Retinere

Retinere (лат.) — удерживать, помнить, не отпускать.

Память, что сидит в теле. Голос, что не уходит из мыслей.

Хранить внутри. Как боль. Как нежность.

Ян не знает, сколько времени провёл в камере один. Ему даже удается задремать, когда раздаётся резкий щелчок замка и в фуру входит генерал. Вид у него — как перед бурей: напряжённый, сосредоточенный, красноречивее любых слов. Заметив бывшего друга за прутьями решётки, Дмитрий молча закрывает за собой дверь и медленно подходит ближе. Скрещивает руки на груди в своём привычном жесте. — Какого хрена ты натворил? Ян в ответ чуть улыбается и лениво разваливается на койке. — Присматривал за нашим единственным криптографом. Было бы обидно, если бы с ней что-то случилось. — С ней разберёмся потом. Почему ты ничего не сказал? — Нужно было действовать быстро. Не до твоих лекций о моей безрассудности. Я их и так помню наизусть. Взгляд Дмитрия — жёсткий, прямой, не терпящий возражений. Тот самый, который когда-то умел пугать. Но Ян давно к нему привык. — Больше никогда так не делай. Всегда ставь меня в известность, всегда будь рядом. Не обманывай, не рискуй, не исчезай. Слова не вяжутся с тем, к чему он привык. В них как будто бы есть беспокойство. И забота. Ян легко встаёт и подходит к прутьям, обхватывая их пальцами, едва не касаясь ладони генерала. Рука Дмитрия ложится на соседние прутья. Близко, но всё равно на расстоянии. Ян внимательно изучает хмурое лицо. — Вот тебе не всё равно, генерал. Или всё никак не можешь смириться, что потерял надо мной контроль? Тяжёлый взгляд давит, как гиря на грудной клетке. Но Ян не отводит глаз. Слишком много лет они играют в эту игру, чтобы он так легко сдался. Улыбка дерзкая, почти вызывающая. Но в следующую секунду он хочет её стереть сам. Голос Дмитрия звучит тихо, почти шёпотом. Но ударяет точно в солнечное сплетение: — Если бы я исчез, не сказав тебе ни слова, ты бы почувствовал что-нибудь? Ян судорожно роется внутри себя, пытаясь нащупать злость, которую годами лелеял. Ненависть, боль, предательство — всё, чем жил после той ночи. Хочется бросить в него что-то резкое. Жестокое. Настоящее. Рассказать, как по ночам его до сих пор преследуют глаза, полные ненависти. Как он мечтал больше никогда его не видеть. И как в этой мечте было больше боли, чем в любой пытке. И всё это — правда. Но и ложь одновременно. Ответ рвётся сквозь шум генераторов, слабым, почти не слышным шёпотом: — Да. Иступляющую боль и пустоту, которые ничем не заглушить. Глаза Дмитрия распахиваются в изумлении, а пальцы невольно скользят к его руке, но Ян делает шаг назад от прутьев. Генерал проводит по ним рукой и криво усмехается. — Думал, если увижу тебя снова, сам закрою в клетке. Чтобы ты никуда больше не сбегал. Кто бы мог подумать, что иногда мечты могут сбываться так быстро. — Я учился жертвовать собой у тебя. Так что в моих мечтах ты бы сидел рядом. А то и хуже. Снова — тот взгляд. Сверлящий. Как будто хочет докопаться до каждой несказанной мысли. До каждой эмоции, которую Ян пытается скрыть за ухмылкой. Между ними — хрупкий лёд, готовый треснуть в любую секунду. Ни подойти. Ни разойтись. Во рту пересыхает от напряжения. Ян оглядывается, замечает графин на столе. Дмитрий улавливает его взгляд. — Хочешь пить? Я принесу. Взяв заклеенный скотчем сосуд, он возвращается к решётке и открывает её. Заходит внутрь, подносит графин к губам успевшего сесть мужчины. Ян поднимает закованные в наручники руки и с жадностью принимается пить. Свет гаснет резко, как выстрел. Щелчок замка пронзает тишину, будто щёлкнул затвор. Ян дёргается, плеск воды — и вот он уже в темноте, холодный, мокрый, как после падения в прорубь. — Что случилось? — Ночью