Часть 1
8 июня 2025 г., 01:11
Чимин стоит у раковины, вглядываясь в гору грязной посуды, расценивая ее, как личное предательство тех, кому доверяет вот уже полгода. Он тяжело вздыхает и, не оборачиваясь, говорит настолько громко, чтобы его голос донесся до всех, даже самых отдаленных уголков квартиры:
— Я что, единственный тут, кто умеет открывать кран?
Он злится, негодует и готов рвать и метать. Чимину осточертело вечно быть дежурным. Причем не только по кухне, но и по санузлу, и огромной комнате, где времени все проводят одинаково много. И свинячат тоже. А он, как домашняя фея, носится с тряпкой и пылесосом, в одно тело борясь с налетом пыли.
— Что стряслось? — удивленно тянет появившийся на пороге Чонгук, сонно моргая и потирая лицо. — Это ты типа решил пошутить с утра пораньше?
— Нет, это я типа против того, чтобы сто двадцать пятый день подряд мыть посуду за всеми! — Чимин разворачивается с видом профессионального киллера. — Намджун опять снес гору грязных кружек из-под кофе из своей комнаты. Ты — пять тарелок. И… блин, кто ночью насиловал микроволновку?! Она вся заплевана кимчи с сыром!
Чонгук на секунду опускает глаза.
— Это был эксперимент.
— Над твоим желудком или несчастной микроволновкой?
В этот момент на кухню заходит Намджун с очередным философским трактатом под мышкой и сразу чувствует давящую атмосферу. Оглядывает свирепого Чимина с ног до головы, включая пушистые ярко-желтые тапочки и белоснежные носки до половины икры. С виду и не скажешь, что внутри этого очаровашки скрывается злобный бульдог, который вырвался наружу именно сегодня, когда он всю ночь пытался расшифровать высказывание Конфуция о природе истинной гармонии. В итоге у него в голове полнейший хаос, а тут еще его уставший мозг пытают ультразвуком.
— Я слышал «кимчи с сыром». Вы решили кулинарный баттл устроить?
— Мы решили чередоваться, Намджун, — рычит Чимин, стискивая ладони в кулаки и шумно пыхтя через нос. — Я не прошу много. Просто… иногда, — он делает паузу, — хотя бы иногда делайте что-то по дому! — Чимин обводит руками пространство.
— Я убрался вчера в ванной, — спокойно отвечает Намджун. — Мы ведь не ведём график, просто…
— Вот именно! Мы не ведём график. Наверное, именно поэтому с тряпкой всегда оказываюсь я.
— И мы ценим это, поверь! — встревает в эмоциональный монолог Чонгук. — И очень благодарны.
— А мне не нужна благодарность! — Встряхивает руками Чимин. — Я устал! — вскрикивает он. — Устал быть тем, кто заботится. Мне нужна помощь. И не когда я уже на пределе, а до.
Чимин резко поворачивается к раковине, утыкаясь ладонями в ее края, и стоит, ссутулившись. И не радует ни открывающийся из огромного окна шикарный вид на Сеул, ни предстоящие долгожданные выходные, потому что наконец-то ему нашли сменщика, который не будет путать латте и капучино, ни удачно закрытая сессия. Ему действительно надоел срач, который развели эти двое.
В своих комнатах они могут делать, что захотят, но в местах общего пользования Чимин не собирается терпеть бедлам.
— Прости, — подходя и мягко касаясь плеча Чимина, шепчет Чонгук. — Мы действительно забылись, ты прав. — Он бросает взгляд на Намджуна, моля о помощи, и тот тоже подходит к зло фыркающему Чимину, отложив книгу на стол.
— Давай мы с Чонгуком целый месяц будем заниматься уборкой.
— Мне не надо целый месяц. Неужели так трудно хотя бы помыть за собой посуду? — обиженно тянет Чимин, всё ещё не поднимая взгляда.
На пару секунд наступает тишина, в которой слышно только гул города за окном и мягкие шорохи за спиной, когда парни неловко переминаются с ноги на ногу.
— Ты прав, — говорит спокойно Намджун. — И не только в этом. Мы слишком расслабились. Привыкли, что ты такой… заботливый. Домашний. Лёгкий. И, наверное, начали воспринимать это как должное. А ты ведь не менеджер по бытовому счастью.
— Хотя звучит круто! — вставляет со смешком Чонгук. Намджун смотрит на него осуждающе, и тот быстро добавляет: — Но очень несправедливо. Потому что мы тоже можем быть сознательными соседями. И даже… почти взрослыми.
— Почти, — бросает Чимин, и в голосе мелькает нотка смеха, хоть он всё ещё упрямо смотрит в раковину.
Намджун кладёт руку ему на спину - тепло и уверенно.
— Давайте всё начнем сначала. Составим расписание. Реальное. Без философии и «по вдохновению». А потом я приготовлю обед, Чонгук вымоет за всеми посуду, а ты отдохнёшь.
— А может наоборот? — недоверчиво переспрашивает Чимин, зная насколько стремный из Намджуна кулинар.
— Можно и наоборот, — жмет плечами Намджун. — Чонгук готовит, а я мою посуду.
— Вообще-то я планировал проспать до обеда, учитывая, что с вечера еще не ложился, но ради мирного договора готов пожертвовать отдыхом.
Чимин, наконец, медленно оборачивается. Смотрит на обоих — на их виноватые, но тёплые лица — и оттаивает.
— Ладно. Но если хоть раз еще насобирается столько грязной посуды, я напечатаю расписание и повешу над унитазом.
— Только не шрифт Comic Sans, прошу, — стонет Чонгук.
— Именно Comic Sans, — отвечает Чимин, и в уголках его губ появляется настоящая, немного злая, но совершенно счастливая улыбка.
И снова становится немного тише. Немного уютнее. И совсем по-домашнему.
Они живут уже полгода. Съехались в начале семестра, когда два соседа Намджуна окончили университет и покинули Сеул, а сам Ким поступил в аспирантуру. Подсчитав свои доходы и расходы, он осознал, что не потянет снимать такую огромную квартиру один. Вот и разместил на доске объявлений свое, мол, сдаются две комнаты. Не прошло и двух часов, как Чимин уже перебрался к нему со скромными пожитками. А еще через пару дней в третью пустующую спальню заселился и Чонгук.
Разница в возрасте между парнями небольшая, занятость — тотальная, а потому они рассудительно решили, что и жить им будет комфортно. В чем убедились уже спустя месяц. Чимин практически все время проводил на тренировках или на работе в кофейне неподалеку. Чонгук сутками мог не вылезать из своей комнаты, выполняя многочисленные заказы, чему способствовало заочное обучение.
А про Намджуна и говорить не стоило. Этот книжный червь просиживал за расшифровкой философских трактатов сутки напролет, покидая квартиру исключительно по необходимости — с целью помучить вверенных ему студентов или же на консультации с куратором по поводу своей научной работы.
В общем, все было тихо-мирно, если не считать времени на притирку. Санузлов в квартире было два, а желающих туда попасть на одного больше. Пару недель парни поиграли в третьего лишнего, от чего квартира периодически наполнялась возмущенными криками, но спустя какое-то время все устаканилось, и столкновений на этой почве почти не происходило благодаря разным циклам жизненной активности соседей.
В целом они друг друга устраивали. Вечера проводили тихо, без орущей музыки и шумных компаний. Все трое оказались домоседами. Чонгук так вообще, как выяснилось, неисправимый интроверт. Ему было вполне комфортно в компании с самим собой и любимыми наушниками, исключавшими любые поползновения в сторону его личного пространства.
В общем, если бы не вопрос чистоты, периодически поднимаемый Чимином, то они так и жили бы мирно, иногда сталкиваясь в местах общего пользования.
Однако утренняя истерика вышеупомянутого соседа заставляет Намджуна и Чонгука задуматься над своим поведением. Каждый делает это наедине с собой уже после завтрака и уборки. Включая и Чимина, который корит себя за несдержанность. Подумаешь, посуду не помыли. Нашел проблему!
Ни Намджуну, ни Чонгуку срач не мешает. Первый — просто не от мира сего. Ему что есть грязная посуда в раковине, что ее нет — глубоко фиолетово. Он ко всему относится философски. А второй в принципе ничего вокруг не замечает, настолько сильно погружен в то, чем занимается.
А занимается он дизайном интернет страниц, созданием логотипов и разработкой упаковок для различных товаров. В общем, всем, где может пригодиться его врожденный талант художника.
За пару минут он может набросать портрет человека, которого видит впервые. При этом схожесть поражает. Он четко подмечает малейшие особенности внешности и переносит их на бумагу, создавая по-настоящему живые портреты.
Чимин откровенно завидует этому дару. Он бы тоже хотел настолько искусно владеть карандашом, но его максимум это «палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек». Зато гибкость самого Чимина восхищает окружающих, в том числе и Чонгука. Он пару раз заставал его за растяжкой и замирал с раскрытым ртом, глядя, куда Чимин закидывает ногу и насколько сильно прогибается в спине.
А вот Намджун если и восхищается талантами своих соседей, то тщательно скрывает это. Просто иногда смотрит на них из-под спадающей на глаза длинной челки, едва заметно улыбаясь, погруженный в свои философские мысли.
Так и живут втроем. Гостей не водят, вечеринки не устраивают. И вроде насчет графика дежурств договорились. Минуло пару недель с нервного срыва Чимина, а раковина даже ни разу не наполнилась грязной посудой. Все следы приема пищи уничтожались моментально.
