказал он. — Ты не «старуха», и ты знаешь это. Ты умна, ты сильна, ты красива. Всё, что я чувствую — это не насмешка судьбы, и не игра. Это… — он сделал шаг к ней ближе. — Это не возраст. Это ты. Минерва. Она покачала головой, почти в отчаянии. — Люди начнут говорить. Что ты запутался. Что я поймала тебя, завлекла, воспользовалась… Что ты просто заблудился и однажды поймёшь это. А потом уйдёшь, а мне… Майкл не отвёл взгляда. — Пусть говорят. Я знаю, чего хочу. И это — не заблуждение. Я взрослый. Я делаю выбор. И если ты когда-нибудь поверишь в это — я всё ещё буду рядом. Даже если придётся ждать снова. Майкл слегка улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и голос его был тёплым, уверенным, как будто он говорил не просто слова, а истину, в которую верил всей душой. — Никто не будет говорить ничего. Потому что ты — красивая. Очень. Ты… в возрасте, да, но выглядишь бесподобно. Ты же ведьма, — он наклонился чуть ближе, — а настоящие ведьмы не стареют. Они становятся только сильнее, только ярче. Минерва хотела было отстраниться снова, но его взгляд держал её, как заклинание. — Ты не замечаешь, — продолжал он, — как на тебя смотрят. Минерва приподняла бровь, удивлённо глядя на него: — Что ты сказал? Майкл рассмеялся и пожал плечами, словно сам до конца не верил, что это произошло. — А ты не знаешь, — сказал он, с той же лёгкой усмешкой, но в голосе проскальзывала ревность, — я на днях чуть не сцепился с одним шестикурсником. Он смотрел на тебя… так, будто ты — сладость, которую он хочет попробовать. И ещё… — он передразнил, — облизал губы, как идиот. Я вскипел. Минерва округлила глаза, но не знала — то ли от смеха, то ли от ужаса. — Майкл… — Я не ударил его, — сразу успокоил он, — но, клянусь Мерлину, предупредил, что если ещё раз так посмотрит — язык свой будет искать в больничном крыле. Она закрыла лицо рукой, покачивая головой, но уголки её губ дрогнули — она едва сдерживала улыбку. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Отчасти, — признал Майкл, — от тебя. Минерва прикусила губу, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. Она отвела взгляд, но Майкл не дал ей отстраниться — подошёл ближе, мягко, но уверенно взял за руку и сказал с лукавой улыбкой: — Ну вот, кто тут себя называет старой? Ученики облизывают губы, когда ты проходишь мимо, преподаватели теряют дар речи, а я, взрослый, вроде бы мужчина, до сих пор теряю голову каждый раз, когда ты просто поправляешь волосы. Она тихо выдохнула, не зная, смеяться ей или укорить его за эти слова. — Это не смешно, Майкл… — Я и не смеюсь, — серьёзно сказал он, — я просто не понимаю, почему ты продолжаешь видеть в себе только возраст, когда вокруг все — от юнцов до стариков — видят в тебе женщину. Желанную. Минерва крепче сжала его ладонь. На миг — всего лишь миг — в её взгляде промелькнуло что-то, похожее на благодарность… и слабая, но теплая искра надежды. Её дыхание сбилось, когда он приблизился почти впритык, и взгляд их встретился — не робкий, не испуганный, а наполненный чем-то едва сдерживаемым. Майкл мягко, но уверенно обхватил её шею ладонью, большим пальцем слегка касаясь под линии челюсти. Минерва чуть дрогнула, будто сердце сжалось от наплыва чувств, прежде чем его губы коснулись её. Поцелуй был глубоким, несдержанным, почти отчаянным. Его губы смело исследовали её, он целовал её так, будто хотел стереть всю боль, что поселилась в ней. Когда он прикусил её нижнюю губу — нежно, но страстно — она выдохнула ему в губы его имя, будто молчаливо признаваясь, что хочет этого тоже. Майкл оторвался всего на секунду, тяжело дыша, глядя ей в глаза. Его голос прозвучал хрипло: — Не бойся… Я ничего лишнего не сделаю… *** НОЧЬ Минерва проснулась в холодном поту, с дрожью по всему телу. Простыни были сбиты, волосы прилипли ко лбу, а сердце колотилось так, будто вот-вот вырвется из груди. Она не сразу поняла, где находится — всё ещё казалось, будто она в том кошмаре: чужие руки, крик, который никто не слышал, голос, что сначала звал её по имени, а потом искажался до неузнаваемости. Сон был особенно жесток: в нём всё начиналось с мягкого, доброго взгляда Майкла, с его бережного прикосновения, с его обещания не делать шаг, пока она сама не будет готова. Но потом, будто кто-то исказил реальность, и черты его лица начали меняться — губы стали чужими, глаза потемнели, голос стал грубым и властным. Это был Сириус. И она, беспомощная, снова умоляла. Тело не слушалось. И в какой-то миг снова — перемена: снова Майкл, но уже не добрый. Он безжалостно насиловал её. Этот новый образ разрывал её изнутри. Минерва села на кровати, обхватив себя руками, качаясь вперёд-назад, как будто этим движением можно было стереть воспоминание сна. — Это всего лишь сон… — шептала она себе. — Всего лишь сон. Майкл не такой. Он не такой… И всё же внутри оставалась тревога: что, если однажды и он потеряет контроль? Что, если она сама не способна никому доверять больше? Даже ему. Даже тому, кто доказал свою преданность. Она вытерла лицо и встала, решив, что сегодня не сможет спать дальше. Ночь всё ещё была тёмной, но Хогвартс уже не казался безопасным домом — не для неё. Минерва накинула на себя тёплую мантию, ту самую, в которой чувствовала себя защищённой, и вышла из покоев. Каменные коридоры были тёмными, но ей не нужен был свет — она знала каждый поворот, каждый скрип деревянных ступеней. Воздух за окнами был свежим и влажным от ночной прохлады. Она чувствовала, как ветер касается щёк, словно желая успокоить. Она направилась к кабинету Альбуса. В глубине души была уверена, что он не спит. Он часто не спал в такие ночи — это был их молчаливый ритуал, когда что-то тревожило душу, они находили друг друга. Поднявшись по винтовой лестнице, она подошла к двери. Её рука замерла в воздухе. Секунда колебания — и лёгкий стук. — Входите, — донёсся спокойный голос Альбуса изнутри. Минерва медленно вошла. Кабинет был окутан мягким светом, в камине потрескивал огонь. Альбус сидел в кресле с чашкой чая, словно знал, что она придёт. — Доброй ночи, дорогая, — мягко произнёс он, кладя чашку на столик. — Или… тяжёлой? Минерва не ответила сразу. Она подошла ближе, остановилась у камина и, не глядя на него, прошептала: — Мне нужен ты… как никогда. Мне нужно поговорить с кем-то, кто… поймёт. Альбус встал и тихо подошёл к ней. Он не задавал вопросов, не торопил. — Садись, Минерва. Говори всё, что на сердце. Альбус сидел в кресле напротив неё, спиной к камину, руки сцеплены в замок, взгляд устремлён в пространство чуть выше и левее её плеча. Он слышал каждое слово, ловил каждое дыхание, но так и не поднимал на неё глаз. Минерва это заметила. И хотя она старалась говорить спокойно, уверенно, внутри всё сжималось. Она чувствовала ту стену, которая встала между ними — невидимую, но прочную, как щит, за которым он прятал боль и стыд. — Альбус… — тихо начала она, глядя на его руки. — Ты не смотришь на меня. Почему? Он сделал короткий вдох и медленно выдохнул, как будто собирался с духом. — Потому что, — ответил он хрипловато, — я не знаю, как взглянуть на тебя… не чувствуя вины. Не за то, что случилось, а за то, что не уберёг тебя. Не защитил. Минерва опустила взгляд. На мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров. — Ты ни в чём не виноват, — прошептала она. — Ты всегда был рядом, всегда делал для меня больше, чем кто-либо мог. Я сама должна была… — Нет, — резко перебил он, но всё ещё не смотрел. — Ты была… ты есть — мой свет, моя гордость. Я знал, что он смотрит на тебя иначе, чем ученик на учителя. Я знал… и всё же позволил ему остаться рядом. Он сжал кулаки, ногти впились в ладони. — Я не остановил это. Не вмешался. И теперь не могу смотреть тебе в глаза… потому что ты для меня — не просто коллега. Ты… часть моей души, Минерва. Минерва зажмурила глаза. И только тогда — впервые за весь разговор — Альбус медленно повернул к ней голову и посмотрел. И в его взгляде была не жалость, а боль и старая, невыносимо тёплая любовь. Настоящая. — Прости меня, — сказал он. — За то, что подвёл. За то, что не смог защитить тебя тогда… и даже сейчас не могу быть опорой. Минерва посмотрела в эти знакомые, усталые глаза — и впервые за долгое время почувствовала, что её сердце хоть чуть-чуть отпускает. Альбус тихо вздохнул, опустил голову и заговорил, глядя на пламя: — Я видел, как ты взрослеешь, Минерва. Видел, как из упрямой, острословной