система энергообеспечения переходит в сберегательный режим. Мы так и не смогли отключить эту функцию на старых моделях фур. — А замок? Я слышал, как он повернулся. — Закрывается и открывается автоматически. Мы заперты тут до утра. — Как удобно. И мы здесь только вдвоём до утра. Если бы я не знал тебя так хорошо, то решил бы, что ты это подстроил, генерал. Ян пытается зацепить его, чтобы скрыть свою реакцию на произошедшее. На то, как простые звуки возвращают его в ту ночь. Ничто уже не вытравит её из памяти. Боится ли он Дмитрия? И да, и нет. Но показаться уязвимым перед ним однозначно не хочет. Он пытается стянуть намокшую одежду — пусть лучше болтается на наручниках, пока не просохнет, чем так — но застревает в вороте самым нелепым образом. Генерал помогает избавиться от досадной помехи, просто разрывая её. Ян хочет сообщить, что мужчина только и ждал удобного повода, чтобы разорвать на нём одежду, но замечает, как тот скользит взглядом по его перебинтованному торсу, а затем резко отводит взгляд. Это оставляет горький осадок и напрочь отбивает желание иронично обвинять генерала в чём-то непристойном. — Воды больше не осталось… Дмитрий пытается заполнить образовавшуюся паузу, но получается неловко. Тогда он стремительно пересекает помещение, чтобы вернуть ненужный графин на его место. От порыва воздуха кожа Яна покрывается мурашками. Он ёрзает на койке, чувствуя, что бинты тоже промокли и понимает, что снимать их в наручниках будет не очень удобно. — Давай руки. Сниму наручники, чтобы ты мог переодеться и нормально поспать. Стоит Дмитрию подойти ближе, как рация в его кармане сердито шипит: Донован передает, что проект проверен и готов к транспортировке к разлому. А Яна и Лэйн приказано освободить из-под стражи. — Как вовремя, — выдыхает он. Подняв руки Яна, генерал опускает ладонь в карман в попытке достать что-то, но резко останавливается, словно вспоминает о чём-то. Смотрит сердито на мужчину, будто это его вина. — Донован не отдавала мне ключ. Она оставила его где-то здесь? — Не знаю, я не обратил внимание. Может, поискать на столе? Дмитрий осматривает все места, какие только возможно, но это не приносит результата. Развернувшись к камере, он видит сидящего на кровати и нарочито расслабленно наблюдающего за ним Яна, неспешно распутывающего узелок бинтов на руке. — Что такое? Я же молчал. — Вот именно. Готов поспорить, ты знал, что я ничего не найду. — Мог бы найти что-то другое. Я-то откуда знаю. Зато теперь тебе на пять минут меньше терпеть моё общество в абсолютном безделье. Разматывая пальцы, Ян говорит спокойно и тихо, делая паузы, когда нужно помочь себе зубами. Он пересел вполоборота к нему, прикрывая своё занятие, но не забывая проверять, наблюдает ли Дмитрий. Взгляд генерала снова проходится по его крепкому торсу, скользит по рельефу рук, уже освобожденных от бинтов. Ян пытается справиться с бинтом на животе, но тот повязан странно и разматывается не как обычно. Наручники мешают, и он дергает его несколько раз, но тот лишь затягивается сильнее. — Зря попросил врача помочь… Что за шибари он устроил? Дмитрий фыркает и возвращается к железной койке. Садится рядом и перехватывает полоски ткани. Взявшись за бинты, он достаёт один из-под другого и без труда разматывает. Яну приходится поднять руки над головой, чтобы ему было удобнее. — Только крюка в потолке не хватает, — бормочет он, глядя наверх на свои запястья. Генерал не комментирует. Заканчивает разматывать этот бинт, а следом тот, что идёт через плечо. Справившись и с ним, он отстраняется. Ян принимается снимать пластырь, оставшийся на плече. Дмитрий замечает скобы, на которые не обратил внимание в первый раз, когда увидел Яна в таком