***
Поздний вечер субботы. Рабочая неделя подошла к концу. Чимин только вернулся со смены, и завтра у него законный выходной. Даже в зал не пойдет. До следующего семестра еще полтора месяца. Имеет право немного расслабиться. Намджун сидит в своей комнате над очередной частью диссертации, а Чонгук — на полу в гостиной, привалившись к дивану, черкает карандашом по странице скетчбука. — Ты вообще спишь иногда? — спрашивает развалившийся на диване Чимин, не отрывая взгляда от ленты в Тик-ток. — Только когда вдохновение берет отгул, — бормочет Чонгук, не поднимая головы. — Или когда ты на меня злишься. Чимин фыркает, откладывая телефон. — Ага, я злой и грозный, как пушистый енот с утра. Не ври, тебе даже нравится, когда я сержусь. Ты ловишь определенный кайф. Чонгук делает вид, что задумывается. Закусывает нижнюю губу, прищуривает один глаз, а бровь над вторым дергается вверх, сверкнув бликом от шарика пирсинга в ней. — Ну… Возможно, немного, — тянет, почти не скрывая хорошего настроения. — Особенно, когда закатываешь глаза, как сейчас. Это как пассивно-агрессивная мимическая йога. Чимин заливается звонким смехом, скатывается с дивана и усаживается рядом, поджав под себя ноги, чуть подается вперед и бесстыдно заглядывает в скетчбук. — Это я? — вскидывает брови в искреннем удивлении. Он часто видит рисунки Чонгука, но всегда на них изображены либо известные личности вроде актеров или айдолов, либо совершенно незнакомые люди, которых, возможно, Чонгук встречал по работе или просто на улице. Но сейчас на листе слишком знакомое лицо — глаза-щелочки и яркая улыбка на полных губах, открывающая зуб со сколотым уголком, точно такой же, как у самого Чимина. — Возможно, — уклончиво отвечает Чонгук, немного покраснев, но не закрывая скетчбук. — Или просто образ. Вдохновение. Мечта. Чимин поднимает бровь. — А ты поэт, Чонгук-и. — Имя, слетающее с розовых губ, звучит не так, как обычно. Сейчас Чимин произносит его мягче, с придыханием, отчего по спине Чонгука пробегает легкая дрожь. — А ты — муза, — парирует он, и в воздухе повисает пауза, но не из тех, неловких, смущающих, а наоборот — приятная. Как предвестник чего-то нового. Чимин несильно зажимает нижнюю губу между зубами и спустя несколько секунд робко произносит: — Ты иногда на меня так смотришь, будто я — не сосед, а что-то вроде… кота, который вдруг заговорил. — Это потому что ты странный, милый и непредсказуемый. И я всё жду, когда ты превратишься обратно в того самого кота и сбежишь. Чимин улыбается шире, и от этого в груди у Чонгука разрастается нечто мягкое, похожее на огонь, но только оно не обжигает, а легко ласкает своим теплом. — А если не сбегу? — все еще несмело, без тени кокетства. Словно его этот вопрос волновал уже давно, вот только никак не мог набраться решимости, чтобы задать. — Тогда, возможно… останешься, чтобы быть моим законным поводом для учащения сердечного ритма? Чимин хихикает немного нервно, потому что не готов услышать такое в лоб. Но спустя мгновение выдыхает, видя мягкую улыбку на губах Чонгука. Первый шаг сделан. Теперь его очередь — протянуть руку и прикоснуться. Он склоняет голову набок и безотрывно смотрит в глаза напротив, где в глубине черных радужек плещутся звезды. — Ну тогда мы просто обязаны скрепить это сотрудничество дружескими объятиями, — шепчет Чимин, разводя руки в стороны. Чонгук, не теряя ни секунды, откладывает скетчбук с карандашом, подползает ближе и прижимается к Чимину, обнимая его за талию. — А что, — выдыхает, с трудом сдерживая дрожь в голосе, — исключительно дружеские. Платонические. — Настолько платонические, что твоя ладонь совсем случайно оказалась намного ниже моей талии? — хриплый шепот в самое ухо, и внутренности в животе сводит сладким спазмом. — Гравитация, — нервный выдох. — Честно-честно. Дергается назад, виновато убирая руки, и тонет в теплом взгляде. Оба молчат пару секунд, едва заметно улыбаясь. — А знаешь, гравитация — классная штука, — сглотнув неловкость, произносит Чимин. — Мне нравится. Парни замирают. Все происходящее кажется чем-то нереальным, призрачным. Они живут бок о бок уже больше полугода, но ни разу разговоры их не были такими откровенными, а взгляды — пронзительными и сверкающими. Дыхание сбивается, а возбуждение вспыхивает, опаляя изнутри. Они не двигаются. Просто смотрят друг на друга слишком интимно, чтобы остаться в границах «друзей», и думают слишком громко, чтобы говорить вслух. Между ними повисает пауза — не смущающая, а бережная, как плед, в который заворачиваются на закате. Чимин первым отводит взгляд, роняя его на сомкнутые в замок пальцы. Потом снова поднимает глаза — и во взгляде Чонгука всё ещё ожидание, мягкость, тёплая неуверенность. — Мне правда нравится, — шепчет он. — И не только гравитация. Улыбка Чонгука появляется почти незаметно. Он не спрашивает разрешения, а Чимин и не ждет. Просто в какой-то момент — незаметно для обоих — расстояние между ними исчезает. Поцелуй такой же, как и всё, что между ними происходит сейчас — осторожный, трепетный, словно дыхание на стекле. Касаются губами неуверенно, будто каждый боится разрушить эту хрупкую близость. Но ни один не отступает. Это не признание в сокровенном. Просто мимолетное прикосновение к доверию. К тому, что зреет давно. К тому, что уже невозможно игнорировать. Ладонь Чонгука ложится на поясницу, притягивая Чимина ближе. И на этот раз там и остается. Касается робко, боясь спугнуть. А вторая зарывается в пепельные волосы на затылке. Чимин поддается и седлает крепкие бедра, льнет к груди Чонгука, издавая тихий стон. Пальцы его путаются в черной шевелюре, а у Чонгука мурашки по коже, когда подушечки пальцев мягко касаются кожи на затылке. Хочется заурчать довольным котом. И это, как ни странно, охлаждает. Приводит в чувство. Он отстраняется, прерывая поцелуй, но не отодвигается полностью — прислоняется лбом к чужому. Чимин не дышит. Чонгук тоже. Только смотрят друг на друга, не моргая. — Спасибо, что не сбежал, — шепчет Чимин, и голос у него чуть дрожит, но в нём нет страха. Только тихая радость. — Спасибо, что остался, — улыбается Чонгук в ответ. — Здесь. Со мной. Две недели спустя Намджун ставит третью чашку кофе на стол, где в самом центре расположилось огромное блюдо со свежей выпечкой, заботливо купленной в кофейне через дорогу от их дома. Первый же опыт приготовления завтрака сразу после составления расписания обернулся крахом и едва ли не разгромленной в пух и прах кухней, а потому других попыток он даже не пытался предпринимать. Нашел для себя просто отличный выход из положения — потратить пару тысяч вон на булочки и круассаны. Недорого, вкусно, а главное — безопасно. А вот на крутую кофемашину скинулись все вместе. Кофе по утрам, да и не только, любят все. А старая — приказала долго жить. После двухчасового инструктажа даже Намджун был в состоянии приготовить черный американо для себя, капучино для Чонгука и латте с карамельным сиропом для Чимина. Он как раз усаживается за стол и успевает сделать первый глоток, когда в кухню вваливается растрепанный Чонгук. Потирая сонное лицо, занимает привычное место и бурчит «Доброе утро». — Видимо, не такое уж и доброе, — философски изрекает Намджун, подозрительно щурясь на футболку с огромной уткой во всю грудь. Он как раз собирается поинтересоваться, что на соседе делает футболка другого их соседа, когда в кухню влетает ураганчик позитива и плюхается на последнее свободное место. — Всем привет. Как спалось? — Спасибо, хорошо, — кивает Намджун и усмехается, когда Чонгук с трудом разлепляет глаза и хрипло выдает: — Но мало. Чимин хихикает, бросая взгляд из-под челки, а у Намджуна закрадываются смутные подозрения, которые он незамедлительно и озвучивает: — Обмен гардеробом — это новая мода? — подмечает он, оценивающе оглядывая черную футболку с неприличной надписью, надетую на Чимине, которая явно ему велика. — Это… эм… стирка! Да, — мямлит Чонгук. — Ночью постирать решили. Было темно. Всё перемешалось. — И мы такие: «пофиг, живём в одном доме, какая разница!», — поддакивает Чимин, судорожно кивая, как болванчик. — Ясно. — Намджун смотрит поверх кружки то на одного, то на другого. — Так вот где вы пропадали вчера весь вечер. Стирали. — Он многозначительно хмыкает и шумно отхлебывает уже почти остывший американо. — Я… — выпаливает Чимин, заливаясь краской, — я был в комнате! — Я тоже в комнате, — бормочет Чонгук. — Только в своей. Сначала… А потом… ну, у меня наушники сдохли, и я зашёл к Чимину за зарядкой. — Точно! — подхватывает легенду тот. — А я как раз собрался стирать — вытащил все вещи из шкафа и… — И я вспомнил, что у меня тоже куча грязного белья! — добавляет Чонгук, но осекается, натыкаясь на прищур Намджуна, которым сосед смеряет то его, то похожего на вареного рака Чимина. — Вы понимаете, что чем больше говорите, тем подозрительнее звучите? — дергая бровями, интересуется Намджун. — Это провал, — шепчет Чимин, искоса поглядывая на Чонгука. — Полный, — кивает Намджун, кривовато улыбаясь тому, насколько нелепо смотрятся эти двое в своих попытках скрыть очевидное. — Лучше бы я вообще без футболки вышел, чем в твоей любимой утке, — сникает Чонгук, ожидая осуждения со стороны соседа, который, без сомнений, понял, что к чему. — Лучше бы так прямо и сказали, что решили замутить роман, — немного обиженно тянет Намджун и, поднявшись настолько резко, что едва не перевернул стул, на котором сидел, направляется к мойке. Открывает на всю кран и так агрессивно моет чашку, что брызги летят в разные стороны, в том числе и на его выглаженную светло-голубую рубашку. — По крайней мере я не ощущал бы себя идиотом, живущим в ситкоме. — Ты знал?! — удивленно тянет Чимин после секундного ступора. — Ребят, я живу в одной квартире с вами. И стены здесь достаточно тонкие, — издевательски ворчит Намджун. — … — Особенно, когда вы сначала стонете по очереди, как будто озвучиваете хентай, а потом спорите, кому первому пилить в душ. Чимин с Чонгуком переглядываются. Уши у обоих алые, щеки идут пятнами, а на губах немые обвинения друг друга в излишней эмоциональности. Мол, говорил же — будь потише! Они понятия не имеют, чего ждать. Вот вышвырнет их Намджун взашей, где ночевать? Под забором? Ну пока лето, можно и там, но не очень хотелось бы. — Только умоляю, не делайте этого рядом с нашей новой кофемашиной, — усмехается беззлобно Намджун, ставя чашку на стол. — Это общая зона комфорта. Он выходит из кухни, но прежде чем хлопает входная дверь, до парней доносится совсем уж насмешливое: — И помните: безопасный секс — залог здоровья!***