девчонки ты стала великой ведьмой… — он на мгновение замолчал, словно проглатывал ком в горле. — Ты росла на моих глазах. Я был рядом, когда ты впервые получила выговор за то, что перечила профессору. Когда ты рыдала в углу библиотеки из-за сломанной палочки… Я держал тебя за руку, когда умерла твоя мать. Минерва слушала молча, не перебивая. А он продолжал — голос его был тихим, как будто каждое слово было соткано из воспоминаний. — Я всегда был рядом. Может, не как ты того хотела… не всегда как друг, не всегда как учитель, — он посмотрел в сторону, — но я был. Потому что ты — один из самых дорогих мне людей. Он повернулся к ней — медленно, словно боялся, что она исчезнет. — И я поддерживал тебя. Даже когда ты сама себе не верила. Когда казалось, что всё рушится. И сейчас… даже если не знаю, как быть, как помочь — я здесь. Минерва молча кивнула. В её глазах стояли слёзы, но она не позволила им упасть. Только сжала пальцы в кулаки на коленях, словно удерживая хрупкое равновесие. — Спасибо, Альбус, — прошептала она. — Иногда кажется, что я всё ещё та девочка в библиотеке. Упрямая. Одинокая. И всё же… если ты здесь, может, я справлюсь. Он мягко кивнул и сказал: — Ты уже справляешься, дорогая. Ты сильнее, чем думаешь. И даже если мир тебя ломает — ты каждый раз собираешь себя заново. Я всегда буду рядом. Минерва прижалась к Альбусу с неожиданной силой — так, как прижимаются дети, ищущие утешения, тепла, защиты. Её пальцы вцепились в его мантию, словно в единственное, что ещё держит её в равновесии. Она молчала, но дрожь в теле выдавала — она плачет. Не сдерживает себя, не скрывает. Просто плачет, как девочка, как когда-то давно. Альбус сначала остолбенел. Его руки повисли в нерешительности. Он боялся… боялся причинить ещё боль, задеть что-то хрупкое. Но когда почувствовал, как её слёзы тихо касаются его груди, как её дыхание сбивается от рыданий, он медленно, осторожно, словно вспоминая забытую нежность, поднял руку и провёл ладонью по её голове. — Шшш… моя дорогая, — выдохнул он, глядя в пустоту над её плечом, — всё хорошо. Я здесь. Ты не одна. Он гладил её по волосам — так, как когда-то, когда она была совсем юной, испуганной. Его пальцы мягко скользили по седым прядям, а в голосе звучало всё, что он не решался сказать годами: забота, гордость, любовь — не та, страстная и тревожная, а отцовская, глубокая, безусловная. — Ты имеешь право быть слабой. Имеешь право чувствовать боль. Я держу тебя, — сказал он почти шёпотом, — и не отпущу. Минерва зарылась лицом в его плечо, позволив себе ещё немного остаться в этих объятиях, где было по-настоящему безопасно. Где никто не ждал от неё силы. Где можно было просто… быть. — Прости, — наконец прошептала Минерва, — я… не хотела… просто не знала, к кому ещё идти. — И правильно сделала, что пришла, — мягко ответил он. — Ты всегда можешь приходить ко мне, дорогая. Всегда. — Спасибо, — прошептала она. — За то, что не отвернулся. Он улыбнулся едва уловимо. — Я бы скорее отвернулся от солнца. Ты — свет, Минерва. Даже если сама не видишь этого. *** Минерва вышла из кабинета Альбуса в предрассветной тишине. Каменные коридоры Хогвартса были тихи, только слабый скрип её шагов нарушал покой. В её груди всё ещё отзывались слова Альбуса — его спокойствие, его вера в неё. Она впервые за долгое время почувствовала, что не сломлена до конца. Подойдя к окну, она остановилась. Тонкий свет рассвета окрашивал небо в холодный лиловый цвет. Её рука легла на подоконник, пальцы скользнули по холодному камню. Мысли не давали покоя. «Я подожду, сколько потребуется. Всю жизнь, если надо.» Слова Майкла снова всплыли в её памяти. Такие же, как когда-то — из уст Сириуса. И всё же… звучали они иначе. Не с той страстью, что обжигала, а с терпением, с надеждой. Он не требовал. Он просто был рядом. И всё чаще она ловила себя на том, что ждёт его — взгляд, прикосновение, просто присутствие. И вдруг она почувствовала: это уже не просто страх. Не просто боль. Это шаг вперёд. Она опустила взгляд и тихо прошептала: — Пожалуйста, не становись, как он… Но внутри уже знала: Майкл — другой. Она вздохнула, отстранилась от окна и пошла прочь — к себе в покои, чтобы хотя бы ненадолго прижаться щекой к подушке, прежде чем встретит новый день. Её ждали ученики. Коллеги. Майкл. И больше всего — она сама. Себя нужно было вернуть. И она начнёт. Пусть медленно. Пусть с болью. Но она встанет. *** Сириус сидел в своей комнате, облокотившись на подоконник, и смотрел, как просыпается замок. Он не спал — уже много ночей подряд. Бутылка валялась у ног, но он даже не смотрел в её сторону. Ему не хотелось больше пьянеть. Хотелось чувствовать. «Хоть немного… хоть прикосновение…» Он зажмурился и провёл рукой по лицу. В груди ныло — не телом, а чем-то глубже, как будто само время выцарапывало из него сожаление. Перед глазами всплывало её лицо. Минерва. Такая строгая. Такая гордая. Такая настоящая. И как же он… сломал это. Он помнил, как однажды она стояла у окна, не зная, что он смотрит. Её волосы — густые, серебристо-седые, мягко спадали на плечи. Он хотел подойти, зарыться в них лицом, вдохнуть запах трав и чернил, её родной аромат. «Я хочу ещё раз… зарыться в её волосы. Просто… прижаться, как мальчишка, как тогда, когда она гладила меня по голове в больничном крыле. Я бы ничего не просил. Только это.» Он закрыл глаза и вцепился пальцами в подлокотник кресла. Но в его голове звучал её голос. Сдержанный. Отстранённый. Больной. «Ты разрушил всё.» И всё, что ему оставалось — это память. И кровь на рубашке. И слово, вырезанное на груди. Прости. Но он знал: она не простит. И, возможно, не должна. *** Альбус Дамблдор сидел за своим столом, теребя край мантии, чего не делал уже много лет. Его движения были неосознанными, но лицо оставалось серьёзным. Он всё чаще задерживался в мыслях, которые не давали покоя. Минерва. Майкл. Он видел, как Майкл смотрит на неё. С теплом. С обожанием. С уважением — по крайней мере, он хотел в это верить. Но всё же… не мог избавиться от страха. Он помнил, как Сириус когда-то тоже смотрел — сначала с восхищением, потом с тенью желания, и, в конце концов, позволил этому желанию победить всё остальное. «А если и Майкл такой же?..» — думал Альбус, поджав губы. Он не осуждал страсть — нет. Он понимал, как трудно бороться с влечением, особенно если оно связано с кем-то таким, как Минерва: сильной, умной, прекрасной, неуловимо притягательной. Но она — не для того, чтобы её брали. Не для того, чтобы через неё утверждали свою власть, как это сделал Сириус. Альбус чувствовал, как в нём поднимается тревога, почти отцовская, тяжёлая. — Ты действительно любишь её, Майкл? — тихо проговорил он в пустоту, глядя на портрет Фаустуса Нигеллуса, который дремал в углу. — Или ты просто ещё один, кто хочет прикоснуться к ней и назвать это любовью? Он не знал. Пока не знал. Но если Майкл когда-нибудь причинит ей боль — Альбус поклянётся себе, он не останется в стороне. *** Альбус решал подойти к разговору с рассудительностью и терпением. Он знал: если начнёт с лобовых вопросов, Майкл может замкнуться. А потому — мягкость, наблюдение, чутьё. Всё как на экзамене, где важны не только ответы, но и реакции между строк. Утро было пасмурным, ветер гудел в коридорах, словно подсказывая — разговор будет не из лёгких. Альбус остановил Майкла у арочного окна, с видом на озеро. — Доброе утро, Майкл. — Голос Дамблдора звучал почти ласково. — Ты выглядишь… задумчивым в последнее время. Всё ли в порядке? Майкл, чуть удивлённый, кивнул. — Просто много мыслей, профессор. Работа, архив, вы же знаете. Альбус чуть улыбнулся и прищурился, словно что-то высчитывал. — Работа, конечно. Но мне кажется, в твоих глазах не только заботы о документах. Иногда глаза говорят громче слов, не так ли? Майкл неловко усмехнулся, не отвечая сразу. — Знаешь, Минерва… — продолжил Альбус медленно, глядя сквозь стекло, — она человек с непростой судьбой. Очень сильная женщина, но даже у таких, как она, есть моменты, когда хочется просто тишины и защиты, а не огня. Особенно если однажды этот огонь уже обжёг. Майкл чуть напрягся, словно почувствовал скрытый смысл в словах. — Я знаю. И я бы никогда… — начал он, но осёкся. Альбус мягко повернулся к нему. — Не спеши, Майкл. Я ведь не обвиняю. Просто хочу быть уверен: твои чувства к ней — это о ней самой, о её сердце и разуме… а не о её теле. Майкл посмотрел прямо в