виде. Затем фиолетовую кожу, небрежно пришитую к белой. Склонив голову, Ян исподлобья напряженно следит за ним. Его чёрные волосы скрывают глаза, чтобы ничего не выдало его реакции. Чтобы никто не узнал, как больно по нему бьёт брезгливое отвращение на лице бывшего друга. Но сегодня его там нет. Взгляд Дмитрия не читаем. Он тянет руку и поворачивает голову Яна, открыв шею. Отводит в сторону прядь изрядно отросших черных волос и проводит по скобам пальцем. По телу пробегают мурашки от этого жеста. — Дрожишь. Замёрз? Услышав очевидную ложь, Дмитрий снова касается его шеи — кожа ледяная. От горячего прикосновения Ян вздрагивает и хватается за его ладонь, отстраняя от себя. Высвободив руку, генерал тянет за цепь, поднимая наручники так же, как он делал это сам, пока мужчина помогал ему. Но теперь Ян не контролирует ситуацию и легкая искра азарта разгорается у него внутри. Дмитрий слегка отклоняется, оценивая открывающийся вид. — Ты неплохо выглядишь в них. На душе сразу спокойнее. Может, одолжить их у профессора? Улыбнувшись, он отпускает его руки и одним ловким движением стягивает с себя кофту. Наблюдая, как мышцы перекатываются под его кожей, Ян сглатывает. Чтобы скрыть неловкость, произносит: — Раньше у тебя были свои. Дмитрий игнорирует подначку. — Надень. Руки не пролезут, но всё равно станет теплее. Он подаётся ближе, желая натянуть свою кофту на Яна, но тот выставляет ладони, упираясь ему в пресс. Стоит подушечкам пальцев коснуться чужой кожи, как по телу пробегает разряд, когда он видит, как напрягаются мышцы под его руками. Голос почти не подводит, когда он ощетинивается в ответ на заботу: — Противно смотреть? Просто отвернись. Не строй из себя героя — тебе же легче будет. Дмитрий не отстраняется. Смотрит прямо в глаза, даже при тусклом освещении Ян это чувствует. Ладони всё ещё на его животе, и сейчас он благодарен, что ничего не ощущает. — Не хочу, чтобы ты заболел. Ты же знаешь, мне не холодно. — Просто ты никогда в этом не признаешься, — почти шепчет Ян. Его злит, что Дмитрий не отступает. Продолжает играть в благородство, хотя он ясно дал понять — ему это не нужно. Ян резко поднимается: между ними остаются считанные сантиметры. Ладонями скользит вверх по груди, к плечу, по руке — до самой кисти. Раскрывает его пальцы, заставляя отпустить кофту. Он по-прежнему ничего не чувствует, но с такого расстояния замечает мурашки на груди и шее генерала. — Твоё тело честнее слов. Ян задумчиво проводит пальцами по длинному шраму на плече. Рубцы тянутся от груди к спине. — Не надо, — выдыхает Дмитрий, накрывая его руку своей. — Я тоже не хочу, чтобы ты заболел. В конце концов, ты не запатентовал право заботиться о других. Коснувшись губами костяшек его пальцев, Ян обжигает их горячим дыханием. Дмитрий вздрагивает. Ян почти с облегчением ждёт, когда тот оттолкнёт его. Когда этот странный момент разрушится, и они разлетятся по углам этой клетки — зализывать раны и сгорать от неловкости. Потому что если этого не произойдёт — если ему хоть на миг позволено снова касаться этого человека как раньше — все стены, выстроенные за эти годы, падут. Но никакого толчка не происходит. Наоборот. Дмитрий кладёт ладонь ему на плечо, прямо поверх уродливой заплатки, а потом, коснувшись скулы, заправляет непослушную прядь волос за ухо. — Я буду в порядке. А вот ты можешь простудиться. Он пытается отвлечь — этой внезапной нежностью, этой заботой, этим "конструктивом", в который всегда уходит, чтобы не чувствовать. Ян уже не помнит, с чего начался спор. Мог бы просто забрать чёртову кофту и оставить его мёрзнуть. Разве ему должно быть дело? Но сейчас плевать на кофту и на всё остальное. Ян хочет понять — что изменилось. Почему