Намджун переворачивает страницу, но взгляд всё чаще соскальзывает на них. Чонгук с Чимином больше не скрывают своих отношений. Мило флиртуют, не смущаясь присутствия Намджуна, счастливые улыбки практически не сходят с их мордашек. Они, не стесняясь, берутся за руки и даже целуются практически целомудренно в щеку. А еще Чимин любит зарываться лицом в волосы Чонгука на макушке, когда тот сонный пытается позавтракать, а Чимин полон бодрости после привычной разминки. Поначалу Намджуну сложно было привыкнуть к такому откровению. Одно дело догадываться о том, что между его соседями отношения вовсе не соседские и даже не дружеские. И совсем другое — видеть воочию. Перед ним будто дорама в режиме онлайн. И от этого временами неловко. Он чувствует себя третьим лишним, но в то же время где-то в глубине души разгорается зависть. Его максимум — ни к чему не обязывающие отношения с сексом в терапевтических целях, но чтобы вот так — горячие ночи, совместное пробуждение и сонные завтраки… Нет, такого у Намджуна не было никогда. Он ни разу не оставался на ночь у своих немногочисленных любовников. И тем более никому не позволял оставаться у него. Да он вообще в эту квартиру ни разу не приводил парней. Да и в принципе никогда не испытывал в этом необходимости. Ему вполне хватало своей любимой философии. А интимная близость всегда была лишь способом избавиться от накопленного возбуждения, дабы очистить мысли. Но теперь, находясь в эпицентре романтической дорамы, сердце то и дело замирало, а в животе сводило неприятными спазмами. Впервые в жизни ему захотелось испытать нечто подобное. Обычный вечер на диване с чипсами и обнимашками. Размеренное сопение на соседней подушке. Поцелуй в щеку, мимолетный, легкий, будничный, но такой уютный… И потребность во всем этом стала такой нестерпимой, что Намджун старается как можно чаще бывать в компании этих двоих. Пусть хоть так, в роли стороннего наблюдателя, напитываться чувствами, которых никогда прежде не испытывал сам. Вот и сегодня. Вместо того, чтобы закрыться в своей комнате и работать над диссертацией, Намджун усаживается на диване с очередным талмудом в руках и делает вид, что сосредоточенно вчитывается в «Общество усталости» Бюнг-Чуль Хана. Но взгляд сам то и дело падает на парней, расположившихся на полу у дивана. Голова Чонгука на коленях у Чимина, а тот машинально перебирает его волосы, пока оба смотрят какую-то американскую мелодраму. Их лица расслабленные и такие спокойные в теплом свете неяркой лампы, а комната наполнена уютной тишиной, прерывающейся негромкими голосами персонажей фильма. И Намджуну кажется, что это тот самый правильный момент, когда всё на своих местах. Он вспоминает строчку из труда Бюнг-Чуль Хана: «Тишина — это пространство, в котором возможна близость». И не может не согласиться с этим утверждением. Сейчас он находится в самом эпицентре тишины, где несмотря на наличие звуков, рождается нечто настоящее. Вдруг Чонгук садится и что-то шепчет Чимину. Тот хихикает, прижимая ладонь к губам. Их плечи соприкасаются. Пальцы переплетаются. И Намджун ощущает, как внутри что-то мягко щелкает. Не больно, но словно воздух меняется. Становится гуще, наполняется сладостью и еще чем-то едва уловимым, но настолько приятным, что хочется наполниться этим до самых краев. Намджуну кажется, что он смотрит на парней иначе. Перед ним уже не плоская 2D-картинка, а трехмерное изображение. Оно глубже. Объёмнее. Ближе. Оно засасывает его водоворотом, делает частью происходящего. Намджун смотрит на Чимина: на его светлую, немного взлохмаченную чёлку, замечает тёплый взгляд, направленный на Чонгука. И вдруг вспоминает, как Чимин однажды заснул у него на плече, пока вместе ехали в университет. И как потом весь день его свитер пах персиковым шампунем. Переводит взгляд на Чонгука: на его лёгкую улыбку, на то, как он прижимается к Чимину, будто кошка, нашедшая свое место. И вспоминает, как Чонгук однажды принёс ему кофе, просто потому что «ты выглядишь уставшим». И эти мелкие, ничего не значащие на первый взгляд воспоминания поднимают эмоциональный вихрь такой силы, что у Намджуна голова кругом. Грудь сдавливает отчаянием. Воздуха резко перестает хватать. А глаза печет, будто в них песка насыпали. Он резко встает, отбросив книгу, и направляется к балкону. Не в свою заваленную философскими трактатами комнату, а туда, где пространство ощущается сильнее. Где свежий воздух и огромный мегаполис под ногами. Он выходит на балкон, захлопывает за собой дверь, опирается на перила и чуть подается вперед. Глубоко вдыхает вечернюю прохладу. Всматривается в мелькающие огоньки машин, несущихся по дорогам Сеула. И пытается вытравить из головы мысль, что отчаянно нуждается в такой же заботе. В таком же уюте. Желание стать частью того, что происходит на его глазах, отчаянное и непреодолимое. Оно прожигает изнутри. И бороться с ним невозможно. Он достает из кармана телефон, открывает список номеров и пробегает по нему взглядом. Видит штук пять контактов, где с радостью примут его предложение встретиться. Вот только ни одного из них не хочется. Ни к кому из них нет желания прижаться. Никого из них не хочется поцеловать. Ни с кем из них не хочется вот так же валяться на полу в окружении ярких подушек и шептаться ни о чем. Намжун блокирует гаджет и сует его обратно в карман. Со злостью сжимает перила и жмурится. Сердце отчаянно колотится о ребра, а натренированный мозг будто зависает, сталкиваясь с неразрешимой задачей. И все знания, полученные за двадцать пять лет оказываются бесполезны, ибо в них не получается найти ответ на один простой вопрос — почему? Почему Чонгук? Почему Чимин? Почему именно они и именно вдвоем? — Чертов извращенец, — нервно смеётся сам над собой Намджун и шепчет тихо, почти не веря: — Неужели я… — Намджун, всё норм? — доносится из комнаты голос Чимина. Он поворачивается и смотрит сквозь стекло на своих соседей, сидящих в обнимку перед телевизором. Кивает, даже не думая о том, что парни не видят его. — И почему у меня такое чувство, — шепчет он в пустоту, улыбаясь горько, но без обиды, — что нам не только посуду стоит делить на троих? Следующие две недели становятся пыткой для Намджуна. Он все чаще ловит себя на мысли, что мир его переворачивается с ног на голову. Он топит себя в философских трактатах, читает втрое больше, чем обычно, пытаясь в книгах уважаемых им мудрецов отыскать ответы на вопросы, что роятся в его голове. Сам понимает, что желает невозможного, неправильного, вот только сердце рвется от этого на части, потому что жажда становится нестерпимей с каждым новым днем. С каждым взглядом на соседей. Чимин кажется ему еще более красивым, чем раньше. И красота эта слепит. Внутренний свет, исходящий от этого парня, освещает мир и манит своим теплом. Чонгук же напротив — немного резкий, слишком громкий, но вместе с тем пышет свободой. И почему Намджун раньше видел в нем закрытого человека, не желающего идти на контакт? Или он не замечал очевидного, или же просто Чонгук изменился. Они с Чимином изменились. Их отношения вытянули самое ценное, что скрывалось внутри каждого — настоящие эмоции. И Намджун отчетливо видит разницу между ними. Он сам словно запертая в коконе гусеница - отчаянно хочется выбраться наружу, вот только у самого не хватает силенок. Или смелости? Он с завистью смотрит, как парни находят радости в мелочах — вкусный кофе по утрам, улыбки, прикосновения. Встречи после рабочего дня, легкие поцелуи и негромкие разговоры. Шепот в тишине, который оглушает Намджуна и вызывает острую, режущую по внутренностям зависть. Он тоже хочет так! Хочет, чтобы Чимин и ему улыбался так же ярко, а Чонгук готовил чуть подгоревшие тосты в яйце с сахаром. Хочет укутывать Чимина мягким пледом, а с Чонгуком спорить о том, какая рок-группа круче — Металлика или Роллинг Стоунз. Хочет узнавать себя в набросках на страницах скетч-бука и безнаказанно наблюдать за пластичным телом во время утренней растяжки. И хочет готовить для них ужин, пусть даже его и считают отвратительным кулинаром. Но Намджун хочет! Хочет стать частью того волшебства, которое родилось на его глазах и теперь крепнет с каждым днем. Прошлая ночь окончательно высасывает из него силы, и Намджун, уставший молча хотеть и бояться собственных желаний, решается на отчаянный шаг. Даже если это грозит ему прозябанием в нищете, в случае если Чонгук и Чимин съедут из квартиры, посчитав его извращенцем. Это стоит пары часов безграничного счастья. — О, ты выспался, — усмехается Чонгук в ответ на довольно бодрое «доброе утро» от Намджуна. — Это редкость. — И не говори, — хихикает в тон ему Чимин. — Обычно в это время в кухне появляется философский призрак с кружкой. — Просто погода хорошая, — виновато втягивает голову в плечи тот самый призрак. — Проснулся, посмотрел в окно и… — Он мямлит невнятно, будто говорит нечто запретное или неприятное, — захотелось провести этот день… с вами. Ну знаете… вместе. — Мнется, заискивающе заглядывая в удивленные мордашки соседей. — У вас ведь тоже выходной сегодня? Он вроде спрашивает, но при этом точно знает ответ. Подслушал, как парни шептались вчера, что целый день будут вдвоем. И не сдержался. Чимин и Чонгук непонимающе переглядываются. — Мы это… Вроде и так вместе, — тянет Чонгук. — В одной ведь квартире живем. — Да, — спешно кивает Намджун, — но… я думал, может, мы… — он судорожно бегает взглядом по залитым солнечным светом стенам и дымящимся чашкам с кофе на столе, опасаясь смотреть в глаза, устремленные сейчас на него, — ну… — жмет плечами, — сделаем что-то втроём. Типа… прогуляемся в парке. Или в кино сходим. Или приготовим ужин, — шумно выдыхает и сглатывает ставший в горле ком неуверенности. — Я даже нашел пару интересных рецептов, вроде «паста для романтического вечера», — и добавляет совсем тихо: — На троих. Пауза. Гнетущая тишина повисает в кухне. Молчание оглушает. И Намджуну кажется, что он сейчас просто умрет. От стыда. Или страха, что его пошлют подальше и больше ни разу даже не заговорят. И останется он один в этой огромной квартире наедине с собственной неудовлетворенностью жизнью. Он уже жалеет, что заговорил. Сидел бы в своей комнате и не вылезал! Мечтал бы и дальше о тихом вечере на троих и вздыхал, глядя в окно на раскинувшийся мегаполис. Смешно. И глупо! Он мотает головой и разворачивается, чтобы даже не уйти, а сбежать от собственного позора. И не замечает, как парни переглядываются и едва заметно кивают друг другу. — Хорошая идея, — слышит Намджун и замирает. — Особенно с пастой на троих. Чонгук негромко хихикает, а Чимин спрыгивает с кухонного стола и подходит вплотную со спины. — Это ведь свидание? — шепот совсем близко. Так близко, что оглушает. Намджун судорожно вздыхает, закрывая лицо ладонями. Такого стыда он не испытывал ни разу за всю свою жизнь. Но отрицать бессмысленно. — Да, — выпаливает, но тут же поправляется: — Возможно. Наверное. Скорее