глаза Дамблдора — искренне, без колебаний: — Я люблю её. Не потому, что она женщина. А потому, что она — Минерва. Потому что, когда она говорит, я хочу слушать. Когда она молчит — я хочу просто быть рядом. Я не посмею торопить её. Никогда. Альбус медленно прошёлся по комнате, его пальцы поглаживали край каминной полки, будто помогая мыслям оформляться в слова. — У Минервы… — начал он тихо, как будто сам себе, — были отношения. Не один раз. Но судьба, — он горько усмехнулся, — словно обернулась к ней спиной. Или, может быть, наоборот — смотрела слишком строго. Он повернулся к Майклу. В его взгляде была усталость человека, который слишком много видел. — Её первый жених… был маглом. Она любила его но не хотела всю жизнь прятаться. Второй — муж, которого она любила, — ушёл слишком рано. Несчастный случай забрала его жизнь быстро и жестоко. Альбус опустил глаза, будто вспоминая: — Я был рядом тогда. Видел, как она держалась, когда весь мир вокруг неё рушился. Ни слёз, ни жалоб. Только работа, только долг. Как будто за это и любить её нельзя — слишком правильная, слишком достойная. Он снова посмотрел на Майкла — испытующе. — Видишь ли, судьба Минервы не давала ей шансов расслабиться. Не давала ей шансов на лёгкость. А потому, если ты входишь в её жизнь сейчас — будь уверен, что ты сможешь быть не бурей, не вспышкой, а её тихим светом. Устойчивым. Тёплым. Не обжигающим. Майкл слушал молча. Сердце гулко стучало в груди, но он не отвёл взгляда. — Я не буря, профессор, — сказал он спокойно. — Я дождь. Тот, что умывает и не пугает громом. Я останусь рядом, даже если она снова оттолкнёт. Альбус впервые за долгое время почувствовал, как ледяной страх за Минерву немного оттаивает. Но лишь немного. — Я надеюсь, ты понимаешь, что слова — это только начало. Всё остальное — в поступках. Он подошёл ближе, положил руку на плечо Майкла и с тихим вздохом добавил: — И если судьба всё-таки даст ей шанс… я надеюсь, она выберет его сама. Без страха. И без боли. Майкл чуть опустил голову, уважительно, но с твёрдостью в голосе, ответил: — Профессор… я понимаю вашу тревогу. И вы имеете на это право. Но вы должны знать: мне всё равно, сколько у Минервы было отношений до меня. Он поднял взгляд, прямо встретившись с глазами Альбуса. — Я знаю, что она прожила долгую, трудную, насыщенную жизнь. Что у неё была любовь, потери, выборы, ошибки. Это и делает её такой — настоящей. И если сейчас я чувствую, что люблю её — значит, я люблю всё в ней. С прошлым, с болью, с возрастом, с седыми волосами, с её сдержанностью и её ночными страхами. Майкл чуть улыбнулся. — Потому что если любовь настоящая — она не просит стереть прошлое. Она обнимает вместе с ним. Альбус долго молчал. Глядя на молодого мужчину перед собой, он чувствовал одновременно облегчение и беспокойство. — Минерва — не просто женщина, — сказал он наконец. — Она как редкая книга. Её не читают за вечер. Её изучают годами, возвращаются снова и снова к страницам, которые когда-то казались понятными… и вдруг открываются по-новому. Майкл кивнул. — И я готов читать её всю жизнь. Даже если она не откроет мне все главы. В этой тишине Альбус впервые позволил себе искренне вздохнуть с лёгкостью. Он всё ещё переживал, всё ещё сомневался, но в этом юноше было нечто… не похожее на Сириуса. Не обжигающее. Надежное. — Хорошо, — тихо сказал Альбус. — Будем надеяться, что судьба в этот раз позволит ей — и тебе — шанс. И что ты его не упустишь. Майкл улыбнулся мягко, чуть смутившись, но в глазах у него сверкнула благодарность. — Услышать это от вас… для меня очень важно, профессор. Альбус, глядя в его искреннее лицо, слабо кивнул. — Ты ведь знаешь, Майкл… когда ты только родился — Минерва уже преподавала в Хогвартсе. Я хорошо помню, как она впервые зашла в класс, полная строгости, молодая, но с той же невероятной внутренней силой. Он тихо усмехнулся. — Тогда она была моим гордостью и головной болью одновременно. Удивительная, упрямая, яркая. Уже тогда в её взгляде был огонь. Но… в то же время, она была одинока. Даже когда рядом были люди. Майкл слушал, затаив дыхание. Альбус продолжал: — Ты должен понимать… Минерва не из тех, кто просит о помощи. Даже когда она на грани. Поэтому, если ты действительно рядом — не жди, когда она скажет. Смотри в её глаза, слушай между слов. Майкл тихо ответил: — Я это уже чувствую. Иногда её боль — это просто тень в голосе. Но я научился видеть. Альбус с уважением кивнул. — Тогда, может быть, в этот раз… она действительно не останется одна. Майкл чуть улыбнулся, но его голос дрогнул от эмоций: — Я не позволю. Никогда. *** Сириус шагал по коридору с опущенной головой, руки в карманах, взгляд тяжёлый. Он не ожидал никого встретить в этот час — Хогвартс словно замер в тишине перед вечером. Но вдруг, обогнув поворот, он остановился как вкопанный. Минерва. Она стояла, будто в раздумьях, у одного из высоких окон, и лунный свет серебрил её волосы. Ветер из приоткрытого окна слегка трепал край её мантии. Она обернулась на звук шагов — и их взгляды встретились. Сириус сразу отвёл глаза, будто получил удар. Он сделал движение в сторону, намереваясь пройти мимо, не сказав ни слова, но Минерва вдруг заговорила — тихо, но резко: — Проходи. Он остановился. На секунду замер, потом с трудом выдохнул: — Минерва… Сириус шагнул ближе, нерешительно, но она сразу напряглась. Он остановился. Их разделяли всего пара метров. Он опустил голову, голос его стал совсем тихим: — Ты всё ещё носишь тот же аромат. И я всё равно чувствую… — Хватит, — почти прошептала Минерва. — Это не твои слова больше. Я — не твоё воспоминание. Не твоя фантазия. Минерва обернулась, готовая уйти, когда в одно мгновение почувствовала, как Сириус прижался к ней, уткнувшись лицом в её седые волосы, вдыхая их запах жадно, словно спасаясь от боли. Минерва замерла, но затем её голос прозвучал резко и отчётливо: — Отпустите, мистер Блэк. Немедленно. Он не отреагировал сразу, лишь крепче сжал объятие, как будто боялся, что если отпустит — потеряет её окончательно. — Я помню… — прошептал он в её волосы. — Помню, как ты пахла, когда наклонялась надо мной… когда называла меня своим мальчиком… — Вы пьяны, — сказала она сквозь сжатые зубы, чувствуя, как горький запах алкоголя пробивается сквозь её волосы, её мантию, разъедая прошлое и настоящее. — Отпустите. Или клянусь Мерлином, я… Он наконец отстранился — медленно, будто с усилием, как человек, сползающий с обрыва. Его глаза были затуманены, в них плескалась боль и вина, но всё же в голосе осталась слабая, надломленная упрямость: — Прости… я просто… я скучаю. Минерва стояла неподвижно, глядя на него, как на призрака. Ни жалости, ни гнева в её взгляде — только усталость. Словно эта сцена уже повторялась в её голове десятки раз, и каждый раз — одна и та же развязка. — Скучать — это не оправдание. — Её голос был тихим, но твёрдым. — Это никогда не будет оправданием. Она развернулась и ушла, не оглядываясь. А он остался в коридоре, пьяный, один, вновь прижимая к груди то, что потерял навсегда. *** АРХИВ Сириус стоял в коридоре, спрятавшись в тени колонны, и наблюдал, как Минерва разговаривает с Майклом. Он видел, как она впервые за долгое время позволила себе улыбку — лёгкую, усталую, но настоящую. Майкл смотрел на неё так, будто перед ним было не просто важное существо, а целый мир, хрупкий и ценный. Он держал её за локоть, аккуратно, с почтением, и Сириус почувствовал, как в груди что-то кольнуло. Папка в его руках хрустнула — пальцы сжались так сильно, что тонкий картон начал рваться по краям. Он чувствовал, как пульс ударяет в висках, а горечь растекается по горлу. Минерва обернулась к нему на долю секунды, встретившись взглядом. Но её глаза тут же скользнули мимо — будто он был прозрачным. Сириус резко зашагал вперёд, толкнул дверь архива и вошёл, не сказав ни слова. Майкл приподнял голову, хотел было поприветствовать, но замер, заметив, как перекошено лицо Блэка. Тот прошёл мимо, будто воздуха не хватало, с шумом бросил папку на стол и сел, уставившись в одну точку. — Доброе утро, — всё же тихо произнёс Майкл, стараясь сохранить в голосе уважение. Сириус не ответил. Только губы дрогнули, будто хотел что-то сказать — и не смог. В помещении повисло тяжёлое молчание, наполненное невысказанным, давящим и болезненным. Сириус остался в архиве, сидел за дальним столом, опустив голову, будто что-то просматривал в бумагах. Но