в стене между ними вдруг появилась брешь. Он целует его снова. Дольше. Увереннее. Тащит его руку вместе со своими ниже, открывая шрам, и касается его губами. Дмитрий громко сглатывает — всё это медленно перерастает в нечто большее, опасное. Он разжимает пальцы и больше не касается Яна. Борясь с собой, губами, почти беззвучно, он снова просит: — Не надо. Словно это он — раненый, а каждое прикосновение Яна причиняет боль. Словно не может вырваться из этой паутины сам и ждёт, что другой порвёт её за него. Чтобы снять с себя вину. Ян злится. Видит, как Дмитрию претит сама мысль прикасаться к нему здесь, в этой камере. С кожей отродий на теле. Со шрамом на лице. Он оставляет смазанный поцелуй на щеке. Их обнажённая кожа соприкасается, и он позволяет себе задержаться в этой позе — компенсируя тактильную пустоту. Ладонь Дмитрия скользит по его щеке, по уху, зарывается в волосы. Ян почти физически слышит, как в нём что-то меняется. В этом жесте — столько неконтролируемой страсти, что ему хочется упасть к ногам мужчины, выполнить любую просьбу. Как раньше. Два слова, что царапают изнутри. Что пронзают обоих. По Дмитрию видно: его убивает мысль, что он вдруг не сможет сказать “нет”. Что желание завладеть Яном — ещё хоть раз — готово потеснить все принципы, выстраиваемые годами. Напряжение — густое, звенящее. Всё, как всегда: ни шагу назад, ни навстречу. Яну почти физически больно. Он уже видит, как Дмитрий вот-вот взорвётся — резкими словами, ударами по самым слабым местам. Растопчет всё, что когда-то было между ними, только чтобы подчеркнуть, насколько это теперь нереально. Такова реальность. Такие у них теперь отношения. Яну хочется вырвать глупое сердце и кинуть к его ногам. Вот что нужно было сделать — убрать чувствительность в нём, а не в его руках. Мгновение — вечность. А потом Дмитрий ломается. Он ведёт пальцами по линии челюсти, чуть приподнимая подбородок, и целует его в открывшуюся шею. Касается позвоночника, заставляя прильнуть ближе. Ян прикрывает глаза, забыв, как дышать. Наверное, Дмитрий всё-таки отправил его в нокаут, и всё это — галлюцинация. Генерал наступает, пока Ян не упирается спиной в решётку. От ледяного металла он вздрагивает, выгибается навстречу горячему телу. Дмитрий заводит его руки вверх и прижимает всем телом обратно. Шепчет в ухо: — Тебе следовало взять мою кофту. — И пропустить такое демонстративное наказание? Ни за что. Его рука скользит вниз — по рёбрам, к животу и бёдрам. Он целует его за ухом, затем касается губ… медленно, глубоко, тягуче. От желания Дмитрий тяжело дышит. Их тела соприкасаются. Ян ощущает его пресс, чувствует габариты — родные. Желанные. Высвободившись из захвата и закинув сцепленные наручниками руки ему за голову, Ян тянется ближе, притягивает Дмитрия за шею. Прижимается всем телом, каждой клеточкой. — Раньше у тебя не было такой колючей щетины. — Как-то не представилась возможность должным образом подготовиться к твоему внезапному возвращению. Терпи. Ян отталкивается от решётки и теперь сам заставляет Дмитрия отступать — до тех пор, пока тот не упирается в койку и не садится. Он устраивается у него на коленях, заставляя откинуться. Руки упираются в его грудь. То, что он не может ими свободно пользоваться, только распаляет. Прогнувшись, Ян скользит ниже, ощущая под собой плоть. Стоит коснуться его члена, как пальцы Дмитрия, лежавшие на бёдрах, сжимают его сильнее. Ян двигает тазом вперёд, проходится по натянутой ткани своим стояком и сдавленно выдыхает. — Приятно осознавать, как сильно ты скучал. — Заткнись. — И то, что ты по-прежнему не любишь болтать в постели, тоже. Что бы ты там ни говорил, а я ценю постоянство. Дмитрий вздыхает. Неспешно гладит