всего, — бормочет, мотая головой. — Я ужасен в этом, да? — Вообще-то… это довольно очаровательно, — негромко произносит Чонгук, бесшумно преодолевший разделявшее их расстояние и остановившийся совсем рядом. — И неожиданно горячо, — признается, а когда Намджун резко поворачивается и утыкается в него ошарашенным взглядом, мило краснеет. — Мы и сами подумывали об этом, но ты оказался быстрее, — непривычно тихо признается Чимин, поглядывая на соседа с хитрым прищуром. — Так, вы… вы не против? — Мы за. Особенно если будет паста. — И если ты будешь немного меньше нервничать и перестанешь говорить так, будто пишешь статью по философии. — Поздно, — нервно усмехается Намджун. — Я уже мысленно окрестил предстоящий вечер как «Гедонизм на троих». — Я даже боюсь спрашивать, что это значит, — хихикает Чимин, шутливо шлепнув Намджуна по плечу, а тот уже набирает в легкие воздух, дабы пуститься в пространные пояснения незнакомого парням термина. — Нет! — выставляет руки вперед Чонгук. — Я по выражению твоего лица чувствую, насколько это сложно и непонятно. — Намджун захлопывает рот, обреченно ссутулившись. — Может, за ужином расскажешь нам, что это значит? — предлагает Чонгук, испытывая легкий укол совести за то, что так резко оборвал творческий порыв, и Намджун кивает с улыбкой, от которой на щеках появляются очаровательные ямочки. — Вот и правильно! — хлопает в ладоши Чимин. — Оставим геодезим на потом… — Гедонизм, — смущенно поправляет его Намджун, но Чимин отмахивается, мол, какая разница, и продолжает: — А пока предлагаю составить планы на день. Он обещает быть очень длинным и… — он подмигивает парням, — интересным. *** День действительно непростой. После завтрака парни тщательно продумывают меню на вечер, составляют список покупок и отправляются в супермаркет, где без происшествий не обходится. Сначала разгорается спор по поводу того, из каких макарон лучше всего готовить пасту. Чонгук, как самый опытный кулинар, отметает одно макаронное изделие за другим, при этом подробно объясняет, почему для их блюда они не подходят. — Спагетти-то чем тебе не угодили? — недоумевает Чимин, когда Чонгук на лету подхватывает пакет и отправляет его обратно на полку. — Они слишком тонкие. Соус стечёт. Будет лапша с водой. — Чонгук поднимает указательный палец, как профессор. — Нужно что-то, что удержит соус. Форма — это важно! — Может, ракушки? — предлагает Чимин. — Они же вообще идеальные. Соус внутри, макаронина снаружи. — Мы что, детей кормим? — Чонгук закатывает глаза. — Ракушки — это для запеканок! И это… — делает неловкую паузу, но все же продолжает: — не романтично. — Бантики? — осторожно предлагает Намджун, стащив с верхней полки упаковку дорогущих фарфалле. Чонгук замирает, смотрит на бантики, потом на Намджуна и издаёт почти трагический стон. — Бантики. Намджун, серьёзно? Это антипаста и надругательство над соусом в извращенной форме! — А по-моему красиво, — Намджун обиженно поджимает губы. — Красиво? — фыркает Чонгук. — Да это как надеть бабочку на вечеринку в бассейне! Тоже красиво, но не в этом контексте. — А если рожки? — невинно вставляет Чимин, хитро щурясь, и протягивает пакет. — Рожки?! — Чонгук хватает упаковку и трясёт им как уликой. — Чимин, это же макароны для школьных столовых! Ты хочешь, чтобы наша романтическая паста выглядела, как обед в армии?! — Ну извини, — жмет плечами тот. — Не всем же быть гурманами. Я вообще думал, паста — это что угодно с макаронами. — Паста — это искусство, неучи, — театрально вздыхает Чонгук. В это время Намджун задумчиво крутит в руках пакет с вермишелью. — А если мы всё перемешаем? Немного того, немного этого и чуть-чуть бантиков… — Нет! — вопит Чонгук и, схватив с полки упаковку фетучини, отправляет ее в корзину, тем самым решив проблему в одно лицо. Зато выбор вина остается за Чимином. И не зря. Этот гурман без раздумий хватает бутылочку Шардонне, после того, как Чонгук подробно рассказал рецепт соуса. Смотрит на Намджуна, потом на Чонгука и берет еще одну. — А я люблю красное, — ворчит Намджун, с грустью обводя взглядом полки с алкоголем. — А я — соджу, — вторит ему Чонгук, — но ничего, молчу. — Вот и молчи, — скалится Чимин. — Не хватало еще под пасту в сливочном соусе пить эту гадость. — А может, все же красненькое? — жалобно скулит Намджун и тянет руку к бутылке Мерло. — Знаешь, Намджун-а, — с умным видом начинает Чимин, — если бы мы решали, какой философский трактат изучить сегодня за ужином, выбор безусловно был бы за тобой, но с вином позволь решать мне. — Ладно, — растерянно жмет плечами тот и, тяжело вздохнув, отходит от полок. Следующие двадцать минут Чонгук тщательно подбирает ингредиенты для соуса, а когда кладет в корзину последний — три веточки маленьких помидорчиков черри — хватается за сердце, видя протянутый ему Намджуном огромный кусок свиного брюшка. — Эт-то что? — тянет он, и улыбка исчезает с полных губ старшего товарища. — Пожарим к макаронам, — растерянно пожимает плечами Намджун. — К макаронам?! — не сдерживает вопля Чонгук. — К макаронам?! — Ну к пасте, — совсем уже несмело. — Ты серьезно, Намджун-а? — и без того немаленькие, как для корейца, глаза Чонгука становятся размером с блюдца. — То есть ты хочешь этим испортить пасту со сливками и помидорами черри, над которой я буду колдовать не один час? — Зато сытно, — совсем уж философски изрекает Намджун, сглатывая слюну, скопившуюся во рту при одной лишь мысли о шкворчащем на сковороде куске свинины. — Слушай, я тоже люблю покушать, но это уже перебор. Паста, Шардонне и… — его передергивает, — это. — Ну ладно, — вздыхает Намджун. — Бросим в холодильник, пожарим как-нибудь в другой раз. При виде разочарования на его лице внутри у Чонгука что-то щелкает и становится безмерно стыдно. Ну почему он не может быть более сдержанным к чужим желаниям? Вот Намджун не такой. Он всегда интересуется, с чем Чонгуку сделать бутерброд, или какой кофе ему хочется. — Хорошо, — соглашается он, — в конце концов, мы же в Корее. Какой ужин без самгёпсаля? Широкая улыбка на губах Намджуна становится ему самой лучшей наградой. Но она почти сразу меркнет, когда парень оглядывается по сторонам и выдыхает: — А где Чимин? При попытке дозвониться до егозы выясняется, что он бросил свой рюкзачок в корзину, чтобы не мешал, а в нем оставил и телефон. И начинаются активные поиски третьего недостающего. Огромный супермаркет исхожен вдоль и поперек, и лишь спустя полчаса парни обнаруживают Чимина в отделе декора с охапкой свечей разных цветов и размеров, пушистым пледом радужной расцветки подмышкой и с гирляндой на тысячу лампочек в зубах. — Чимин-и, солнце, а ты не рановато к Новому Году решил закупиться? — едва сдерживает смех Чонгук, глядя на ассортимент покупок, перекочевавший в их корзину. — Смейся, смейся, — кивает парень, щурясь, — вы меня еще устанете благодарить за все это великолепие. — И хватает с полки коробку с бокалами на высоких ножках. — У нас вроде есть, — дергает бровями Намджун. — Есть, но это — особенные, — с умным видом заключает Чимин, — их три. И спустя несколько часов Чонгук и Намджун вынуждены признать, что бокалы действительно особенные. Как и вино в них. И свечи, расставленные по всей комнате и наполняющие воздух приятными ароматами ванили, лаванды и корицы. Негромкая музыка из колонки на столе и даже немного переваренная благодаря Намджуну паста. Чонгук еще долго ворчал после того как сосед, решив проверить макароны на готовность, запустив ложку в кастрюлю, вытащил несколько длинных лапшинок, подцепил одну из них пальцами и с размаху швырнул в стену. — Ты что делаешь? — завопил Чонгук. — Как-то прочитал в интернете, что если макаронина прилипнет к стене, то она готова, — растерянно пробормотал Намджун, искренне не понимая возмущения Чонгука. Особенно когда ему прилетел подзатыльник. Зато желание снова проверять макароны таким способом отпало на всю оставшуюся жизнь. В общем, пока Чонгук возмущался, паста перестала быть альденте. И повар сокрушался, что блюдо испорчено. И никакие уверения в том, что соус получился бесподобный, а макароны они и в Африке макароны, даже если чуток переварились, не поднимали настроение. Зато с этой задачей справилось Шардонне. После третьего бокала улыбка не сходила с губ Чонгука. Он шутил, смеялся, и откровенно флиртовал не только с Чимином, но и с Намджуном. И тот даже облегченно выдохнул, поняв, что обида на него испарилась. Особенно когда Чонгук улегся на спину и уронил голову ему на колени. Намджун теряется от этого. Рука его зависает в воздухе, а взгляд блуждает по лицу Чонгука, смеющегося над очередной шуткой Чимина. Несколько мгновений он просто смотрит, а потом ладонь его опускается, и пальцы несмело проводят по смоляным волосам. Такие мягкие на ощупь! Намджун не ожидал. А еще не ожидал того, что Чонгук блаженно прикроет глаза и даже перестанет смеяться. Лишь мягкая улыбка останется играть на его губах. Сколько проходит времени, Намджун не замечает. Он просто смотрит на такое знакомое лицо, наслаждается видом приоткрытых губ, блестящих от вина и от того, что Чонгук то и дело пробегает по ним языком. И гладит волосы, пропуская сквозь них пальцы. А потом вдруг чувствует легкое прикосновение к своему плечу, когда на него опускается ладонь Чимина. Когда тот успел переместиться и оказаться на диване, к которому привалился Намджун, он даже не замечает. Испуганно дергается, но мягкое «тшшш» прямо в ухо пускает мелкую дрожь от самого затылка и до копчика. Кожа покрывается мурашками. Хочется прикрыть глаза и сосредоточиться только на этих ощущениях. И все же Намджун нервно дергается, когда чужие пальцы, едва заметно, касаются шеи, ведя невидимую линию вдоль позвонков и теряясь в растрепанных волосах, а нос Чимина зарывается в шевелюру на затылке, втягивая запах. Намджун понимает, что еще немного, и он пройдет точку невозврата. Пересечет грань, за которой будет слишком неловко, смущающе и… Так хорошо! Ему безумно хочется оказаться там, в уютном мирке, принадлежащем только Чонгуку и Чимину, стать его частью, почувствовать, каково это — когда тебя любят, о тебе заботятся. Но в то же время становится до дрожи страшно, что он будет лишним в этом мире. И этот страх оказывается сильнее любых желаний. Он резко вскакивает, бормоча извинения, и кидается к балкону. Как есть — босой, в домашних штанах со смешными уточками и в футболке. Перелезает через перила и оказывается на крыше — в своем укромном уголке, где любит прятаться от проблем и ненужных вопросов. Опускается на все еще теплое после дневного зноя покрытие и обхватывает колени руками, подтянув их к груди. С крыши открывается завораживающий вид на Сеул: внизу тянутся узкие улочки, уставленные припаркованными мопедами и машинами, а чуть дальше — будто светлячки