каждый нерв его тела чувствовал, как Минерва и Майкл общаются за несколько шагов от него. Он не слышал слов, но видел, как она смотрит на Майкла — с мягкостью, теплом, той самой близостью, которую когда-то хранила только для него. А потом — она коснулась руки Майкла. Лёгкое, почти незаметное движение. Сириус подумал сначала, что ему показалось. Но нет — её пальцы задержались. Она наклонилась чуть ближе, будто что-то шепчет, и улыбнулась. Сириус резко встал, стул громко заскрипел по полу. Минерва сделала вид, что не заметила. И тогда она прошлась мимо Майкла, случайно — нарочито — провела рукой по его плечу, задержавшись. Майкл посмотрел на неё с удивлением и лёгким румянцем, не до конца понимая, что происходит. — Будь осторожен, мальчик, — проговорил Сириус с ледяной усмешкой, глядя на него, но на самом деле — мимо, прямо в глаза Минерве. — Некоторые женщины умеют обволакивать, как туман. Тёплые взгляды, тонкие прикосновения… А потом, когда ты уже по уши в ней — резко оттолкнут. Сделают из тебя чудовище, обвинив в своих страхах. Майкл медленно поднялся со стула, его глаза вспыхнули — не яростью, а решимостью. Он шагнул ближе к Сириусу, но сохранил спокойствие. — А может, дело не в женщинах, а в мужчинах, которые не умеют сдерживать свои желания, — произнёс он тихо, но твёрдо. — И путают любовь с владением. Сириус насмешливо приподнял бровь, но в глазах мелькнуло что-то колкое, почти уязвлённое. Минерва стояла между ними, не вмешиваясь, но её дыхание стало резким, пальцы сжались в кулак. Она знала, к чему клонит Сириус. И она не могла позволить ему отравить и это. — Выйдите, мистер Блэк, — произнесла она холодно. — Немедленно. Это не место для ваших жалких попыток проецировать вину. Сириус, даже уходя, не мог не бросить последнюю колючку через плечо: — Интересно, как скоро ты начнёшь звать её мамой вместо любимой, мальчишка? Майкл резко рванулся вперёд. В его глазах больше не было терпения — только вспышка ярости и решимости защитить не только Минерву, но и собственное достоинство. Его кулак сорвался прежде, чем кто-либо успел сказать хоть слово. Удар пришёлся точно — Сириус пошатнулся, отступил назад, опираясь на полку архива. Минерва воскликнула: — Майкл! — и тут же бросилась вперёд, вцепившись в его плечо. — Пожалуйста. Прошу, не надо! Он тяжело дышал, сжав кулаки, но уже не делал новых шагов. А Сириус, выпрямляясь, провёл рукой по лицу — и увидел на пальцах кровь, струившуюся из носа. Он посмотрел на неё почти с удивлением… и не шевельнулся в ответ. — Хочешь, добей? — тихо сказал он. — Всё равно хуже уже не будет. — Замолчи, — проговорила Минерва так, как будто каждое слово причиняло ей боль. Она посмотрела на него, на его осунувшееся лицо, на алую каплю, упавшую на белую рубашку. — Просто… уйди. Сириус кивнул. Он не спорил. Не оправдывался. Только молча вышел, не вытирая кровь — как будто хотел сохранить этот след удара, как напоминание. Майкл остался стоять, сжав кулаки, а Минерва всё ещё держала его за плечо, чувствуя, как напряжён каждый его мускул. *** Минерва не могла усидеть на месте. Всё внутри неё гудело от тревоги, хоть снаружи она казалась собранной. Она шла по коридору, но в мыслях возвращалась снова и снова к тому моменту… к тому удару, к тому, как Сириус пошатнулся, как медленно поднял руку к лицу — и не сделал ничего в ответ. Он всегда был огнём, взрывом, сгустком беспокойства. Он не умел молчать, не умел быть смирным. А тут — не сопротивлялся, не ударил в ответ, даже не огрызнулся. Только кровь на его лице. Кровь… и пустота во взгляде. Она остановилась у окна, положив ладонь на холодный подоконник. — Почему ты просто стоял? — прошептала она, хотя его не было рядом. — Почему не взорвался, как всегда? *** Поппи внимательно посмотрела на Минерву, заметив её тревожный взгляд и усталость, затаившуюся в чертах лица. — Конечно, Минерва… я понимаю, — тихо сказала она, кладя руку на плечо подруги. — Я схожу к нему. Но никто не узнает, что это по твоей просьбе. Минерва кивнула молча, словно боялась, что голос её дрогнет, если она скажет хоть слово. Она уже собиралась уходить, но Поппи мягко остановила: — Ты ведь знаешь, что не обязана всё носить в себе. Не сейчас. Минерва выдавила слабую улыбку, в которой было столько боли, что Поппи стало не по себе. — Просто… присмотри за ним. Мне… мне нужно знать, что он жив. Вот и всё. Она ушла, оставив после себя лёгкий аромат ирисов и ощущение незаконченного разговора. А Поппи, не задавая больше ни одного вопроса, направилась к лазарету, где теперь временно обитал Сириус — с перебинтованной рукой и упрямым молчанием. *** Когда Поппи вошла в кабинет, Сириус сидел на одном из кресел, его взгляд был направлен в окно, как будто он старался избежать реальности, которая вновь оказалась слишком тяжелой для восприятия. Он даже не обернулся, но когда Поппи закрыла дверь, он всё-таки взглянул на неё, его глаза были полны того, чего она не могла понять — отчаяния или усталости, или чего-то еще. — Минерва, да? — спросил Сириус, его голос был низким и усталым, но в нем не было злобы или агрессии, только обостренная тревога. — Я мог бы и сам догадаться, что она… о тебе позаботится. Поппи шагнула ближе, заметив, как он осторожно держит свою руку, забинтованную и покрытую следами крови. Она не ответила сразу, но её взгляд оставался мягким и немного сочувствующим. — Ты думаешь, она будет счастлива, если я скажу, что я в порядке? — спросил Сириус, опустив голову, будто ожидая от Поппи честного ответа. Поппи вздохнула, пристально глядя на него. Она не хотела быть слишком прямолинейной, но ей было ясно одно — Сириус переживал не только из-за того, что произошло между ним и Минервой, но и из-за своей собственной внутренней борьбы. — Она переживает, Сириус. Ты же знаешь, что она… всегда беспокоится, когда ты страдаешь. Но её сердце не простит то, что случилось. Сириус сжался, будто слова Поппи были для него болью. Он всё это знал, и, возможно, понимал даже больше, чем она думала. Но именно эта боль не давала ему покоя. — Ты погубишь себя, Сириус, если будешь продолжать так. Пьянство не решит твоих проблем. Ты теряешь контроль, а это — единственное, что тебе сейчас нужно. Его глаза на мгновение затуманились, и он взглянул на бутылки с легким недоумением, как будто осознавал только сейчас, насколько глубоко он зашел. — А ты думаешь, что это поможет? — его голос был едва слышен, полный усталости и отчаяния. — Я же не могу быть тем, кем хочу быть для неё. Я всегда буду тем, кто ей причинил боль. Поппи присела рядом с ним, стараясь не давить, но всё же говоря с искренним беспокойством: — Я понимаю, что ты переживаешь, и ты прав, она — красивая женщина. Но она не просто объект для страстных желаний. И ты не можешь контролировать её чувства, тем более, что все это из-за твоего поведения. Минерва… она сильная, и она будет смотреть на тебя иначе, если ты начнешь брать ответственность за свои поступки. Сириус молчал, не зная, что сказать в ответ. Он чувствовал, как её слова проникают в его сознание, заставляя его сомневаться в своем выборе. Минерва всегда была такой для него недосягаемой, такой идеальной, что все его решения всегда были исполнены страха и желания обрести её. Поппи тихо вздохнула, она знала, что не сможет изменить его боль, но могла предложить ему способ вырваться из этого круга саморазрушения. — Всё ещё есть шанс, Сириус. Ты должен начать контролировать себя и свои поступки. Пьянство и слёзы не решат всё. Ты должен быть сильнее ради неё и ради себя. *** Сириус с каждым днём становился тенью самого себя. Он не ел — просто не чувствовал в этом смысла. Только пил. Один, в своём кабинете, где ставни были почти всегда прикрыты, а воздух пах пылью, перегаром и каким-то выцветшим прошлым. Щёки ввалились, скулы заострились, кожа стала почти болезненно бледной. Его глаза, прежде полные огня и задора, теперь смотрели в пустоту — без смысла, без направления. Он уже не смеялся. И не спорил. Просто существовал, день за днём, бутылка за бутылкой. Минерва это замечала. Слишком хорошо замечала. Она не осмеливалась даже взглянуть на него, когда он проходил мимо. Её страх — первобытный, рефлекторный — был сильнее её сострадания. На ужине за длинным столом преподавателей царила напряжённая тишина, сквозь которую пробивались редкие фразы о расписании занятий и погоде. Но взгляды всё чаще и чаще обращались к Сириусу. Он сидел, чуть