его бёдра. Но взгляд тёмный, затуманенный — желанием, тенями прошлого. Наконец, вопрос срывается с губ: — Ты никогда меня не отпустишь, да? — А ты хочешь, чтобы отпустил? — Это обман, Ян. Жизнь так не работает. Но… Я всё равно хочу, чтобы ты всегда принадлежал мне. В темноте им плохо видно друг друга, но ощущения всё компенсируют. Ян не слышит ничего, кроме биения сердца. Он склоняется ближе и выдыхает в его губы: — Докажи. Дмитрий сталкивает его с себя и помогает избавиться от остатков одежды. Ян опускает руки, проводит по натянутой ткани, а потом дёргает за молнию, высвобождая напряжение. Расстёгивает брюки и нетерпеливо скидывает их, проводит пальцами по выпирающему члену — сквозь ткань белья. — Не руками. Ян выдыхает смешок: — Старые привычки не меняются, да? Он медленно опускается на колени в кучу разбросанной ими одежды. Трётся здоровой щекой о внутреннюю поверхность бедра, а потом, качнувшись выше, — о член. Лижет поверх ткани, демонстративно, с наслаждением ощущая дрожь, пробегающую по телу. От того, как Дмитрий чуть подаётся вперёд — почти незаметно. Наручники мешают, но он готов терпеть любые неудобства. Ян цепляет зубами резинку боксеров и тянет их вниз. С мстительной мыслью: было бы неплохо просто разорвать их — в отместку за любимую безрукавку. Генерал приподнимается, облегчая задачу. Полулежит, опираясь на локти, и не сводит с него глаз. Кажется, даже не моргает — будто боится, что мираж исчезнет, стоит только прикрыть веки. Ян вдруг тушуется. Всё это было так давно. До того, как он стал... таким. Дмитрий чувствует перемену. — Ты напряжён. Не нужно себя заставлять. Но Ян не даёт себе подняться. Касается губами головки. Лижет на пробу и легко выдыхает, грустно улыбаясь: — Не думал, что когда-нибудь буду жалеть о руках так сильно, как сейчас. Я словно не касаюсь тебя. Не чувствую, как напрягаются твои мышцы под моими пальцами. Не ощущаю мурашек. Он отбрасывает эту мысль и все сомнения. Сейчас он может получить более честную реакцию — по прерывистому дыханию Дмитрия, по тому, как тот вздрагивает, когда он вылизывает его, дразня языком. А потом наконец втягивает головку в рот. Двигается в собственном ритме, с каждым разом заглатывая всё глубже. Он не видит выражения лица Дмитрия, но слышит, как царапают матрас пальцы, как тяжело вздымается грудь — и понимает: мышечная память его не подвела. Когда генерал выдыхает «иди сюда», Ян вновь ластится щекой к его бедру — на этот раз другой, холодной, — вызывая лёгкую дрожь при контакте с металлическими скобами. Затем — развязно лижет от основания члена до самого пупка, обжигая горячим дыханием. Он замирает — воздух охлаждает разгоряченную кожу, создавая нужный контраст. Ян поднимается выше, оставляя влажные следы поцелуев. Его губы касаются шрама на рёбрах. Мгновение — и зубы смыкаются на рубце, едва оттягивая кожу. Дмитрий сжимает пальцы, цепляясь за плечи мужчины. — Ян… Ему хочется зарыться руками в тёмные, как крыло ворона, волосы — но Ян уже разжимает зубы и целует место укуса. Дмитрий вздрагивает и тянет его к себе, и Ян нависает над ним, ловя тяжёлое дыхание губами. Ладони генерала скользят по бёдрам, по ягодицам, по бокам — выше. Он смотрит прямо в глаза. Шершавые, горячие пальцы сжимают чувствительные соски. Ян откидывается немного назад, отдаваясь ощущениям. Рука Дмитрия опускается ниже — и вдруг сжимает их разгорячённую плоть вместе. Ещё миг — и он скользит по ним ладонью, вызывая жаркую, сладкую волну, пробегающую вдоль позвоночника. Когда нужный ритм найден, Ян цепляет один из бинтов, валяющихся на матрасе и накидывает генералу на шею, прижимая его ближе и утягивая в поцелуй. Влажный, дерзкий, будто оба хотят доказать что-то друг