в сумерках, вспыхивают окна высоток. Где-то вдалеке над городом возвышается чёрная громада Намсан с телебашней, мигающей красным. Крыши соседних домов кажутся пестрым ковром из черепицы, бетона и водосточных труб. Город дышит — равномерно, глубоко, наслаждаясь спасительной прохладой, которую уронила ночь. Намджун вздрагивает от внезапно разрезавшей черное небо вспышки, а следом и от раската грома. Поднимает голову и жмурится, когда на лицо падают первые крупные капли. Но он остается сидеть. Не шевелится, даже когда одежда намокает и липнет к телу. Это приводит в чувство. Помогает хоть немного привести в порядок мысли, хаотично роящиеся в его голове. И остудить желания, такие явные и такие неправильные. Он вдыхает влажный воздух полной грудью и ложится на спину, подставляясь под дождь. То и дело проводит ладонями по лицу, зачесывает мокрые волосы назад, но уходить не хочет. Здесь спокойно. Здесь тихо и уютно. Здесь нет соблазна, грозящего перевернуть вселенную Намджуна. А в это время в комнате становится совсем душно. И причина тому — недовольное пыхтение Чонгука. — Говорил же, что нельзя с ним вот так сразу, — ворчит он, кряхтя поднимаясь и принимаясь за уборку — лучшее средство от плохого настроения, которое сейчас испорчено окончательно. — Но нет, ты же всегда лучше знаешь! Он старается не смотреть на Чимина, развалившегося на диване и увлеченно рассматривающего свои ногти. — А как по мне, все прошло очень даже неплохо, — тянет тот, дергая бровями. — Ну конечно, неплохо, — шипит Чонгук. — А то, что он сбежал, это так, мелочи. Остается надеяться, что он не спрыгнет со своей любимой крыши. — И добавляет еще более раздраженно, оборачиваясь на окно, в которое начинают тарабанить первые капли дождя: — Или не подхватит воспаление легких. Он, между прочим, босой и без куртки. — Ну конечно, — хмыкает Чимин, — он же у нас философ. Даже сбегает красиво и неоднозначно. Быстро составив грязные тарелки в мойку, Чонгук выжидает еще несколько минут и все же срывается за Намджуном. Чимин тяжело вздыхает и направляется следом. В конце концов все случившееся — их общая ответственность. Хотя на нем лежит бо́льшая часть вины, ведь именно он первым заговорил об этом.***
Месяц назад Чимин вздрагивает, слыша за спиной тяжелые шаги. Оборачивается и натыкается испуганным взглядом на стоящего на пороге Намджуна. Чувствует, как щеки тут же вспыхивают алым, когда глаза сами скользят от крепкой шеи к широкой груди, обтянутой белоснежной футболкой. Господи, ну почему рядом с этим парнем Чимин чувствует себя так, словно земля уходит у него из-под ног. — Не спится? — внимательный взгляд карих омутов пленит, заставляя дыхание сбиваться, а сердце замирает. И еще этот голос… Что произошло? Где Чимин прокололся? Когда его перекинуло в параллельную реальность, в которой Намджун стал занимать все его мысли?! К сожалению, Чимин точно знал. Случилось это неделю назад, когда он, промокший под внезапно разразившимся ливнем, уставший после многочасовой тренировки вернулся домой. Все, на что хватило у него сил — опуститься на тумбочку для обуви в коридоре и откинуться на стену, прикрыв глаза. Он не чувствовал ни ног, ни рук, голова раскалывалась, все тело будто онемело от пронизывавшего его холода и острых капель, врезавшихся в кожу. Хотелось почувствовать чужое тепло рядом, чтобы заботливые руки стянули с него мокрую одежду, опустили в горячую ванну, а после — уложили в постель, где он сможет уснуть. Но Чонгука нет. Он как на зло уехал в Ульсан, чтобы лично встретиться с заказчиком. Вернется только через два дня. — Ты в порядке? — встревоженный голос Намджуна заставил распахнуть глаза, но ответить Чимин не смог. Только чуть заметно кивнул. — Эй, да ты промок до нитки. Сосед сокрушительно покачал головой, цокнув языком, и не обращая внимания на слабое сопротивление, подхватил Чимина на руки с такой легкостью, будто тот весил как пушинка. Словно предугадывая его желания, набрал горячую ванну, от души плеснув ароматной пены, покрывшей поверхность белой шапкой. Приказал снять мокрую одежду и залезть в воду. А пока Чимин неловко справлялся с этой задачей, заварил огромную чашку малинового чая с медом и имбирем. — Пей, — скомандовал он, опустившись коленями на холодный кафель, и не ушел, пока чашка не опустела. Тактично покинул помещение спустя полчаса, а как только Чимин вошел в свою комнату, закутанный в махровый халат, притащил миску со свежим раменом и проследил, чтобы не осталось ни капли. Отставил пустую посуду на тумбочку у кровати и заботливо укутал Чимина в одеяло. — Получше? — спросил он, дотронувшись тыльной стороной ладони до лба, проверяя температуру, а когда Чимин едва заметно кивнул, бросил: — Спи. Однако уже через пару часов разбудил и приказал выпить какое-то горькое пойло. Чимин с трудом помнил, что именно это было. От поднявшегося жара в голове шумело, а перед глазами все плыло. Все, что сохранилось в его памяти — забота, которой окружил его, уставшего и все же простывшего, Намджун. Он, казалось, вообще не отходил от его кровати. Сидел прямо на полу, бросив под задницу пару ярких подушек с книгой в руках. Поил лекарствами и теплым бульоном, проверял температуру, и обтирал влажным полотенцем, когда на лбу и висках проступала испарина. Чимину было безумно стыдно, вот только воспоминания о заботливых прикосновениях и мягком голосе заставляли тело покрываться мурашками даже спустя долгое время. Он краснел, сталкиваясь с Намджуном в кухне или коридоре. А стоило случайно соприкоснуться с ним руками, Чимина и вовсе будто пронзало электрическим током. Вот и сейчас он будто врос в пол, пока щеки и уши заливает румянцем. От осознания того, что Чонгук крепко спит буквально через стенку, и вовсе хочется удавиться. Чимин чувствует себя предателем. Они вместе всего ничего, у них еще даже конфетно-букетный период не прошел, а он уже засматривается на другого. Чимин отводит глаза, так ничего и не отвечая. А Намджун и не ждет ответа. Просто делает чашку уже такого привычного чая с малиной и всучивает в заледеневшие ладони со словами: — Выпей, это поможет. Берет свой черный кофе и уходит, оставляя Чимина в гордом одиночестве наедине с пугающими мыслями — Ким Намджун не просто сосед. Чонгук слишком внимательный, чтобы не заметить. И слишком тактичный, чтобы спросить напрямую. Но и притвориться слепым тоже не может. — У нас проблемы? — негромко спрашивает, опускаясь на край кровати, где Чимин лежит, скрутившись калачиком. — Что? — переспрашивает тот, а когда смысл вопроса доходит до него, резко садится и мотает головой: — Нет, нет, что ты! Даже не думай! Он спешно забирается на колени к своему парню и тщательно приглаживает непослушные волосы. — Я вижу, как ты смотришь на него, Чимин-и, — чуть виновато шепчет Чонгук, которому неловко за собственные подозрения. — Я пойму, ты только не молчи, — пытается убедить он. — Просто поговори со мной. Чимин несколько секунд просто смотрит в любимое лицо, подсвеченное тусклым ночником, берет его в свои ладони и ласково трется кончиком носа о чужой. — Мне сложно будет отпустить тебя, но если ты хочешь быть с ним, я пойму, — обещает Чонгук и не лукавит. Он любит Чимина. Любит настолько, что его желания и чувства ставит намного выше своих. И если он будет счастлив с другим, то пусть так. Чонгук не станет препятствовать. — Я не хочу, чтобы ты отпускал меня, Чонгук-и, — шепчет Чимин, оставляя легкий поцелуй на приоткрытых губах. — Я люблю тебя, — тихо признается и замолкает, словно набираясь смелости. А когда продолжает, не отводит взгляда, не прячет глаза в смущении. Потому что хочет открыться. Чувствует, что ему это также необходимо, как и Чонгуку. — Намджун… — тяжелый вздох, наполненный отчаяния. — Понимаешь, он такой… — поджимает губы, подбирая правильные слова, — нерастраченный, что ли, — растерянно шепчет, понимая, что не в состоянии выразить то, что сидит внутри. — Я раньше не замечал, а пока болел… — он снова замолкает, но Чонгук продолжает внимательно вслушиваться в тишину, пока слова снова не начинают срываться с полных губ. — В нем столько тепла, столько заботы, что утонуть можно. Вот только ему не с кем всем этим делиться. Он будто камин в пустом доме — исполнен пламенем, вот только некого согревать. Чонгук чуть хмурится и открывает рот, чтобы задать вопрос, что вертится на языке, но Чимин будто читает его мысли и мотает головой. — Нет, нет, ты не думай, — спешит успокоить он, — между нами ничего не было. Он просто ухаживал за мной, пока ты был в Ульсане. Не отходил ни на шаг, заботился. — Прости, — выдыхает все же Чонгук. — Мне жаль, что не я был рядом. Чимин усмехается, прикладывая указательный палец к его губам, заставляя замолчать. — Я говорю все это не для того, чтобы ты чувствовал вину. Я взрослый мальчик и вполне способен сам позаботиться о себе. В конце концов это была банальная простуда. Подумаешь, попал под дождь. Не впервой. — Он зачесывает густую челку назад, открывая лоб и касаясь теплой кожи губами. — И мне показалось, что Намджуну эта забота была гораздо нужнее, чем мне. Чонгук снова сводит брови к переносице, не понимая до конца, что именно Чимин хочет сказать. — Он одинок, Чонгук-и, — грустно улыбается Чимин. — Все, что у него есть — это книги да бестолковые студенты. А тут вдруг подвернулся я со своей болезнью. И его словно прорвало. — Чимин опускает наконец ладони от лица Чонгука и скользит ими вниз, задерживаясь на груди. Теребит пальцами вырез футболки, роняя туда же растерянный взгляд. — И знаешь, мне кажется, тогда он был счастлив. По-настоящему счастлив. У него глаза горели. А теперь снова потухли. — Тебе жаль его? — выдыхает вдруг Чонгук, пропуская все, что сказал Чимин, через себя, но тот дергается, словно от удара. — Нет, Гук-и, — мотает головой, — это не жалость. Это… — он мнется, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Это совсем другое. Это желание быть нужным и важным. — Он робко поднимает взгляд и смотрит прямо на Чонгука. — Я никак не могу отделаться от мысли, что хочу быть для него таким же необходимым, как для… — он запинается на мгновение, но все же продолжает, — тебя. И чтобы он был для меня таким же важным, как ты. Чтобы вы оба были со мной, а я — с вами. — Ты хочешь его? — все еще не до конца понимает Чонгук и снова ошибается. — Это не про секс, Гук-и, — ласково проводит ладонью по щеке. — Это нечто намного более важное. Как и с тобой, — добавляет, стоит Чонгуку удивленно вздернуть брови. — Мне нравится заниматься с тобой любовью, но это вовсе не первостепенно для меня. Даже если мы будем просто лежать рядом, если ты будешь прижимать меня к себе, этого уже достаточно. — Он кивает. — Достаточно слышать твой голос, вдыхать твой запах. А секс… — Он усмехается и пожимает