ссутулившись, опершись локтем о край стола. Лоб блестел от пота, даже несмотря на прохладный воздух. Он не притронулся к еде, только молча пил воду, как будто пытался смыть что-то горькое внутри. — Всё ли с вами в порядке, мистер Блэк? — осторожно спросил профессор Флитвик, повернувшись к нему со своей стороны. — Да, — коротко бросил Сириус, не поднимая глаз. Его голос был хриплым, натянутым. — Вы выглядите… истощённым, — заметила профессор Спраут, обеспокоенно. — Может, стоит обратиться к мадам Помфри? — Я в норме, — глухо повторил Сириус, сжав вилку в руке так сильно, что побелели костяшки пальцев. Минерва молчала. Она даже не подняла глаз. Сидела, будто не слышала ни вопросов, ни ответов. Но она слышала. С каждой новой каплей пота на его лбу, с каждым встревоженным взглядом коллег, ей становилось всё тяжелее дышать. Она чувствовала вину, но не могла позволить себе ни слова. Ни одного взгляда. Майкл в это время украдкой наблюдал за ней. Он видел, как напрягалась её шея, как напрягались пальцы на столовом ноже. Он знал: внутри неё происходит буря. Минерва вздрогнула, когда тёплое дыхание Майкла коснулось её уха. — Всё в порядке ? — прошептал он, склоняя голову ближе, почти не касаясь её волос. Его голос был мягким, заботливым, почти не слышным для окружающих, но достаточно ясным для неё. Она чуть повернула голову, избегая его взгляда. На мгновение её ресницы дрогнули, будто сдерживая что-то тяжёлое внутри. — Не здесь, — ответила она едва слышно, сжала губы и выпрямилась. Сириус всё видел. Он сидел, уставившись прямо на них, с пустым взглядом, но в глубине глаз его будто вспыхнул угасший огонь. Майкл не видел этого — он был занят Минервой. Но Сириус… он жадно ловил каждое движение, каждый её вдох рядом с другим мужчиной. Рука его снова потянулась к бокалу, но вино было недопито. Он сжал его, сдерживая дрожь в пальцах. Невыносимая ревность, отчаяние и чувство утраты смешались в нём, как яд. Он не знал, чего ему хочется больше — забыться в одиночестве… или вмешаться. Майкл нежно провёл ладонью по плечу Минервы, словно утешая, словно просто подтверждая — я рядом. Его прикосновение было полным трепета и уважения, не дерзким, не вызывающим. Минерва на мгновение закрыла глаза, будто черпая в этом движении силу. Но в зале раздался скрип стула. Сириус резко встал. Его движения были быстрыми, шумными, даже слишком — как у человека, который больше не может оставаться в одном пространстве с тем, что разрывает его изнутри. Несколько преподавателей обернулись, но он не посмотрел ни на кого. Просто отвернулся и вышел из зала, ничего не сказав. Даже не бросил язвительного комментария — что, пожалуй, пугало больше. Минерва напряжённо смотрела в след. Майкл отвёл руку, чувствуя, как в воздухе повисло странное напряжение. — Он всё ещё смотрит на вас так, — тихо сказал он. — Как будто не отпустил. Минерва слабо улыбнулась — устало и печально. — Он и не отпустит, — сказала она едва слышно. — Просто теперь в нём нет ни сил, ни права. Майкл резко повернулся к Минерве, глаза его сверкнули гневом, который он больше не хотел сдерживать. — Он даже не посмеет, — сказал он грубее, чем хотел, но не смог смягчить голос. — Пока я рядом с тобой — ни один человек, особенно он, не причинит тебе ни капли боли. Ни взгляда, ни слова. Минерва растерянно посмотрела на него, будто в его голосе что-то впервые прозвучало по-настоящему пугающе. — Майкл… — Если он снова приблизится. Если сделает хоть шаг, — перебил он её. — Я клянусь, я убью его. Мне не важно, кто он. Я не позволю. Не снова. Он тяжело дышал, как будто сам испугался своей ярости, но не отступил. А потом вдруг шагнул ближе, сжал её ладони в своих — бережно, как будто перед ним стояла не женщина, а та самая разбитая, уставшая душа, которую он хочет спасти. — Прости… — прошептал он уже тише. — Я просто не могу смотреть, как тебе больно. Я люблю тебя. Минерва, я всё сделаю, чтобы никто… никто больше не посмел. *** КОРИДОР Майкл обнял её за талию, прижимая осторожно, будто опасаясь задеть боль, которая всё ещё жила в её теле и памяти. Его рука скользнула вверх, замирая на изгибе спины, в то время как губы коснулись её шеи — мягко, медленно, как дыхание весеннего ветра. — Ты дрожишь, — прошептал он, не отстраняясь, а наоборот, ещё крепче заключая её в объятие. Он поднял голову, провёл губами по линии её скулы — ласково, с трепетом, как будто каждая точка на её коже была для него священной. Целовал её сдержанно, но с нарастающим жаром — не страсти, а любви, глубокого желания быть рядом, беречь. — Позволь мне быть рядом… — почти неслышно выдохнул он у её уха. — Не нужно бояться. Ты — моё всё. Сириус стоял в тени арочного проёма, и когда увидел их, в его глазах мелькнуло что-то необъяснимое — не то ярость, не то отчаяние. Он сделал несколько медленных шагов вперёд, и хлопнул в ладони, нарочито громко, с язвительной усмешкой. — Браво, — процедил он. — Просто чудесно. Не хватало только свечей и скрипки. Минерва вздрогнула и медленно повернулась к нему. Майкл сразу напрягся, но остался рядом, не отпуская её руку. — И знаешь, Минни, — продолжил Сириус с фальшивой улыбкой, — можно было не мучить меня годами. Просто сказать: «Я люблю Майкла. А тебя, Сириус, — нет». Всё было бы куда проще. Я бы… понял. В его голосе сквозила боль, и, несмотря на ядовитые слова, слышалась настоящая обида. Он сделал шаг ближе, глаза его горели. — Я бы ушёл. Честно. Только не надо было играть. Не надо было молчать. Не надо было делать вид, что тебе есть дело. Минерва сжала пальцы Майкла и прошептала: — Хватит… Пожалуйста… Но Сириус уже не слушал — он говорил срывающимся голосом, будто из него вырывалось то, что долго сдерживал. — Я всё понял теперь. Просто не сразу. Но теперь — ясно как день. Сириус стоял, не отводя взгляда, и в его голосе уже не осталось иронии — только горечь, с каждой фразой она становилась всё глубже. — Я ведь старался, — продолжал он. — Глупо, смешно, но пытался. Ждал, молчал, делал вид, что мне плевать, когда ты отстранялась. А он… — Сириус кивнул на Майкла. — Он просто появился. И всё. За какие-то четыре года он стал тебе ближе, чем я за всю свою жизнь. Он фыркнул, облизал губы — в жесте, полном бессилия. — Конечно. Молодой, свежий, заботливый. Всё ещё не озлоблен. Всё ещё верит, что ты — это подарок судьбы, а не человек с багажом, болью и холодом в глазах. — Он взглянул на Минерву, почти с сожалением. — Тебе ведь с ним хорошо, правда? Комфортно. Безопасно. Минерва не отвечала. Она молча стояла рядом с Майклом, взгляд был опущен, губы крепко сжаты. Сириус усмехнулся, но в усмешке больше не было язвительности — только усталость. — Тебе, парень, повезло. Она сама пришла к тебе. Добровольно. Сама легла в руки, да? Майкл сжал кулаки, и Минерва мгновенно напряглась, но не успела ничего сказать. — А со мной, — продолжал Сириус, чуть склонив голову, — она кричала, плакала, умоляла. А тебя — наверное, зовёт сама в постель. — Не смей! — прошипел Майкл. Но Сириус, словно подливая масла в огонь, добавил почти шепотом, с той самой кривой ухмылкой: — Сладкая, да? Такая нежная, вкусная… в твоих руках, наверное, как шелк. Или как жертва? В следующую секунду Майкл рванулся вперёд. Кулак врезался в лицо Сириуса с хрустом. Минерва вскрикнула, но Майкл уже не слышал. Он бил его снова и снова, срывая злость, страх, бессилие, всё, что копилось месяцами. Сириус не защищался. Он даже не пытался закрыться. Он лишь улыбался, сквозь кровь, стекающую по губам и подбородку, и говорил хрипло: — Бей… бей, раз ты не можешь победить по-другому. Ты хотя бы честнее меня… ты не прятался. Майкл был как в тумане — ярость застилала разум, удары сыпались один за другим, каждый — как крик, как отчаяние, как страх потерять. Он не слышал, как Минерва кричала его имя. Не чувствовал ничего, кроме боли — своей и чужой. И вдруг между ним и Сириусом встала она. — Хватит! — закричала Минерва, раскинув руки, преграждая путь. — Майкл, пожалуйста, остановись. Прошу тебя… прошу… Он застыл. Его рука поднялась — но, увидев перед собой её лицо, искажённое болью и слезами, он отшатнулся, будто очнулся от кошмара. Минерва стояла перед Сириусом, заслоняя его собой. Тот тяжело дышал, опираясь о стену, лицо было избито, губы в крови, но он по-прежнему не двигался. Только глядел — то на Майкла, то на Минерву. — Ты… защищаешь его? — прохрипел Майкл, с трудом дыша, сжав кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Я