другу языками. Дмитрий вжимается в него так, будто собирается стереть границы, впитать его дыхание и выжечь след изнутри. Ян стонет ему в рот, вцепившись в бинт до побелевших пальцев, будто боится — нет, хочет, — чтобы его полностью поглотили. Когда дыхания перестаёт хватать, Дмитрий отстраняется и проводит рукой по его щеке, рваному шраму, очерчивая каждый его миллиметр, скользит по губам. Ян с готовностью целует его пальцы, один за другим, а затем ловит их, обвивает языком, увлажняя тёплой слюной. Он быстро понимает, к чему это. Он вылизывает их, глубоко, с влажным звуком, Дмитрий всё ещё дрочит им, и Ян не выдерживает — издаёт глухой стон и подаётся ближе. Мужчина смотрит на него снизу вверх, не вынимая пальцы из его рта, и в этом взгляде столько хищной нежности, что у него перехватывает горло. Наконец, Дмитрий решает, что хватит, оглаживает ягодицы Яна, медленно, почти лениво. А потом — без предупреждения — один палец требовательно давит на вход и скользит внутрь. Ян выгибается, но не отталкивает — наоборот, подаётся к нему, сжимая руки в кулаки. Они снова на шее Дмитрия из-за дурацких наручников. И он едва сдерживается, чтобы не запустить пальцы в тёмные волосы генерала. Тот смотрит на него внимательно, будто спрашивает: «Ты уверен?». Ян отвечает только стоном, выгибаясь, двигаясь навстречу. Словно боится, что Дмитрий передумает. Второй палец генерал добавляет уже смелее, глубже. Чувствует, как мышцы подрагивают, но принимают его. — Хватит, — просит Ян хрипло. — Я хочу тебя. Сейчас. Дмитрий скользит пальцами ещё раз, чуть глубже, чуть грубее. Ян подаётся вперёд, утыкаясь лбом в его плечо. Его дыхание становится резким. Генерал убирает руку, придерживает его за талию и помогает направиться. Делает несколько осторожных движений, а затем Ян выгибается и медленно опускается ниже. От ощущения болезненной заполненности внутри у него спирает дыхание. Накрыв губы Дмитрия своими, чтобы тот не смел возражать, он несколько раз подмахивает бёдрами, позволяя ему проникнуть глубже. Вдруг мужчина резко поднимает таз, и Ян ощущает приятную, болезненно-острую волну дрожи, прошедшую по телу. Генерал прижимает его к себе, не позволяя шевелиться, давая время привыкнуть. Тогда он начинает ёрзать и шепчет тому в самое ухо: — Ты можешь быть грубее. Дай мне почувствовать твою злость. — Это не то чувство, которое я к тебе испытываю. — Не верю. Я позволил себе сбежать в никуда, не дав ни единого намёка о том, вернусь ли. Я нарвался на неприятности и заставил тебя принимать самое тяжелое решение в твоей жизни. Я выжил. Я изменился. Я зашит кожей отродий. Я - бельмо у тебя на глазу. Я провёл несколько ночей в комнате Лэйн, чтобы позлить тебя, и у меня это получилось. Вот здесь… Ян тычет пальцем ему в грудь. — У тебя много-много ненависти, которую, смешав со страстью, я хочу ощутить на себе. Иначе она никогда не перестанет тебя отравлять. — Мы едва подготовили тебя, — Дмитрий ещё сопротивляется, но Ян уже знает, что победил. Он хочет видеть настоящие эмоции и не собирается соглашаться на меньшее. Если бы ему был нужен только секс, он бы нашёл, где развлечься. Но ему нужен был Дмитрий. Его Дмитрий. — Со мной тебе не нужно думать об этом. Сейчас не нужно. Я хочу, чтобы ты просто брал. На лице генерала играют желваки. Грубо сжав руки на его талии, он поднимает Яна, скидывает на матрас и кладёт под себя. Тот пытается устроиться удобнее, чтобы грубая поверхность меньше соприкасалась с нежной головкой члена, но рука Дмитрия давит на поясницу, фиксируя его на месте. Он кусает и зализывает его шею и плечи. Прислоняется сзади, трётся членом между ягодиц, дразня. Затем рывком ставит на колени, вынуждая прогнуться, поднимая таз выше. Ян