плечами. — Секс это приятное дополнение. И я почему-то уверен, что так гораздо лучше, чем строить отношения только на интимной близости. Чонгук скептически поджимает губы. — Хотя и очень приятное, — добавляет, приникая к чужим губам поцелуем. Однако Чонгук не дает им провалиться в ощущения, отстраняясь. — Даже если, — он щурится, делая секундную паузу, — допустить, что я соглашусь с тобой, почему ты думаешь, что Намджун согласится? — Я заметил, с какой тоской он порой наблюдает за нами, — признается Чимин. — Когда думает, что мы не замечаем. Создается ощущение, что он хочет быть частью нас. — Но ты же понимаешь, что в любом случае платоническими отношениями тут не обойдется, — фыркает Чонгук, хотя голос его уже не отливает холодной сталью. Он мягче и в нем слышится сомнение. — Как с этим быть? В конце концов это даже более странно, чем секс с незнакомцем в клубе. — Но никто ведь не мешает нам хотя бы попробовать? Чонгук долго молчит. В груди глухо стучит не мысль даже — ощущение. Я не против. Оно всплывает неожиданно, без страха. Спокойно. Если рядом с ними есть тот, кто так умеет заботиться, кто умеет слышать даже в тишине, кто не просит, но всё равно отдаёт себя — разве он не заслужил быть рядом? И если Чимин видел в нём большее — может, Чонгук просто боится открыть глаза? Несколько недель он пристально наблюдает за Намджуном, выискивая подтверждения словам Чимина. Хотя… выискивать надобности нет. Всё лежит на поверхности. Просто раньше Чонгук принимал его проявления заботы как должное — как климат, как фоновую музыку. Но теперь каждый жест, каждое слово звучат иначе. Словно только сейчас он начал слышать. «Ты сегодня выглядишь усталым. Может, стоит немного отдохнуть?» «Хочешь, я подогрею тебе ужин?» «Погода такая мерзкая — надень что-нибудь тёплое». Обычные слова. Привычные. Но в них — тепло, на которое не рассчитываешь, и потому оно подкупает вдвойне. Чонгук ловит себя на том, что ждёт этих фраз. Ждёт взгляда поверх кружки. Ждёт, чтобы снова увидеть эти ямочки, появляющиеся, когда Намджун улыбается по-настоящему. И всё это — цепляет. Незаметно. Осторожно. Но прочно. Чонгук замечает, как его рука невольно тянется ближе — будто он хочет просто коснуться, убедиться: Намджун настоящий. Не фантазия, не проекция, а живой человек. Рядом. С ними. Что его тепло можно не только наблюдать со стороны, но и чувствовать. Ощущать физически. Хочется проложить дорожку из влажных поцелуев по линии челюсти, спуститься по шее к ключицам, а под ладонями почувствовать сильные плечи и широкую грудь. Хочется услышать грудной стон, срывающийся с губ. И увидеть, как подкатываются глаза от удовольствия. И это пугает. Очень. Потому что с Чимином всё было иначе — ярко, импульсивно, с налётом безрассудства. А с Намджуном… не вспышка, не жар, а ровный, глубокий огонь, от которого внутри начинает таять. Странно ощущать это: порыв подойти, обнять, зарыться лицом в плечо, но не ради поцелуев, а просто постоять рядом. В этом его тёплом, почти домашнем молчании. В этой уверенности, что тебя будут держать. Что здесь можно просто быть собой. Без масок. Без пафоса. И Чонгук вдруг понимает: он не только не хочет терять то, что уже есть у них. Он хочет большего. И желание это крепнет, превращаясь в навязчивую идею и грозясь вырваться наружу в самый неподходящий момент. И это обязательно случилось бы в скором времени, если бы не внезапное предложение самого Намджуна провести вместе день, вечер. И как Чонгук с Чимином надеются, ночь. — Ты промок до нитки, — ворчит Чонгук, набрасывая на крепкие плечи, обтянутые мокрой тканью, куртку, хотя она бесполезна. Но суть даже не в ней, как предмете одежды, а в той самой заботе, которой обычно одаривает их Намджун. Чонгук опускается рядом, так же обхватывая руками прижатые к груди колени. — Ты тоже, — невесело усмехается Намджун. — И я, — Чимин опускается по другую от него сторону, принимая такую же позу, как и двое самых дорогих ему людей, и слегка толкает Намджуна плечом, наблюдая за его реакцией. Но ее не следует. Точнее, она вовсе не такая, на которую Чимин рассчитывал. Намджун будто сжимается, прячется как улитка в раковину. Роняет взгляд на собственные колени и поджимает губы. Во всем его теле чувствуется напряжение. И вдруг тихий голос прорывается сквозь монотонный шелест капель, бьющихся о жесткую поверхность крыши. — Мне страшно. Намджун произносит это на выдохе и снова замолкает, не зная, что еще сказать. Он расписался в собственной слабости, в беспомощности, в трусости. А Чонгук принимает это на свой счет. Отодвигается чуть дальше и настороженно шепчет: — Прости, мы не хотели напугать тебя. — Я не вас боюсь! — надломленно, сорванным голосом, пропитанным отчаянием. — Я боюсь себя. Боюсь, что сломаю все. Разрушу то, что между вами. — Он трет ладонями лицо и нервозным движением зачесывает назад довольно длинные волосы, но непослушная прядь снова спадает на лоб, и Чимин, не сдержавшись, сдвигает ее кончиком пальца, чтобы не лезла в глаза. Однако Намджун словно не замечает этого, продолжая свою исповедь сдавленным голосом. — А я не хочу разрушать, потому что вы — это уже нечто цельное, красивое, настоящее. — Нервный смешок. — А я будто заблудился. Забрел туда, куда не следовало. И пытаюсь стать частью этого. — Так стань, — шепчет Чимин, перемещаясь так, чтобы оказаться перед Намджуном. Упирается одним коленом в жесткую поверхность крыши и протягивает руку. Осторожно, словно боится спугнуть дикого зверька. — Как? — поднимает на него растерянный взгляд Намджун. — Вы двое, как огонь, пламя, пылающее настолько ярко, что ослепнуть можно. А я… — Он пожимает плечами. — Я просто какой-то тлеющий уголек. Я никогда не смогу любить так. Я вечно что-то анализирую, слишком много думаю… — И хорошо! — восклицает Чонгук, но понимает, что это звучит слишком громко, а потому понижает голос, продолжая: — Хоть кто-то из нас троих должен думать. Они с Чимином одновременно хихикают, а Намджун недоуменно смотрит то на одного, то на второго. И выдыхает: — Я не хочу быть вашей тенью. — Он грустно дергает уголком губ. — Не хочу быть третьим лишним. — Ты уже давно стал третьим, Намджун-а, — мягко говорит Чимин, кладя подбородок на его колени и заискивающе заглядывает в глаза. — И вовсе не лишним, — добавляет Чонгук, не давая повиснуть паузе.***
Комната залита мягким светом, который просачивается сквозь неплотные шторы. Нежные лучики касаются кожи, согревая теплом. И просыпаться не хочется. Но все тело затекло. Спину ломит. Намджун морщится, когда в поясницу стреляет при попытке перевернуться. И только когда открывает глаза и понимает, что находится не в своей спальне, в память врезаются события прошлого вечера. Посиделки на крыше под дождем, откровения, наполненные сомнениями и страхами, и как достойное завершение — брошенные прямо на пол одеяла, где примостились все втроем. Они просто лежали рядом. Едва касаясь друг друга. И молчали, думая каждый о своем под негромкую музыку, льющуюся из колонки. Как так получилось, что сейчас Намджун оказывается между двумя теплыми телами, придавленный к полу чьей-то ногой, заброшенной на бедра, и рукой поперек живота, он не помнит. А еще чужое дыхание обжигает шею. И это оказывается неожиданно приятно и смущающе в то же время. Он жмурится, едва разлепив глаза и наткнувшись на светловолосую макушку справа от себя. Чимин тихонько сопит, уткнувшись носом в изгиб его шеи, а Намджун боится пошевелиться, чтобы не потревожить безмятежный сон. Но не сдерживается и касается кончиками пальцев мягких волос. — Он всегда спит, как убитый, пушкой не разбудишь, — хриплый голос Чонгука заставляет вздрогнуть и испуганно отдернуть руку. Намджун медлит какое-то время, но все же поворачивается и смотрит в сонное лицо, на котором расплывается довольная улыбка. Чонгук жмурится под пристальным взглядом и утыкается носом в плечо Намджуна, трется о теплую кожу, а когда чувствует, как тело под его рукой напрягается, хмыкает. — Странное ощущение — просыпаться в одной постели, правда? Он говорит со знанием дела. У них с Чимином было так же. Правда они проснулись в одной постели после первой проведенной вместе ночи. Но даже сейчас, когда не было ровным счетом ничего, даже скромных поцелуев, внутренности охватывает такая же неловкость. Намджун ничего не отвечает, но сдавленная улыбка, трогающая его губы, говорит за него. — Ничего, привыкнешь, — заверяет Чонгук и нехотя поднимается. — Если захочешь, — подмигивает, прежде чем направиться в ванную. Намджун лежит еще пару минут, прикрыв глаза и прислушиваясь к размеренному дыханию Чимина. И в голове у него не укладывается, что все это происходит с ним в реальности. А еще внутренности сводит при одной лишь мысли, что отношения это не только разговоры о вечном. До этой минуты он не позволял своим фантазиям заходить слишком далеко. Тормозил себя на подступах. Но после вчерашнего откровенного разговора на крыше и проведенной бок о бок ночи, они вырвались наружу. И теперь жалили и без того воспаленный тяжелыми мыслями мозг. Намджун далеко не девственник. К тому же универсал. Но это совсем не помогает. Почему-то страшно при одной лишь мысли о настоящей близости с парнями. Двумя одновременно. Между которыми отношения длятся уже почти полгода. Они уже устоявшаяся пара, и Намджун боится оказаться тем, кто эту пару разобьет. Ревность — слишком сильное чувство. Она сжигает все на своем пути, рушит крепости, уничтожает и превращает в пепел то, что кажется вечным. Она разгорается в беспощадное пламя мгновенно, вспыхивая из малой искры. А тут… Намджун спешно выбирается из импровизированной постели, стараясь не разбудить при этом Чимина, и ретируется во вторую ванную, забирается в душевую кабинку и раскручивает воду на полную мощность. Ему срочно нужно привести в порядок тело и мысли, иначе он сам взорвется от переполняющих его эмоций и переживаний. Но за полчаса ему так и не удается подавить сомнения. Идя в кухню, Намджун пытается придумать причину, чтобы сбежать из дома и не выглядеть при этом трусливой мышью. Но любые доводы кажутся ему самому смешными. Он испытывает острую необходимость переварить все случившееся и принять свой новый статус. Намджун мнется на пороге кухни, откуда доносятся негромкие голоса. Пока он кис в душе, Чимин, видимо, тоже проснулся, и они вдвоем с Чонгуком готовят завтрак, судя по разливающимся по квартире ароматам. Запах жареного бекона смешивается с насыщенным кофейным. В любой другой день Намджун уже ввалился бы туда, требуя свою порцию, но сейчас нерешительно мнется в двух метрах от кухни, как вдруг на него сваливается благословение небес. Телефон, зажатый во влажной от переживаний ладони, разражается громкой трелью, и на экране высвечивается имя декана кафедры. А уже в