защищаю тебя, — прошептала Минерва. — От самого себя. Между ними повисла тишина. Сириус тихо усмехнулся сквозь кровь. — Вот и всё, — сказал он с надломом. — Всё как всегда. Я — зверь. Он — герой. А ты… ты всё равно выберешь боль. Минерва не обернулась. Она всё ещё стояла спиной к нему. Только голос её дрожал: — Уходи, Сириус. И он, шатаясь, молча пошёл. А Майкл стоял в коридоре, опустив голову. Ему вдруг стало страшно — не за Минерву, не за Сириуса, а за то, кем он только что сам стал. Сириус брёл по коридору, медленно, будто с каждой каплей крови, стекающей по подбородку, из него уходила последняя гордость. Минерва шла следом, неслышно. Она не окликала, не звала — просто наблюдала, как он, покачиваясь, почти в слепую поднимался по ступеням, будто не чувствовал боли вовсе. Или чувствовал — и принимал её как должное. Он свернул не в крыло госпиталя, а в сторону своей комнаты. Минерва ускорила шаги. Когда он дёрнул ручку двери, она подошла ближе. — Ты не собираешься к Поппи? — спросила тихо. Сириус не обернулся. — Что ты здесь делаешь? — выдохнул он. — Я же зверь, ты сама это говорила. Оставь меня в покое, Минерва. Она не ответила. Просто смотрела на него — не с жалостью, не с любовью, даже не с виной. С болью. — Я привык к одиночеству, — продолжил Сириус, отводя взгляд, — ещё с детства. Так что не надо… не надо играть в спасение души, которая давно погибла. Ты же всё равно теперь не веришь в меня. Минерва сделала шаг вперёд, но он резко поднял руку, будто отталкивая воздух между ними. — Майкл ждёт тебя, — прошипел он. — Беги к нему. Любимый твой. Герой. Он ведь, наверное, ищет тебя. А то вдруг увидит, как ты к чудовищу пришла, и… — он криво усмехнулся. — Добьёт меня окончательно. — Не говори так, — тихо сказала Минерва. — Никто тебя не добьёт, Сириус. Ни он. Ни я. Только ты сам можешь это сделать. Сириус опустил глаза. Его плечи дрожали, но он не плакал. Он просто стоял перед ней — разбитый, пьяный, уставший, с внутренностями, разодранными осколками любви и вины. — Уходи, Минни, — прошептал он. — Пожалуйста. — Впервые… — прошептала Минерва, делая ещё шаг ближе. — Впервые ты хочешь, чтобы я ушла. Сириус молчал. Он не смотрел на неё, глаза были опущены, будто каждая секунда рядом с ней причиняла физическую боль. — Ты столько раз цеплялся за моё присутствие, даже когда я отталкивала… — продолжила она мягко. — А теперь просишь уйти? Она подошла вплотную, и Сириус слабо вздрогнул, когда её рука легла на его плечо. — Не могу, — прошептала Минерва. — Не уйду. Пока ты вот в таком состоянии… я не уйду. Он хотел что-то сказать — оттолкнуть, усмехнуться, обидеть — но язык словно онемел. — Я должна обработать твои раны, — строго сказала она, уже привычным тоном профессора. — И ты позволишь мне это сделать. Или, Мерлин свидетель, я позову Поппи. — Только не Поппи, — выдохнул Сириус почти с мольбой. — Тогда сиди тихо, — сказала Минерва и, не дожидаясь разрешения, вынула из складок мантии флакон антисептика и мягкую ткань. Он сел, опустив голову, будто сдался. И пока она осторожно касалась кровоподтёков и ссадин, он прошептал: — Прости… за всё. За то, что когда-то стал тебе болью. Минерва замерла на миг, но ничего не сказала. Только продолжила обрабатывать раны — молча, аккуратно, почти с нежностью, которую так давно скрывала. Сириус тихо вздохнул, когда холодное зелье коснулось свежей ссадины на его скуле. Минерва работала медленно, почти бережно, и запах лечебного настоя наполнил комнату. — Помнишь, — тихо начала она, не глядя ему в глаза, — когда ты был на последнем курсе и вернулся с подбитым глазом после драки с Эйвери? Сириус чуть усмехнулся уголком губ. — Конечно помню… Ты тогда ворвалась в спальню Гриффиндора как ураган. Минерва продолжила обрабатывать ссадину у него на лбу. — Я не ворвалась. Я зашла строго и требовательно, как полагается замдекану. — Да-да, — усмехнулся он. — Но ты всё равно принесла с собой аптечку, как будто предчувствовала. Она на миг остановилась и чуть покачала головой. — Потому что знала, что ты всегда лезешь в неприятности. — А я тогда был счастлив… — тихо прошептал он. — Сидел вот так же перед тобой, а ты лечила мои раны и ворчала. Но в глазах у тебя… был свет. Не такой, как сейчас. Минерва опустила глаза, спрятав боль. — Я заботилась о тебе тогда… — сказала она мягко, сдержанно, но в голосе дрожал оттенок усталости, — потому что любила тебя как сына, Сириус. Не больше. Ты был мальчиком, которым я гордилась, который доводил меня до слёз и до смеха, но ты был моим учеником, моим гриффиндорцем. Он открыл глаза и медленно повернул голову к ней. Взгляд был полон боли и чего-то ещё — то ли стыда, то ли сожаления. — А сейчас? — хрипло спросил он. — Сейчас… — выдохнула она и, наконец, посмотрела прямо в его лицо. — Сейчас я всё ещё забочусь. Всё ещё волнуюсь. Потому что я вырастила тебя. Я провела бессчётное количество часов, ночей, переживая за тебя, ругая тебя, вытаскивая из бед. Это не исчезает просто так. Сириус тихо усмехнулся, горько. — Значит, всё это время… Ты никогда не видела во мне мужчину? Минерва сжала губы, словно пыталась не сказать лишнего, но потом, чуть покачав головой, спокойно произнесла: — Я не имела права видеть в тебе мужчину. И ты тоже не имел права просить этого. Он отвёл взгляд и тяжело сглотнул, будто эти слова были чем-то окончательным. — Я только хотел, чтобы ты… хоть когда-нибудь посмотрела на меня так же, как на него, — тихо сказал он, не называя имени. Минерва не ответила сразу. Она аккуратно сложила бинты, убрала пузырёк с зельем в сумку и только тогда прошептала: — Я смотрю на тебя, Сириус. Но как на своего заблудшего мальчика. Такого, которого всё ещё хочется уберечь — несмотря ни на что. — У меня уже нет смысла жить… — выдохнул он. — Зачем, если всё, ради чего я держался… просто… недостижимо? Я люблю тебя, Минерва. По-настоящему. Всей душой. Но ты никогда не посмотришь на меня иначе. Никогда. Он посмотрел на неё, глаза были влажными, красными, но он больше не плакал — будто всё уже выгорело внутри. — Ты смотришь на меня как на мальчика. Как на кого-то, за кем надо присматривать, кого надо пожалеть. А я всё это время ждал, надеялся… — он усмехнулся. — Думал, если дождусь, если стану старше, если стану нужным… Но теперь я знаю. Это никогда не изменится. Минерва тихо вдохнула, но не приближалась. В её взгляде не было равнодушия — там было сострадание и горечь. — Сириус… — начала она, осторожно. — Я не могу дать тебе то, чего ты хочешь. Не потому что ты плохой или недостойный. А потому что рана между нами слишком глубокая. И слишком многое уже случилось. — Тогда скажи, — с отчаянием произнёс он, — ради чего мне оставаться? Ради чего просыпаться каждый день, если всё, что я чувствую, — отвергнуто? Если даже ты, кого я любил всю жизнь, не видишь во мне ничего, кроме несчастного ребёнка? Он поднялся, шатаясь, кровь ещё проступала сквозь бинты, но он будто не замечал боли. — Скажи хоть одну причину, Минерва. Одну. Она не ответила сразу. Только посмотрела на него, долго и серьёзно. Потом медленно подошла и произнесла: — Живи… потому что когда-то ты умел смеяться. Потому что когда-то ты был тем, кто освещал этот замок, а не затмевал его. Потому что в тебе всё ещё есть что-то хорошее. Даже если ты сам этого не видишь. Она тихо дотронулась до его руки — не как к любимому, не как к мужчине, а как к человеку, который на грани. — Не для меня живи. Для себя. Или хотя бы для того, чтобы однажды снова почувствовать, что ты нужен. Только не так, как сейчас. Не через боль. Не через разрушение. Сириус сжал кулаки, глаза его дрожали от эмоций, и всё, что он смог, — это шепнуть: — Ты всё равно не любишь меня… — День начинается с тебя, Минерва… и заканчивается тобой. Всё, что я делаю, всё, что я чувствую — это всё про тебя. Без тебя… — он горько усмехнулся, — без тебя и жизни нет. Ты — смысл, ты — воздух. Он сделал шаг в сторону, не глядя на неё, будто прятал то, что больше не мог сдерживать. — Прошу тебя, оставь меня… — сказал он почти умоляюще. — Пока я ещё могу держать себя в руках. Пока не сорвался. Пока не сказал или не сделал то, о чём снова буду жалеть. Я… я не хочу быть чудовищем снова. Он медленно повернул голову, и в его взгляде больше не было злости или упрёка — только усталость и отчаяние. — Я прошу не из гордости. Не из обиды. А потому что боюсь. Себя. Того, кем я становлюсь рядом с тобой. Я