чувствует давление горячей плоти сзади, а потом Дмитрий делает первый толчок вперёд. Касаясь губами лопатки, он поцелуем забирает боль, чтобы тут же укусить его за другую. Второй толчок грубее и отрывистее, как и все последующие. Рваными движениями генерал вбивается в Яна и обладает им. Удары чужих бедер о ягодицы становятся сильнее. От шлепков кожа пылает. Опёршись на кровать одной рукой, другой генерал сжимает его член, продолжая вбиваться в тело. Иногда замедляется, и тогда Ян чувствует прикосновения его губ на своих плечах и лопатках. Ян не сдерживает стонов, а в очередную короткую передышку хрипло смеётся: — Ты никогда не скрывал, как сильно хочешь подчинить меня, да? — А ты был не против подчиняться. Дмитрий убирает руку с члена и зарывается в его волосы, натягивая их и заставляя приподнять голову. Хватая ртом воздух, Ян улыбается. Скобы звенят особенно громко. Голос срывается от глубоких толчков. — Но ты делаешь то, что хочу я, генерал. Склонившись к его уху, Дмитрий шепчет: — Потому что ты всегда хотел быть подо мной, Ян. Навалившись сильнее, Дмитрий прижимает его всем телом к матрасу. Он тянет со своей шеи бинт и накидывает его на Яна. Перехватывает его зубами и натягивает, дозируя ему воздух. Затем сгибает ногу в колене и делает грубый толчок. Одна его рука ложится на сцепленные наручниками ладони. Другая опускается на талию и притягивает ближе, заставляя принять его так глубоко, как он только может. Генерал кусает его за плечо, а затем проводит по нему языком. Ян чувствует, как тело Дмитрия напрягается. Как ладонь опускается ему на затылок и вжимает лицом в матрас. Двигается быстрее, больше не тратя силы на слова. Воздуха не хватает, Ян задыхается, ловя какое-то невероятно острое наслаждение от происходящего. Отпустив его голову, Дмитрий возвращает ладонь на член Яна, подстраивая движения под свои толчки. Яну хочется оттянуть подступающий пик, но тело окатывает волной сладкой, почти растворяющей неги. Дмитрий сильнее натягивает бинт на его горле — до мушек перед глазами — а потом резко отпускает. Ян вцепляется в матрас и стонет, протяжно, низко, будто из самого нутра. Его накрывает — он выплёскивается в чужую ладонь, не в силах больше сдерживать себя. Генерал, привстав, опирается руками по обе стороны от него, наращивая темп. Ян выгибается навстречу, стараясь подарить ему ещё больше ощущений. От этого мужчина сдавленно выдыхает, почти срываясь, а затем резко выходит из него. По пояснице разливается тёплая, густая жидкость. Дмитрий всё ещё нависает над ним, не позволяя подняться. Прижимает к матрасу и, подняв с пола разорванную безрукавку, осторожно вытирает кожу и пальцы. Встав, он надевает бельё, затем штаны, и присаживается напротив Яна на колени. Смотрит на него, молча, будто в первый раз. — Ты… в порядке? — Спроси меня завтра, — улыбается Ян, утомлённо, но с теплом. Он тянется за своими брюками, но Дмитрий отодвигает их в сторону и почти шёпотом произносит: — Полежи так ещё немного. Хочу запомнить тебя таким. Ян давно не видел в его взгляде столько тепла. Заворожённости. Он не отвечает, просто подаётся ближе, проводит пальцами по щеке мужчины, зарывается в его волосы. Дмитрий накрывает его ладонь своей, и на короткое, хрупкое мгновение их пальцы переплетаются. Потом генерал помогает ему натянуть брюки, всё-таки накидывает на него свою кофту и ложится рядом. Сгребает в объятия, придерживая, как можно ближе. Ян, скованный наручниками, не может ответить на прикосновение — но всё равно ощущает это объятие до самой глубины. Тепло чужих рук действует успокаивающе. Он дышит ровнее, веки тяжелеют. И вскоре Ян начинает клевать носом — позволяя себе немного покоя, впервые за долгое время.