следующую минуту Намджун узнает, что уже вечером должен прибыть в Пусан, где проведет следующие семь дней в качестве представителя от их университета на международном семинаре по современной философии. — Что-то случилось? — заботливо интересуется Чимин, спрыгивая со стола, на котором сидел, потягивая свой латте. От его внимательного взгляда не укрывается, насколько напряжен сейчас Намджун. — Д-да, — кивает тот. — Мне нужно уехать. Чонгук отставляет сковороду со шкварчащим в ней беконом в сторону, поворачивается, но не подходит ближе, решая, что сейчас лучше соблюдать дистанцию. Однако не сдерживает вопроса: — Это из-за нас? — спрашивает, прищурившись. — Нет! — слишком громко вскрикивает Намджун, но замолкает, понимая, насколько странно все должно выглядеть в глазах парней. Как будто он сбегает. Хотя… Если разобраться, так и есть. — Это по работе, — добавляет чуть тише. — Правда. — Все хорошо, Намджун-а, — Чимин успокаивающе похлопывает его по плечу. — Может, действительно лучше взять паузу. — Голос его звучит непривычно мягко и ласково. И Намджун не спорит. Не в состоянии лгать им в глаза. Он просто благодарно кивает и скрывается в своей комнате. В его распоряжении всего несколько часов, чтобы собраться. А еще заехать в университет, чтобы взять необходимые документы и получить подробные инструкции от декана. Следующие несколько дней становятся спасением. Нагрузка огромная. Несколько лекций в день, обязательное присутствие на презентациях и коллоквиумах. Посещение трех университетов с обучающими лекциями в составе делегации. До гостиницы он добирается к вечеру и, быстро перекусив, берется за проработку программы на следующий день. Ему удается отвлечься от мыслей о парнях, оставшихся в Сеуле, и даже переключиться на науку, пока на третий день не раздается звонок по видеосвязи. — Привет, Намджун-а, — Чимин счастливо улыбается и машет рукой. — С головой погряз в своей философии? — Есть немного, — виновато жмет плечами тот, но взгляда не может оторвать от Чимина. Он не видел его совсем немного времени, но истосковался по его улыбке, звонкому голосу и глазам-полумесяцам. На его фоне Чонгук выглядит слишком серьезным и настороженным, и Намджун снова чувствует приступ вины, понимая, что тот видит его насквозь. — А мы скучаем, — выпаливает Чимин и тянет Чонгука за рукав толстовки. — Правда, Гук-и? — Угу, — глухо в ответ, и Намджун тушуется под тяжелым взглядом черных омутов. Слова сами слетают с губ, прежде чем он успевает подумать, а стоит ли что-то говорить. — Я тоже скучаю. Облегченный вздох, и взгляд Чонгука теплеет. Словно прежде он боялся, что Намджун спасует, скажет, что все это было плохой затеей, а теперь его страхи рассеиваются. — Очень скучаю, — совсем тихо добавляет Намджун, подаваясь вперед, чтобы лучше видеть ребят. Переводит взгляд с одного на другого и ловит себя на мысли, что хочет снова проснуться с ними в одной постели, но чтобы на этот раз в памяти остались не только разговоры. Этот момент становится переломным. Признание Намджуна будто срывает тормоза и дает зеленый свет. Они ужинают втроем, а потом еще долго болтают, рассказывая, чем каждый из них занимался. Парни сидят на полу. Чимин удобно устраивается между разведенных ног Чонгука, откинувшись спиной на его грудь, играя с его пальцами, переплетая с ними свои. И все, о чем может думать Намджун — что хочет так же. Быть рядом с ними, касаться, вдыхать их запах, зарываться носом в мягкие волосы и… целовать. Впервые позволяет столь откровенным мыслям поселиться в своей голове. Не просто мечтать о какой-то эфемерной близости, а хотеть вполне определенного. Но сказать не осмеливается. Однако по его жадному взгляду становится ясно и без слов, потому что Чимин, прежде чем отключить вызов, шепчет в самую камеру: — Возвращайся скорее, Намджун-а. Ты нужен нам. До самого утра эти слова снова и снова всплывают в памяти, вызывая дрожь вдоль позвоночника и наполняя возбуждением тело. Стоит прикрыть глаза, и под веками всплывают образы людей, которые уже давно стали ему настолько близкими, что жизни без них Намджун уже просто не представляет. Вот только понимает он это только сейчас. И принимает. Сомнения сами собой растворяются, стоит смириться с тем, что он влюблен в двух парней одновременно. Он может сравнить это чувство только с одним моментом из своей жизни — прыжком с парашютом в восемнадцать. Несколько недель подготовки и тревожных размышлений. Бесконечные «а вдруг…» и «может не стоит?». Сердце билось слишком быстро уже в самолёте. А когда подошла его очередь и инструктор распахнул дверь — страх стал осязаемым. Намджун стоял у края — под ногами пустота, под пальцами ремни, которые казались ненадёжными. И вдруг щёлкнуло где-то внутри. Принятие. Он шагнул. И за миг до того, как ветер взорвался в ушах, понял — он летит. Не падает. Не теряется. А именно летит. Свободно. Без сопротивления. Без страха. Вот и сейчас так же. Сначала был ужас, сковывающий тело. Потом — шаг. В чувства. В осознание. И теперь он будто бы снова летит, а вместо пустоты внизу — два человека, которые ждут его с распростертыми объятиями и теплом в глазах. И даже дышать становится легче. Как будто впервые за долгое время он может до отказа наполнить легкие воздухом. Оставшиеся дни до его возвращения в Сеул они постоянно на связи. Переписываются в общем чате, а по вечерам созваниваются по видео. Чонгук и Чимин, будто почувствовав изменения в поведении Намджуна, и сами становятся более раскованными. Они не стесняются обниматься, держаться за руки. Чонгук то и дело утыкается в макушку Чимина носом, прикрывая глаза от удовольствия. И при этом оба постоянно напоминают Намджуну, что ждут его. И возвращение больше не пугает. Напротив. Хочется поскорее оказаться там, рядом с ними. Он не дожидается вечернего рейса, на который ему куплен билет. Бронирует новый, как только получает расписание. Выписывается из гостиницы утром, забирая в университет чемодан, и срывается в дорогу, как только заканчивает свой доклад. И когда раздается уже привычный вызов по видеосвязи, широко улыбается. — Ты где, Намджун-а? — спрашивает Чимин и щурится, рассматривая подозрительно знакомые стены лифта. — Намного ближе, чем ты думаешь, — усмехается Намджун и добавляет то, что давно норовило сорваться с языка: — Малыш, — и спустя пару минут переступает через порог их квартиры. Прикрывает за собой дверь и натыкается на удивленный взгляд. — Но как? Ты же должен был вернуться только ночью? — дергает бровью Чонгук, стоя позади Чимина. — Не рады меня видеть? — с легкой дрожью в голосе интересуется Намджун, вот только ему больше не страшно. Он знает, что его ждали. Это чувствуется почти на физическом уровне. Сквозит в сверкающих глазах, в участившемся дыхании и в теплых объятиях, когда Чимин бросается к нему и пандой виснет на шее. Чонгук более сдержан. Просто улыбается, прислонившись плечом к дверному откосу, и подозрительно часто моргает. И Намджун вдруг понимает, почему не выбрал кого-то одного. Он и не смог бы. Не захотел. Потому что это они. Такие разные. Один — слишком чувствительный, другой — сдержан и рассудителен. Один — лёгкий, как весенний ветер, другой — основательный, как сама земля под ногами. И Намджун между ними, как недостающий кусочек паззла. То самое звено, которое объединяет, укрепляя незримую связь. И он ощущает это сейчас, когда Чимин прижимается к нему всем телом, уткнувшись носом в шею. Чонгук, не выдержав, отлипает от стены и подходит ближе. Кладёт руку на поясницу, не требуя ничего. Только чтобы был. И Намджун есть. Здесь. С ними. — Я скучал, — хрипло признаётся он, прижимая Чимина крепче и на секунду замирая, когда Чонгук несмело утыкается лбом ему в плечо. Тепло от их тел проникает под кожу. Через кости. До самого сердца. И от этой близости внутри что-то надламывается — не от боли, от облегчения. От того, что больше не нужно держать всё в себе. Не нужно быть терпеливым, здравомыслящим и… одиноким. — Мы тоже, — шепчет Чонгук. — Очень. Чимин вскидывает голову, тянется к нему губами и касается щеки Намджуна невесомым поцелуем. Почти детским. Почти дружеским. Первым. И в нём столько принятия, что у Намджуна перехватывает горло. Он теряется в заботе, которой окутывают его парни. Послушно отправляется в душ, а после наслаждается невероятно вкусным ужином. И пусть паста на этот раз снова переварена, а вино слишком теплое. Важнее улыбки, взгляды и прикосновения. И первый поцелуй, сорванный несмело с полных губ. Полгода спустя Намджун останавливается возле кровати и с улыбкой смотрит на разнеженного ласковым солнышком и морской водой Чимина. Тот сегодня проснулся аномально рано и к обеду успел вымотаться — накрутил пятнадцать километров на велике с ним, наплескался в воде с Чонгуком, а потом еще и устроил пешую прогулку на одного, из которой приволок целую корзину экзотических фруктов, зная, что парни обожают их. Но в итоге после душа Чимин мгновенно вырубился и спит беспробудным сном уже три часа кряду. — Уморился, — чуть хрипловатый голос за спиной заставляет оторвать взгляд от стройного тела, лишь немного прикрытого простыней, и обернуться. Чонгук стоит чуть поодаль в прилипших к бедрам шортах, с которых по длинным ногам все еще струйками стекает вода. Волосы растрепаны, а на лбу и щеках красные следы от маски, которую он держит в руке. — Да уж, вы оба дорвались до воды, — усмехается Намджун, подходя ближе и проводя кончиками пальцев по влажной щеке. На самом деле он обожает наблюдать и за Чонгуком, и за Чимином, которые могут плескаться в воде часами, нырять, обрызгивать друг друга, играть в догонялки. Он предпочитает сидеть на берегу в тени растущих вдоль берега деревьев и смотреть на них, таких счастливых, довольных жизнью. Это первый их совместный отпуск, который парни проводят не в Сеуле. Они долго решали, куда поехать, сопоставляли свои графики, чтобы на целых две недели иметь возможность оторваться от внешнего мира и провести это время только втроем — беззаботно, в непринужденной атмосфере. И не смогли придумать лучшего места, чем самый безлюдный уголок на острове Чеджу. Уже целую неделю они живут в маленьком бунгало, а вокруг — ни души в радиусе километра. Даже редкие туристы не забредают. И этот райский уголок принадлежит только им троим. Небольшой домик со всеми удобствами, тенистые тропинки среди густой растительности и безлюдный пляж, где можно хоть голышом купаться и загорать. Правда первая же попытка «голышом» оказалась не особо удачной. Песок потом пришлось вымывать изо всех щелей очень долго. Так что с нудистскими экспериментами пришлось покончить. Но вот целоваться и обниматься вдоволь никто им не мог запретить. И первые пару дней они действительно отлипнуть не могли друг от друга. Теперь же, когда