ведь… не справляюсь, Минерва. Он отвернулся, снова опустив голову. Молчание в комнате стало тяжёлым, как свинец, и только слабое дыхание Сириуса напоминало, что он всё ещё здесь — в этой тьме, на краю. Минерва приблизилась к нему осторожно, почти неслышно. Как будто боялась спугнуть хрупкий момент, как птицу с ладони. И когда она обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине, то прошептала: — Ты всегда будешь моим мальчиком. Как бы ни ранил, как бы ни заблудился… Я всё равно тебя помню — того Сириуса, которого вырастила. Сириус закрыл глаза, будто этот жест возвращал ему дыхание. Он не поднял рук в ответ, но его тело чуть расслабилось в её объятиях. Он шептал почти беззвучно: — Прости меня… Просто за всё. За всё, что не смог. Что не сдержал. Она молчала. Не нужно было слов. Только тёплая ладонь, легшая на его грудь, как в те далёкие школьные годы, когда она утешала его после драк и потерь. Только сейчас в этом прикосновении было гораздо больше боли — и гораздо больше любви. *** Сириус ворочался в постели, покрывало сбилось, лоб снова покрылся потом. В полудрёме он метался, как будто хотел убежать от самого сна, но тот был цепким, липким — и не отпускал. Он стоял в коридоре. Мрамор блестел под ногами, свет факелов колыхался, как будто от дыхания чьих-то чувств. Перед ним — они. Минерва и Майкл. Майкл стоял близко, слишком близко. Его руки скользнули по талии Минервы, и она не отстранилась. Более того — она улыбалась. Её глаза были полны чего-то такого, чего Сириус не видел в них с той самой ночи. Майкл медленно наклонился, коснулся её шеи губами, оставляя лёгкие, нежные поцелуи. Сириус видел, как дрогнули плечи Минервы — не от страха, не от холода, а от ответного чувства. Внутри него всё сжалось. Он хотел закричать, броситься вперёд, разорвать это прикосновение, стереть его из её памяти, из своей… но ноги не слушались. Он будто прирос к полу. Сердце билось глухо и болезненно, как по железу. И когда Майкл обнял Минерву крепче, её пальцы легли на его щёку с такой лаской — Сириус застонал вслух. Он проснулся, резко сев в постели. Комната была тёмной, только тусклый свет луны пробивался сквозь оконные стёкла. Грудь ходила ходуном, а в голове всё ещё звенело эхо сна: «Она уже не твоя. Никогда не была…» Сириус сжал простыню в кулаках, до хруста в пальцах. — Почему ты выбрала его… — прошептал он, — а не меня?.. *** Утро едва начало вступать в свои права, когда Сириус сел за стол. Чернильница дрожала от еле заметного дрожания его руки. Лист пергамента был чист, но в голове всё уже было написано. Он не знал, сколько раз прокручивал эти слова — может, ещё со дня, когда впервые понял, что для неё он никогда не станет тем, кем стал Майкл. Он вздохнул и начал писать. Почерк был непривычно ровным — как у человека, который решил всё окончательно: Минерва, Когда ты прочтёшь это письмо, меня уже не будет в Хогвартсе. Я долго думал, искал в себе силы остаться, привыкнуть, смириться. Но каждый день, каждое мгновение, когда я вижу твою улыбку — не мне, твой взгляд — не на меня, твою заботу — уже не обо мне… всё это будто режет по живому. Я не хочу разрушать ни твою жизнь, ни свою. Я слишком много сделал боли тебе и себе. Я исчезаю не из мест, а из твоей жизни. Совсем. Без ожиданий. Без надежд. Слишком поздно. Я понял. Ты не обязана меня прощать. Но знай: несмотря ни на что, я всегда… любил тебя. Не так, как следовало бы. Не тогда, когда стоило бы. Но любил. Прощай. С. Б. Он сложил письмо, медленно поднёс его к губам — как будто это было последнее прикосновение к ней — и запечатал. Оставив его на столе в кабинете, Сириус накинул чёрный плащ, бросил последний взгляд на каменные стены Хогвартса и, не обернувшись, ушёл в рассветную туманную дымку. Минерва проснётся — и его уже не будет. *** Минерва вошла в кабинет Сириуса ближе к полудню. Она чувствовала что-то неладное: в коридорах было слишком тихо, его аура словно исчезла. Стало пусто — почти физически. На столе лежал только конверт с её именем. Аккуратным, привычным почерком. Минерва замерла, её пальцы не решались прикоснуться к пергаменту. Она уже знала, что внутри. Когда она прочла письмо, голос Сириуса будто прошёл сквозь неё. Она слышала его интонации, чувствовала его боль — такую искреннюю, безжалостную и тихую. Минерва прижала письмо к груди и села в кресло. Веки дрожали, губы были сжаты в тонкую линию. Слёзы не шли, как будто горе было слишком плотным, слишком глубоким, чтобы быть выраженным обычной скорбью. Спустя несколько минут она поднялась и отправилась к Альбусу. — Его больше нет, — сказала она едва слышно. — Он ушёл. Совсем. Альбус посмотрел на неё с пониманием и болью. — Я чувствовал, что он к этому идёт… Но, Минерва… ты не виновата. Она качнула головой. — В этом письме нет обвинений. Только прощание. Он исчезает — чтобы больше не ранить меня. Это его способ любить. — Ты… — Дамблдор сделал паузу. — Ты хочешь его вернуть? Минерва закрыла глаза. Образ Сириуса был ярким: когда он был мальчишкой, когда стал мужчиной, когда обнимал её, плакал, злился, молчал, уходил… — Я не знаю, Альбус. Я не знаю, хватит ли у меня сил снова пройти через всё это. Он кивнул, не настаивая. А где-то за пределами Хогвартса, на одинокой тропе, Сириус шёл прочь. Ветер бил в лицо, но он шёл — впервые, не оглядываясь. *** Минерва стояла у окна в своей комнате, прижимая письмо к груди, словно оно могло подсказать, где сейчас Сириус. В груди будто камень. Мысли метались: “Он был в отчаянии. А если он не просто ушёл… а ушёл — навсегда?” Она резко развернулась, мантию накинула поспешно, как в порыве, не в силах больше сидеть сложа руки. Она не могла потерять ещё и его. Что бы ни было между ними — боль, вина, непрощённое — но Сириус был частью её жизни, слишком давно и слишком глубоко. Минерва направилась к Альбусу. — Я должна его найти, — тихо, но твёрдо произнесла она. — Я боюсь… Я боюсь, что он может не просто исчезнуть. Он может не захотеть жить. Альбус, стоявший у камина, повернулся. Его глаза были полны тревоги. Он не стал спрашивать, почему она так думает. Он знал. — Я попрошу Фоукса помочь, — сказал он. — Он найдёт его быстрее, чем кто-либо из нас. Минерва кивнула, едва сдерживая дрожь. — Я не прощу себе, если что-то случится, Альбус. Я уже слишком многое потеряла… Он подошёл, коснулся её плеча. — Ты не одна. Мы найдём его. И в тот же вечер алый силуэт феникса взмыл в небо над Хогвартсом, унося с собой надежду — хрупкую, но живую. Минерва не могла успокоиться. Каждый день её глаза искали знакомые черты Сириуса в каждом проходящем мимо человеке. Каждое шорохание за дверью казалось ей знакомым. Но всё оставалось пусто. Два дня прошли, и в коридорах Хогвартса начали сказываться напряжение и тревога. Альбус уже принял меры, послал людей искать его, но даже их поиски не дали никаких результатов. Казалось, Сириус растворился в воздухе, исчез, как если бы его и не было. Минерва сидела в своём кабинете, глаза уставились в окно, но не видели ничего, как будто её разум давно куда-то ушёл, вместе с теми самыми воспоминаниями, которые не давали ей покоя. С каждым часом её страх становился всё более ощутимым. Она вспомнила тот момент, когда он сказал, что не может жить без неё. Тогда, в тот момент, она не могла поверить в его слова. Она всегда думала, что его драматичность была преувеличением. Но сейчас, когда его не было рядом, её сердце сжималось от боли и вины. “Почему я не остановила его? Почему я не вернулась к нему, когда он этого просил?” — эти мысли терзали её. Вдруг за дверью раздался лёгкий стук. Минерва вскочила, надеясь, что это было сообщение о Сириусе, но это был Майкл. Он вошёл, его лицо было серьёзным, даже немного напряжённым. — Минерва, мы не можем продолжать так. Ты всё больше уходишь в себя. — сказал Майкл, голос его был мягким, но с тенью беспокойства. — Я не знаю, что ещё можно сделать. Он не оставил следов… — её голос задрожал. Майкл шагнул к ней и обнял. Он пытался быть ей опорой, но она не могла избавиться от ощущения, что что-то происходит, что-то страшное, и она была слишком поздно, чтобы предотвратить это. — Мы найдём его. Ты не одна, Минерва, — сказал Майкл, но слова не могли снять её тревогу. Два дня. Слишком долго. Майкл почувствовал, как тревога нарастает, и это беспокойство было не о Сириусе, а о Минерве. Он видел, как она изменилась за эти два дня. Она была не та, какой он знал её раньше — спокойная, уверенная, сильная. Теперь её глаза потухли, а лицо словно сдавлено грузом переживаний и вины. Он знал, как много она пережила в своей жизни, и каждый раз, когда она о чём-то беспокоилась, её взгляд становился слишком тяжёлым. Сейчас её сердце было охвачено не просто беспокойством за Сириуса, но и за тем, что она могла бы быть недостаточно сильной, чтобы справиться с этим. Майкл стоял рядом с ней, пытаясь не показать своей собственной растерянности. Он не был готов к таким испытаниям. Он знал, что должен был поддержать её, но не знал, как. Его нервы были натянуты, и каждое слово, каждое её движение заставляло его сердце биться быстрее. — Минерва, ты должна хоть немного отдохнуть, — произнёс он, подходя ближе и осторожно кладя руку ей на плечо. — Я не могу быть твоим опорой, если ты не позаботишься о себе. Ты не можешь позволить себе терять силы, не зная, что с ним. Его слова были тихими, но полными отчаяния. Он так сильно хотел помочь, но чувствовал себя беспомощным. Майкл не мог контролировать её эмоции, не мог верить в её силу, если она сама уже сомневалась в себе. Минерва, не поднимая взгляда, продолжала смотреть на темные окна кабинета. Она знала, что она была сильной, но сейчас её сердце было разбито. Всё было настолько неясно и страшно. — Я не могу… — прошептала она, не в силах скрыть слёзы, что затопили её глаза. — Я боюсь, что я опять не смогу защитить тех, кого люблю. Я не могла помочь Сириусу, я не могла помочь себе. Я не знаю, что делать. Майкл почувствовал, как его горло сжалось от боли. Он знал, что ей тяжело, и несмотря на его стремление поддержать, он чувствовал себя чужим в её переживаниях. Он ещё не знал, как ей помочь, но одно было ясно — она не могла продолжать так. — Мы найдём его, Минерва. Я обещаю тебе, что всё будет хорошо. Ты не одна, я здесь. Всё, что ты чувствуешь, — я здесь, чтобы это разделить, — тихо сказал он, пытаясь успокоить её. Минерва обернулась и в её глазах мелькнуло то, что Майкл боялся увидеть — безысходность и страх. — Я не могу больше ждать, Майкл, — прошептала она, — я боюсь, что он уже ушёл от нас навсегда. Но Майкл не мог допустить, чтобы она думала так. Он знал, что не может себе позволить сдаться, и, если это нужно, он был готов идти до конца, чтобы найти Сириуса. Но больше всего он переживал за Минерву, боясь, что она потеряет не только Сириуса, но и себя в этом испытании. *** Минерва сидела в кресле, погружённая в свои мысли, когда в дверях появился Майкл. Его лицо было бледным, глаза беспокойными. Он не сказал ни слова, просто протянул ей свёрнутую в руках бумагу. Она сразу поняла — это была новость, которую она боялась услышать. — Майкл… — её голос дрожал, и сердце невольно сжалось от страха. — Что случилось? Он не мог встретиться с её взглядом, и вместо того, чтобы говорить, просто протянул письмо. Минерва быстро распечатала его, но, чем дальше она читала, тем быстрее её дыхание становилось всё более прерывистым. Слова на бумаге не давали покоя. Она почувствовала, как кровь отходит от лица, как холод пронизывает её до самых костей. “Сириус Блэк найден мёртвым. Обстоятельства смерти не ясны. Он был найден в лесу, рядом с замком. Признаки насилия не обнаружены, но его смерть остаётся загадкой. Тело будет доставлено в Хогвартс для расследования.” Минерва замерла. Вся её жизнь, все её чувства и надежды на этот момент рухнули. Она не могла поверить в то, что прочитала. Сириус. Он ушёл. Навсегда. — Нет… нет, это невозможно, — шептала она, сжимая письмо в руке, словно надеясь, что оно, как по волшебству, исправит этот ужасный момент. — Это не может быть правдой. Он не может быть мёртв. Майкл стоял рядом, не зная, как её утешить. Он понимал, что даже если бы он знал, как сказать нужные слова, они не могли бы облегчить её боль. Он видел, как её лицо стало пустым, как терялась последняя искорка надежды в её глазах. Минерва, побледневшая, будто кровь навсегда оставила её лицо, вцепилась в лист с известием, не моргая. Бумага дрожала в её пальцах. — Это не мой мальчик, — прошептала она, и голос её был таким тихим, что Майкл едва расслышал. — Это не Сириус. Ты слышишь? Это не он. Они ошиблись. Кто-то другой. Они нашли кого-то другого. Майкл, стоя напротив, хотел было возразить, но увидел в её глазах то, чего не мог разрушить: последнюю надежду, израненную и упрямую. Он вздохнул. — Минерва… — Нет, Майкл. — Она резко поднялась с кресла. — Ты видел тело? Ты видел его сам? — Нет… — неуверенно признался он. — Но письмо от Аврората. Они уверены… — Уверены? — её голос сорвался. — Уверены, как тогда, когда приговорили его к Азкабану без суда? Ты доверяешь им? Майкл опустил глаза. В ней заговорила не просто женщина, потерявшая дорогого ей человека — в ней проснулась та самая Минерва, что много лет стояла на страже справедливости, даже если против неё был весь мир. — Пока я не увижу этого тела сама, — сказала она медленно, отчеканивая каждое слово, — я не поверю. Понимаешь? Я не могу поверить. Майкл медленно кивнул. Он знал — остановить её невозможно. И, может быть, она и права. Может быть, в этом безумии есть ещё кусочек правды. Или последняя возможность для прощания. *** Альбус стоял у главного входа в Хогвартс, закутавшись в тёмно-синюю мантию. Его лицо было серьёзным, как редко бывало в последние годы. Он ждал её, знал, что она выйдет. И когда увидел Минерву, шагавшую твёрдо, но с пустым взглядом, он медленно подошёл. — Минерва, — произнёс он мягко, но твёрдо. — Не нужно идти туда. Она попыталась пройти мимо, словно не услышала, но он преградил путь. — Я сказал, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза, — его тело доставят сюда. Сегодня. Ты не должна видеть… так. Не одна. Не сразу. — Я должна, — шепнула она, но голос был сломлен, без прежней силы. — Я должна убедиться. Я не верю, Альбус. Он медленно покачал головой: — Ты убедишься. Но ты не должна бежать за смертью. Мы не знаем ещё, Минерва… Ты же всегда была рассудительной. Позволь… мне быть рядом. Она закрыла глаза, стиснула губы, чтобы не выдать дрожь. Альбус коснулся её плеча — как когда-то давно, в юности, когда она приходила в его кабинет разбитая, обманутая, уставшая. Он всегда был там. И сейчас — тоже. — Ты не одна, — прошептал он. — Никогда. Не забывай об этом. *** Гром расколол небо, когда первые капли дождя ударили о брусчатку перед Хогвартсом. Всё словно застыло. Люди в чёрных мантиях стояли вдоль дорожки, лица опущены, капюшоны натянуты, но ни один не ушёл — ждали. Колесница, запряжённая фестралами, приблизилась медленно. На ней — накрытое полотно, под которым угадывались очертания тела. Минерва стояла посреди двора, в её руках был скомканный платок, но он давно промок от слёз и дождя. Её лицо бледное, губы прикушены, глаза опухшие, будто она уже прожила вечность боли. Когда карета остановилась, она пошла вперёд, и никто не посмел остановить её. Только Альбус едва слышно сказал: — Минерва… Но она уже не слышала никого. Сняв полотно дрожащими руками, она увидела его — побледневшего, с закрытыми глазами, будто просто спит. Его волосы растрёпаны, губы чуть приоткрыты, на щеке — слабый след засохшей крови, которую не успели стереть. Это был он. Сириус. — Нет… — прошептала она, будто ветер сорвал это с её губ. А потом упала на колени, обняла его голову, прижалась к его груди, как тогда, когда он был юным мальчиком, полным дерзости и надежд. И раздался её голос, пронзающий холодный дождь: — Мой мальчик! — закричала она так, как может кричать только мать, теряющая дитя. — МОЙ МАЛЬЧИК! Её голос эхом пронёсся по двору, задел стены замка, растопил сердца. Люди вокруг опускали головы. Кто-то из преподавателей не выдержал — слёзы потекли. Даже строгая мадам Помфри всхлипывала, пряча лицо в платок. Шёпоты стихли. Остались только удары дождя и рыдания женщины, которая больше не могла держать боль внутри. Минерва прижималась к телу Сириуса, гладя его волосы, будто он ещё слышит, будто успокоится. Шептала, уже сбивчиво: — Почему… ты же был моим… моим непослушным… моим солнечным… зачем ты ушёл, мальчик мой… Она больше не могла остановиться. Не могла дышать. Сердце сжималось. Всё вокруг размывалось от слёз и дождя, но она уже не чувствовала ни холода, ни чужих взглядов. Только этот момент — последний, где она ещё могла быть рядом. А в это время небо, будто разделяя её скорбь, разрывалось новым громом. И весь Хогвартс будто замер в трауре вместе с ней.