они на отдыхе уже больше недели, все чаще занимаются каждый своим делом, выбирая, кому что по душе. А потом снова собираются в домике, чтобы восполнить недостаток внимания. И именно этим Намджун планирует заняться прямо сейчас. Убирает со лба Чонгука мокрые пряди и улыбается, когда тот блаженно прикрывает глаза. А у Намджуна внутри все дрожит от такого Чонгука — доверчивого, открытого, тянущегося за лаской. Намджун подается вперед и касается губами прикрытых век, кончика носа, щеки. Чуть подталкивает назад, пока Чонгук не упирается в стену. Прижимается к нему всем телом, не обращая внимания, что легкая рубашка тут же намокает, пропитываясь капельками морской воды, которыми покрыта кожа Чонгука. Одна его ладонь ложится на поясницу, а вторая на шею, где отчаянно бьется пульс. Припадает к приоткрытым в ожидании губам, ощущая на языке острый соленый привкус. Чонгук выгибается, плавится в его руках, тут же отзываясь на поцелуй. Его пальцы вцепляются в крепкие плечи, оставляя белые пятна на загорелой коже. И Намджуну нравится это. Он действует настойчиво, даже немного грубо, зная, что Чонгуку нравится именно так. Нравится, когда Намджун прикусывает кожу на шее и ключицах, оставляя следы. Когда прижимается к нему так сильно, что воздуха между телами не остается. Когда пальцы впиваются в упругие ягодицы. Понадобилось довольно много времени, чтобы изучить тела любимых людей. Поначалу Намджун даже дышать боялся, не то что действовать. Он скорее принимал все, что парни могли и хотели ему дать. Не проявлял инициативы, чувствуя, что не готов. И лишь постепенно начал открываться, смелеть. Но сейчас все по-другому. Он знает, что сделать, где приласкать, чтобы Чонгука размазало от удовольствия. Покрывает поцелуями шею, пока пальцы подбираются к затвердевшим соскам. Сжимают чувствительные вершинки, дразнят короткими ногтями, слегка царапая. А Чонгука выгибает от раскатывающегося по телу возбуждения. Нетерпеливо он расстегивает рубашку и стягивает ее, желая чувствовать Намджуна кожа к коже. Шумно выдыхает, когда чужое колено протискивается между его бедер и ощутимо давит на пах. — Черт, — шипит Намджун, чувствуя, что еще немного и уже не сможет остановиться. Он с ума сходит от такого Чонгука — податливого и жадного. Разворачивает его и прижимает к стене, впиваясь губами в кожу на шее под линией роста волос. Прикусывает и тут же зализывает это место, срывая протяжный стон. Прокладывает дорожку из поцелуев вдоль позвоночника, пока руки стаскивают мокрые шорты, обнажая упругие ягодицы. Опускается на колени, выцеловывая поясницу и соблазнительные ямочки на ней. Мнет в ладонях аппетитные половинки, целует кожу, чуть прикусывает. А после разводит в стороны, открывая великолепный вид на узкую дырочку. У Намджуна голова кружится от этой красоты! Он проводит языком по чувствительной коже и не может сдержать довольной улыбки. У Чонгука едва ли коленки не подкашиваются, пока Намджун вылизывает промежность и проталкивает кончик языка внутрь. Он скребет ногтями по стене, прижимается сильнее грудью, прогибаясь и отставляя попку. Раскрывается сильнее, подставляясь под ласки, и требует большего. Шипит, когда мокрый от слюны палец неглубоко проникает, растягивая мышцы. Расслабляется, впуская его глубже и толкается бедрами назад. — Не спеши, малыш, — просит Намджун и слегка прикусывает ягодицу, но увещевания не помогают. — Я хочу, — выдыхает Чонгук, сильнее прогибаясь в пояснице. — Пожалуйста, прямо сейчас! — Черт, — ругается чуть слышно Намджун, потому что перед глазами от хриплого голоса пляшут цветные пятна. Он резко поднимается, отчего в голове шумит, и приказывает: — Не шевелись! Бросается в ванную и буквально через секунду возвращается с баллончиком смазки. Чонгук нетерпеливо переминается с ноги на ногу, но с места не двигается. Покорно ждет, пока Намджун одной рукой приспускает свои шорты, оставляя их болтаться на бедрах, а пальцами второй, скользкими от лубриканта, растягивает его. Проходится по плечу, прихватывая зубами кожу, и от этого мурашки толпами бегут вдоль позвоночника, заставляя Чонгука задыхаться от возбуждения. — Намджун-а, — буквально умоляет, потому что ждать больше не может. Хочется почувствовать, как чужая плоть растягивает его, заполняет. — Еще немного, малыш, — хрипло шепчет в самое ухо и проталкивает еще один палец. — Да хватит уже, — раздраженно. — Что ты возишься со мной, как с девственником? Намджун лишь усмехается. Он все еще помнит, как впервые был сверху с ним. Все тело словно парализовало от осознания, что он у Чонгука первый. До той ночи он бывал исключительно в активной роли и вдруг захотел быть снизу. И Намджун прекрасно понимал всю ответственность. Спасибо Чимину. Благодаря его стараниям Чонгук завелся до такой степени, что тело приобрело податливость и не сопротивлялось. Но с тех пор прошло уже несколько месяцев и они перепробовали, казалось, все. Изучали свои тела и тела друг друга заново, как будто до этого и не знали ничего о близости. Делали новые открытия собственной чувственности и расширяли границы желаемого. И сейчас Намджун знал, что нужно людям, которых он любил безгранично. Чонгук протяжно стонет, когда возбужденная плоть заполняет его одним плавным движением. Выжидает пару секунд, позволяя себе привыкнуть, и толкается бедрами назад, требуя большего. Намджун закусывает нижнюю губу, чуть сбивая возбуждение, и начинает двигаться резко и размашисто. Выходит почти полностью и снова врывается до упора. Перехватывает Чонгука поперек талии, плотно прижимая к себе, и ускоряется. Вбивается в дрожащее тело, чувствуя, как возбуждение нарастает. Чонгука трясет. Он едва стоит на ногах. По спине лениво ползут прозрачные капельки, и Намджун, не сдерживаясь, проводит плашмя языком, слизывая их. Хватает всего нескольких минут. Чонгук кончает, так и не притронувшись к себе, а Намджун догоняет его спустя несколько размашистых толчков. Утыкается лбом во влажные волосы на затылке и дышит так, будто пробежал марафон. — Как раз собирался в душ, чтобы смыть соль, — хихикает Чонгук, оборачиваясь и получает легкий поцелуй в искусанные губы. Намджун задерживается в ванной чуть дольше, а когда входит в спальню, сердце замирает от накатившей нежности. Чонгук лежит на боку возле Чимина и лениво водит кончиком указательного пальца по его спине, вырисовывая причудливые узоры. Наклоняется и оставляет нежный поцелуй между лопатками, отчего Чимин прогибается в спине, издавая чуть слышный стон. Он уже проснулся, но все еще теплый и разнеженный после дневного сна. Однако тело само откликается на ласки. И Намджун не может оставаться в стороне. Опускается по другую от Чимина сторону и мягко целует в плечо, а когда тот протягивает к нему руку, переплетает свои пальцы с чужими. На фоне требовательного и немного резкого Чонгука, Чимин, как котенок. Его хочется окутать заботой и лаской. Хочется любить его долго и неторопливо, топить в нежности. И оба, Чонгук и Намджун, знают это. Они покрывают тело поцелуями. Прикосновения легкие, словно перышки. И Чимин тает в этом океане любви, которой окутывают его парни. Легко поддается, когда его переворачивают на спину. Подставляет губы поцелуям Намджуна, а ладони Чонгука ласкают грудь и живот, спускаясь ниже. Чимин жмурится от удовольствия, когда теплые губы обхватывают его член. Чуть подкидывает бедра, входя глубже, пока язык Намджуна ласкает его рот. Патокой растекается под чужими ладонями. Каждое прикосновение — как солнечный лучик, согревающий теплом. Поцелуй — легкий шелест ветра, мягкий и нежный, вызывающий трепет. — Иди ко мне, котёнок, — шепчет Чонгук, усаживаясь в изголовье кровати и опираясь спиной на подушки. Тянет Чимина выше, буквально укладывая на себя. Разводит широко его ноги своими, согнутыми в коленях, открывая доступ Намджуну. Чуть прикусывает мочку уха, когда первый палец проникает в разнеженное тело. Находит темные вершинки сосков. Слегка потирает их, зажимая между большим и указательным пальцами. При этом не забывает шептать на ухо охрипшим голосом. Восхищается красотой Чимина и в сотый раз говорит, как сильно любит. Они любят. Ласкает ладонями грудь и живот Чимина, пока Намджун медленно заполняет его собой. Входит плавно, чуть толкаясь вперед. Не сводит взгляда с любимого лица, пристально следя за сменой эмоций. С Чимином нельзя резко и грубо. Нет! С ним нужно обращаться осторожно, словно он сотворен из хрупкого стекла. И на Чимина Намджун и Чонгук изливают всю нерастраченную нежность, которой не делятся друг с другом. Топят его в ласке, пока тот не забывается в охватывающем его возбуждении. Намджун улавливает этот момент, но не торопится. Сегодня ему хочется большего. Он переводит взгляд на Чонгука, который заботливо стирает капельку пота, скатившуюся по виску Чимина, и зовет его по имени. Тот реагирует не сразу, поглощенный заботой об их хрупком мальчике. А когда Намджун зовет его во второй раз, поднимает взгляд и теряется в глубоких карих озерах. — Я хочу тебя, — робко, на выдохе. — Но… — тянет было Чонгук, но Намджун перебивает его. — Хочу почувствовать тебя в себе. — Переводит взгляд на удивленно притихшего Чимина. — Ты ведь не против, котёнок? — спрашивает, а когда тот лишь улыбается в ответ, снова смотрит на Чонгука. Он опешивший, растерянный, но во взгляде сквозит нечто новое, чего раньше там не было. Благодарность за доверие, о котором он не осмеливался просить. И это именно то, чего недоставало, чтобы границы между ними стерлись окончательно. Чтобы они открылись друг перед другом. Чонгук больше не спрашивает ничего, не позволяет своим сомнениям взять верх. Осторожно выбирается из-под Чимина, оставляя еще один поцелуй на влажном виске. Опускается на колени позади Намджуна и целует в плечо. Чужое тело легко принимает его - Намджун готовился, потому что знал, чего хочет. И Чонгук, войдя до конца, выдыхает, утыкаясь лбом между лопатками. Как же хорошо! Грудь распирает от безграничного счастья. А эмоции настолько сильные, что глаза подозрительно щиплет. Они двигаются в унисон, как единое целое. И впервые за минувшие месяцы испытывают нечто, намного более сильное, нежели просто счастье. Восторг, эйфория. Словно вселенная сжимается до размеров небольшой спальни в бунгало на берегу бескрайнего моря. Позже, когда вечер опустится на землю мягкой синевой, они будут лежать, переплетённые руками и ногами, укрытые лёгким пледом. В открытое окно будут просачиваться ароматы моря, а волны — лениво шептать о чем-то своём. И не нужны будут слова. Все самое важное уже сказано и сделано. Намджун проведет ладонью по спине Чимина, встретит взгляд Чонгука, спокойный и довольный. И вдруг осознает, что впервые у него не будет ни единого вопроса к жизни. Всё на своих местах. Всё правильно. Всё — любовь…
